Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Истоки, Страница 2

Алданов Марк Александрович - Истоки


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Лизой. "Посмотрим, каков этот Василианц? "Весьма и весьма", кажется, должен это дело понимать". Пока Черняков умывался и одевался, мысль у него все приятно возвращалась к обеду, с разлитым по бокалам ледяным вином. - "...Ах, как мило, что вы приехали!" - "Лиза, мог ли я не приехать, получив такую телеграмму! Вы воспользовались королевским правом сделать человека счастливым. И представьте себе, в тот самый час, когда вы мне послали эту телеграмму, в шесть двадцать, минута в минуту, я принял решение выехать к вам! Вот как это было. Я ехал верхом из Храма воздуха"... - "Разве вы ездите верхом, Черняков?" - "Да, я очень люблю сей вид спорта, он один не смешон, когда человеку четвертый десяток... Но умоляю вас, не называйте меня "Черняков"! И неужели вам не совестно было написать "жму руку"? Это одно чуть меня резнуло в вашей чудесной телеграмме"...
  Он надел новый светлый костюм и спустился по лестнице бодрый, здоровый, осанистый, почти красивый. Швейцар почтительно ему поклонился и объяснил, как куда идти. На широкой, обсаженной деревьями улице были расположены старые длинные дворянские особняки, каждый со своим садом. "Есть что-то наивное и уютное в этих мезонинах и колоннах. Может, чему-то люди подражали или хотели подражать, а создали что-то свое, чего нигде в мире нет и что, хоть убей меня, милее мне всяких там ренессансов... И главное именно эта ширь, то, что у нас всегда было везде, тогда как в каком-нибудь старом итальянском или французском городке прелесть и тоже уют, только другой - в скудости места, в тесноте", - думал он, любуясь залитой солнцем улицей.
  Было мало надежды на то, чтобы Елизавета Павловна оказалась дома в пятом часу дня. Тем не менее Михаил Яковлевич разыскал дом на Воронежской улице. Швейцара не было, на вопросы отвечала бестолковая глуховатая старуха. К изумлению Чернякова, она никакой Муравьевой в доме не знала. "Неужто на телеграфе перепутали? От Лизы впрочем станется, что она не знает номера своего дома!" - подумал Черняков. Он не сомневался, что на небольшом курорте тотчас встретит Лизу.
  Однако, ни в бюветке (здесь так называли здание вод), ни в Нижнем парке, о которых говорил швейцар гостиницы, Елизаветы Павловны не было. Михаил Яковлевич еще был весел и ему по-прежнему все нравилось в Липецке; но его настроение немного ухудшилось. "Я сам виноват, что не телеграфировал ей. Хотя, как же телеграмма могла дойти, если номер дома ошибочный?"
  Черняков остановился в некотором недоумении: куда же теперь идти? Он сел на скамейку и закурил папиросу. "Довольно глупая история!" На другом конце скамейки сидели два простолюдина, один старик, другой помоложе. Они бегло на него взглянули и продолжали разговор вполголоса. "Попробуем рассуждать логически: что она может делать в Липецке в шестом часу дня? что я делал бы на ее месте? Если ее в парке нет, значит она гуляет в лесу. Может быть, верхом ездит!" - радостно подумал Черняков, вспомнив, что теперь будет ездить с Лизой. "Да, это скорее всего..." Михаил Яковлевич вздрогнул, услышав фамилию Муравьева, и прислушался.
  - И вот пришел этот самый Муравьев в тюрьму к тому убийце, - рассказывал старик, - и говорит ему: "Ты мне должен сказать все, - знаешь ведь, я русский медведь!" - А тот ему в ответ: "Я тоже, говорит, белый медведь!" - и тут он такое показал, что тот ахнул. Что он, братец мой, ему показал, не знаю, врать не буду. Только тот сейчас прямо во дворец к самому царю. О чем они там судили да рядили, этого тоже я, понимаешь ты, знать не могу и не говорю. Подумал, посудил царь и дал ему шелковый шнурок, понимай мол. Значит, так оно выходит, что дело совсем не так просто, как ты, братец, говоришь. Мы люди темные, нам многое невдомек. А они все это как по-писаному, у них все как на ладони, - говорил старик, не обращая внимания на сидевшего рядом с ним барина. "Это, что же, о Муравьеве-Виленском и о Каракозове, что ли? Везде, везде одно и то же. Народная стихия поглощена мыслью о революции", - перевел на свой профессорский язык слышанное Михаил Яковлевич. При его враждебном отношении к революционерам, ему скорее должно было бы доставить ироническое удовольствие то, что простые люди ничего не понимали в революционном движении. Однако их разговор, напротив, вызвал у него неприятное и беспокойное чувство. Старик оглянулся на него, встал и сплюнул.
  - Что ж, если в кабачок, так пора, а?
  Михаил Яковлевич докурил папиросу и пошел дальше. На верандах особняков уютно обедали люди, перед ними стояли графинчики и бутылки. Черняков становился все грустнее. "Куда я тут поехал бы верхом? Скорее всего в эту сторону, там уже лес".
  Он опять вернулся в мыслях к разговору с Елизаветой Павловной. - "...Мы нехорошо с вами расстались в Петербурге, Лиза. Не скрою, я был задет за живое, я был оскорблен. Вы даже не сочли нужным сказать мне, куда вы едете. Я имел право сделать вывод, что вы боитесь, как бы я не поехал вслед за вами. Однако лгать не буду: этого вывода я не сделал. Сердце говорило мне, Лиза, что и вы - пусть в малой мере - разделяете мои чувства к вам... Или я ошибся? Тогда не томите, скажите сейчас! Вы молчите? Вы улыбаетесь? Ах, как я счастлив, Лиза! Вы не можете себе представить, как я был растерян, как я был несчастен в Кисловодске! Я не спал по ночам", - говорил Лизе Михаил Яковлевич. Ему самому было странно, что он заранее мысленно воспроизводит свой разговор с Лизой и даже восклицает: "ах, как я счастлив!" "В этом, конечно, при желании можно усмотреть что-то неприятное. Но что же делать, я так устроен. Может быть, профессорская привычка", - думал Черняков с неудовольствием. Людей встречалось уже гораздо меньше; по сторонам дороги на траве попадались группы веселой молодежи. "Верно тут пикники главное развлечение".
  Перед ним был вековой лес. Кроме дубов, берез и сосен, Черняков деревьев не различал. Лес казался ему особенно таинственным. "Вон до той поляны дойду и там немного отдохну..." Он не был утомлен, но в лежанье на траве было что-то по-сельскому праздничное и соблазнительное. Михаил Яковлевич пошел к тому, что ему издали казалось поляной, и все не мог дойти. Одно место сбоку от дороги, у уходившей вверх тропинки, было так волшебно освещено прорезавшими деревья косыми лучами солнца, что Черняков умилился почти до слез. Поднявшись по тропинке, он попробовал рукой траву, положил просмотренную бегло газету - воронежскую, малоинтересную, - и расположился в самой неудобной позе: ни лежа, ни сидя. "Ах, как хорошо! Наш брат, городской житель, может прожить всю жизнь, ничего этого и не заметив. Но почему здесь все так асимметрично и неправильно?" Действительно деревья росли неровно, ветки были кривые, корни горбами выдавались из-под земли. "Да, чудесно! И воздух просто божественный! Где уж Эмсам! И где морю!" Вдали опять был просвет. "А может быть, это оптический обман леса? Где ни сидишь, всегда кажется, будто дальше лучше и светлее! И не так ли это в жизни?" - подумал Михаил Яковлевич, довольный своим символом. "Какая это птица поет? Нет, не поет, а... Есть какой-то такой глагол, но я забыл, какой именно... Или это цикады?" Он имел самые смутные понятия о цикадах. "Кажется, какие-то крылатые насекомые? еще есть ли в России цикады? У нас в России, впрочем, все есть", - думал он, все больше радуясь тому, что родился в этой необъятной сказочной стране. "Да, я тогда решил, что без вас, Лиза, не могу жить, что надо сделать выводы, пора!.."
  Михаил Яковлевич вытащил часы, встал, стряхнул с себя приставшую веточку. "Кажется, не испачкался? Нет, трава сухая". Он хотел было взять с собой газету, но она была измята и прорвана. "Сюда. Я отсюда пришел", - подумал он и тем же быстрым шагом прошел по тропинке к дороге. "Да, пруд был там... Мимо этого оврага я проходил", - соображал Черняков, чувствуя себя, по детским воспоминаниям, Следопытом или Чингахгуком. "В самом деле, почему все в природе так асимметрично?.. Вот это раздвоившееся дерево!.. Еще пикничок, какой это по счету: пятый, шестой? Очень милый, уютный городок... А забавный этот приказ Петра, о котором говорил "весьма и весьма"... Но если сегодня за обедом все будет решено, то как быть? Сейчас ли нам ехать в Питер или посидеть еще? Пожалуй, лучше посидеть здесь, я ничего не имел бы против, - думал Михаил Яковлевич, по бессознательной связи вспомнив о больном Юрии Павловиче. - Приготовления можно сделать быстро, и в сентябре венчаться, как раз начало сезона... Молодцы ребята, и смотреть на них приятно. Один моложе другого, экие счастливцы!" В душе Михаил Яковлевич не считал раннюю юность самым счастливым временем своей жизни: в юности его угнетало отсутствие известности. Теперь он делал вид, будто завидует молодежи, больше потому, что так было принято. "Да, приятно на них смотреть... Этих я, кажется, уже видел, когда шел сюда", - думал Черняков, глядя на компанию, расположившуюся с кульками и бутылками шагах в тридцати от дороги.
  Человек двенадцать сидели на пнях, на обвалившемся дереве, или лежали, облокотившись, на траве. Стоял - спиной к Чернякову - лишь один белокурый молодой человек, державший в руке картуз и что-то рассказывавший другим. "И я бы сейчас выпил пивца, если холодное. Верно, он рассказывает что-то очень забавное... Все слушают, кроме той девочки", - думал рассеянно Михаил Яковлевич. Сидевшая на стволе дерева девица в сером платье, запрокинув назад голову, пила из горлышка бутылки. "Нет, не пиво. Должно быть, лимонад или квас, - сочувственно глядя на нее, решил Черняков. - Очень стройная, и платье какое милое". По одну сторону девушки сидел краснощекий юноша, лет девятнадцати на вид, а по другую - бородатый человек значительно старше. Девушка в сером платье отняла бутылку ото рта и передала ее юноше. "Быть не может!" - сказал вслух Черняков. Это была Елизавета Павловна.
  Он и подумать ни о чем не успел, но почувствовал, что случилось что-то неприятное. Михаил Яковлевич сорвался с места. Было неудобно и неприлично идти без приглашения на пикник незнакомых людей, однако он и об этом не успел подумать. Кто-то в компании поспешно вскочил и сделал знак говорившему. - "Д-да, нельзя простить, он в-виновен, он", - договорил, заикаясь, молодой человек; увидев знак, он тотчас замолчал и повернулся к подходившему Чернякову. Елизавета Павловна быстро поднялась и пошла навстречу Михаилу Яковлевичу. Другие участники пикника с неудовольствием смотрели на подходившего с сияющей улыбкой элегантного человека.
  - Вы? Как я рада! Когда вы приехали? - спросила Лиза, крепко пожимая ему руку и отходя с ним к дороге.
  - Часа два тому назад. Выехал, как только получил вашу телеграмму... Я так ей обрадовался... Это у вас пикник? Но, очевидно, телеграф перепутал ваш адрес, я был на Воронежской, вас там не знают. Какая-то старуха... Я знал, впрочем, что я вас встречу... У вас пикник, да? - бессвязно говорил Черняков.
  - Пикник. Вы где остановились?.. Это на Дворянской, да, я знаю. Вы уже обедали? Нет, так пообедайте... Конечно, один. И давайте, сегодня встретимся в Верхнем парке у бюветки в десять часов. Нет, обедать я не могу, сговорилась. Так ровно в десять, у бюветки. Вы знаете, где бюветка?
  - Знаю, но почему в десять? Почему не раньше?
  - Раньше я не могу. Вы ведь меня не предупредили. Значит, до скорого. И я страшно рада, что вы приехали, - сказала она и еще раз крепко пожала ему руку. Михаил Яковлевич неопределенно поклонился в сторону компании и пошел по дороге. Она вернулась к своим.
  "Что сей сон означает?" - растерянно опросил себя Черняков. Сначала он не мог понять, в чем дело, сообразил только тогда, когда их больше не было видно. Ему стало ясно, что это был не пикник, а революционное сборище. "Какое безобразие! Какое неслыханное безобразие!" - сказал он себе. Михаилу Яковлевичу было бы трудно объяснить, что именно он считает, безобразием, но в нем вдруг закипела злоба: против этих мальчишек, зачем-то собирающихся в лесу, очевидно что-то затевающих, против Лизы, которая в этом участвует и считает их разговоры более важными, чем разговор с ним, - даже против самого себя. "Я не должен был приезжать! Может быть, в самом деле все вздор? Но если она меня выписала так, я все ей скажу! Я скажу ей, что думаю о ней, о них, об их идиотских делах!" - почти с бешенством подумал Михаил Яковлевич. И в ту же секунду он почувствовал, что мысли его нелепы, что поссориться с ней очень легко, что без нее он жить не может.
  
  
  
  IV
  
  Он заказал самый простой обед, не спросил ни водки, ни вина. В отличие от Мамонтова, Михаил Яковлевич пил только тогда, когда было - или могло стать - весело. Он ждал такой радости от обеда с Лизой, - ему было больно почти до слез.
  Пообедав, Черняков, поднялся к себе и лег на диван. "Собственно, в чем же я могу ее обвинять? - думал он. - Ну, хорошо, революционное сборище. Разве она от меня скрывала, что сочувствует революционерам? Я отлично знал это. Я думал правда, что она больше сочувствует, чем участвует, однако, это было лишь мое предположение. В конце концов она не только не была обязана мне все рассказывать, но даже "не имела права": ведь они играют в конспирацию. Вот и бутылочки захватили с собой, чтобы изображать пикник, этакие заговорщики!.. Единственное, чего я могу требовать, это чтобы она меня не компрометировала. Но мы найдем и тут modus vivendi. Ведь я уже раз хранил у себя трое суток пакет с "Чтой-то, братцы". Кто же этого не делает, в таких одолжениях не принято отказывать. Что же собственно переменилось?"
  В восемь часов он не вытерпел и вышел опять из гостиницы, хотя до назначенной встречи оставалось еще часа два. В парке народа было меньше. Навстречу Чернякову шла компания, тоже, очевидно, возвращавшаяся с пикника. Но это были другие молодые люди, хотя и похожие на тех. "Самовар-то, самовар забыли!" - орал студент. - "Ничего в корзине не осталось, как саранча набросились", - так же весело кричала догонявшая их девица. - "Вот и эти тоже верно собираются произвести революцию", - думал Михаил Яковлевич, злобно поглядывая на молодых людей.
  Сторожа, ругаясь, запирали какое-то строение. Один из них пил водку прямо из бутылки. На клумбе цветов валялись окурки. Липецк теперь казался Чернякову убогим неприятным городком. Тоска у Михаила Яковлевича все росла. Время шло - как умеет иногда идти. "Я соглашусь на все, что же мне делать?" Жизнь без Лизы представлялась ему безотрадной, беспросветной. Михаил Яковлевич прежде иногда (впрочем, редко) думал о "проблеме самоубийства" с философской точки зрения. Он допускал, что есть положения, когда человек может покончить с собой, - "ну, неизлечимая форма рака, или заболел человек сифилисом и заразил жену, или совершенно безвыходное денежное положение, голод", - однако самоубийство от несчастной любви было ему малопонятно. Теперь ему казалось, что он понимает таких самоубийц.
  В конце аллеи он увидел обрубленный и выдолбленный ствол большого дерева, со странной крышкой, устроенной наподобие шапки гриба. Около дерева толпились люди. "Это б-беседка П-петра Великого", - сказал рядом с Михаилом Яковлевичем приятный голос. Черняков быстро оглянулся и узнал белокурого молодого человека, который что-то, стоя, рассказывал на сборище революционеров. Около него с любопытством осматривал странное дерево человек с длинной бородой, сидевший в лесу рядом с Лизой. Михаил Яковлевич злобно, почти с вызовом, на них уставился. Ему показалось, что у бородатого человека красивое значительное лицо. "Немного похож на царя..." В наружности его товарища ничего значительного не было. Лицо у него было очень добродушное с кроткими голубыми глазами.
  
  - Какая же это беседка? Просто испортили чудесный дуб. Едва ли это сделал Петр, - сказал похожий на царя человек.
  - Так, по крайней мере, г-говорит легенда, - ответил другой. "Слава Богу, и заика вдобавок ко всем другим своим достоинствам!" - подумал Михаил Яковлевич, Он отошел на несколько шагов и снова оглянулся. Заикающийся человек внимательно на него смотрел. "Еще подумает, что я сыщик!" Черняков почувствовал, что ненавидит этих людей.
  Михаил Яковлевич и на старости лет любил рассказывать об этой своей встрече в июне 1879 года с Желябовым и с Александром Михайловым. Он говорил, что лица у них были смертельно бледны и глаза горели лихорадочным огнем. Черняков лгуном не был и сознательно не привирал. Но впечатления изменились в его памяти. Ему все не верилось, что в тот прекрасный солнечный день, на мирном веселом курорте, какие-то молодые люди, собравшись на лужайке, постановили убить царя, позднее убили его, повернули русскую, быть может мировую, историю и сами в большинстве трагически закончили свои дни. Рассказывал он это с изумлением и от недоброжелательного чувства к ним освободиться никогда не мог. "Ведь это был "суд", хороши судьи! Нет, Бог меня прости, не было и нет у меня к ним симпатий, - говорил он обычно в заключение своего рассказа. - Я им никогда не мог простить этой липецкой обстановки пикника. Правда, я тут вроде как лондонский "Таймс", который не прощал им, что они царя убили в воскресенье..."
  В наступившей темноте незнакомый город стал неприветлив. В окнах зажглись огни. Дворянская улица пустела. Черняков вернулся в гостиницу. Она тоже перестала ему нравиться. "Наверное есть клопы", - угрюмо думал он, поднимаясь по лестнице. "Ковра, должно быть, не чистили с гоголевских времен". В номере постель была уже готова. Михаил Яковлевич снял пиджак, расстегнулся, опять лег на диван и стал читать "Двадцать месяцев в действующей армии". Хотя он не любил ретроградов, лейб-гвардии штабс-ротмистр Крестовский был теперь менее ему неприятен, чем собравшиеся в лесу молодые люди.
  Революционеры никак не могли быть виноваты в том, что отвлекали от него Лизу Муравьеву. Однако безотчетное раздражение против них у него все росло. "И что они могли там обсуждать? Где бы достать денег, чтобы выпустить новое издание "Чтой-то, братцы" или какую-нибудь другую пошлость в том же роде? Куда они лезут? Кому интересно - что думают и решают эти молодые люди, которые, вероятно, за всю жизнь не прочли десятка книг? Если выбирать, самодержавие я предпочитаю пайдократии [власть детей (греч.)]. - Тот, с длинной бородой, был, правда, взрослый. Да, да, Мамонтов рассказывал анекдотики о "легкомыслии и невежестве старичков Берлинского конгресса". Я знаю цену этому дешевому зубоскальству репортеров, они ведь убеждены, что они умнее Бисмарков и Биконсфильдов... Мамонтов сам революционер и шалый, бестолковый человек, ему бы тоже к этим на лужайку! Он будет, разумеется, говорить, что никакой разницы нет, Бисмарки ничего не понимают и эти ничего не понимают, и все суета сует!" - раздраженно думал Михаил Яковлевич. В последнее время у него отношения с Мамонтовым стали несколько натянутыми, - оба старались не думать о причине.
  Душевное состояние Чернякова становилось все более тяжелым по мере того, как все более злобными становились его мысли. Он вскочил, прошелся по комнате, опять лег. Вдруг он подумал, что если те двое гуляли по парку, то верно их заседание кончилось. "Ну да, как я раньше об этом не догадался! Но где же тогда она? Значит, общего обеда у них нет? С кем же она обедала? Не с тем ли юнцом, который пил из ее бутылки?" В эту минуту в дверь постучали и, не дожидаясь приглашения, в комнату вошла Елизавета Павловна. Черняков изумленно вскочил.
  - Ничего, это я. Не пугайтесь и не надевайте пиджака, - сказала она. - Страшно жарко. Вы очень шокированы?
  - Я прежде всего счастлив, что вас вижу!
  У него болтались сзади на пуговицах подтяжки; из-под одеяла на подушке торчала его ночная рубашка. И почему-то это было не совсем неприятно Михаилу Яковлевичу.
  - Ну, хорошо, застегните подтяжки и наденьте пиджак, я отвернусь... Готовы? Отлично. Скажите правду, вы очень шокированы? Конечно, дамам не полагается входить в номера одиноких мужчин. - Она расхохоталась. - Мне решительно все равно, если швейцар внизу принял меня за уличную женщину.
  - Ах, как я рад, что вы пришли, - горячо сказал Черняков. Все его раздражение мгновенно рассеялось. - Но прежде всего, ведь моей вины нет: я правильно вас понял? Вы сказали в десять, у бюветки?
  - Совершенно верно. Я могу допустить что угодно в мире, но не то, чтобы вы ошиблись в часе встречи или опоздали. Аккуратность - вежливость королей. Просто я освободилась раньше, чем думала, и решила, что могу за вами зайти. Надеюсь, вы уже обедали? Я тоже пообедала, но мне хочется чего-нибудь холодного. Тут у вас вода?.. Фу, теплая!
  - Лиза, давайте выпьем вина. Я сейчас закажу.
  - Чудно. Мне не приходило в голову, что вы можете меня здесь угостить, - ответила она, - не обратив внимания на то, что он впервые назвал ее Лизой. - Закажите холодного вина и фруктов. Кажется, мужчины, принимающие таких дам, всегда заказывают вино и фрукты, правда?
  - Я закажу шампанское.
  - По какому такому случаю? А впрочем, валяйте. Я рада. - Она опять рассмеялась звонко и неестественно. Елизавета Павловна была бледна. Под глазами у нее обозначились круги. Она говорила очень быстро. Черняков позвонил, зачем-то вышел навстречу коридорному, заказал вино и вернулся, незаметно сунув ночную рубашку под одеяло. Он сел рядом с Лизой на диван и нерешительно взял ее за руку.
  - Что ж, у них нашлось шампанское? Спасибо, вы душка. Говорят, вас ваши слушательницы так и называют "душка Черняков".
  - Лиза, с вашего разрешения мы нынче шутить не будем. Я хочу говорить с вами очень серьезно и об очень важных предметах.
  - Это какая-то фраза из Цицерона или из Спинозы. Вы ее перевели с латинского?
  - Нет, откажемся на сегодняшний вечер от шуток. У нас происходят какие-то недоразумения. Вы посылаете мне телеграмму, которая меня очень взволновала...
  - Правда?
  - Можете мне поверить! В телеграмме вы указываете свой адрес: Воронежская, семнадцать. Я приезжаю на Воронежскую, семнадцать, старуха мне говорит, что никакой Муравьевой в доме нет.
  - Это действительно недоразумение, Черняков. У меня было условлено с швейцаром, куда передать телеграмму. Старуха просто не знала. Я рассчитывала, что вы протелеграфируете, когда приезжаете, и что я вас тогда встречу на вокзале.
  
  - Вот как! Но не проще ли было указать в телеграмме ваш настоящий адрес?
  - По некоторым причинам, мне казалось, что так будет лучше.
  - Вот именно. К этим некоторым причинам я и перехожу. Надеюсь, вы не считаете меня дураком и не думаете, что я поверил, будто у вас в лесу был пикник? Это было революционное собрание.
  - Почему вы думаете?
  - Потому что ваши мальчики сидели на пнях с таким видом, что за версту было видно конспираторов. Не хватало только черных плащей, масок и кинжалов.
  - Может быть, вы и правы. Мы еще неопытны, нам всем надо учиться конспиративному делу.
  - Я думаю, что вам всем надо учиться просто. Кому в университете, а кому, верно, и в гимназии. По-моему...
  
  - Послушайте, Черняков, - перебила его она. - Если вы хотите меня переубедить, то вы даром теряете время.
  - Это не разговор! И это очень печально. Но я должен сказать то же самое и о себе.
  - Я и не пытаюсь переубеждать вас. Примем, как существующий факт, то, что вы не сочувствуете революции, а я в ней участвую.
  - Я не знал, что вы участвуете! Я думал, что вы "сочувствуете".
  - В прошлом, это было отчасти верно. Но это больше не верно теперь... Да, вы угадали и следовательно бесполезно от вас скрывать: я сегодня была на революционном собрании. Вернее, на съезде. Разумеется, это совершенная тайна, я только вам говорю.
  - Ах, это был "съезд"? Приняты, конечно, очень важные решения?
  - Более важные, чем вы думаете, - сказала Елизавета Павловна с необычной для нее серьезностью. Она стала еще бледнее. Михаил Яковлевич смотрел на нее с изумлением.
  И вдруг, непостижимым образом, ему вспомнились слова, сказанные в лесу белокурым молодым человеком: "Да, нельзя простить, он виновен, он..." До сих пор Черняков совершенно не думал о том, что молодой человек сказал. Слова эти тогда механически зацепились у него в памяти и всплыли в его сознании лишь сейчас. Михаил Яковлевич еще не ясно понимал значение этих слов, но у него сердце внезапно стало холодеть. Он тоже побледнел. Елизавета Павловна перелистывала книгу Крестовского.
  - Я не интересуюсь тем, что говорят и решают такие съезды!
  - Хорошо делаете, - сказала она тихо. Они молчали минуты две. Лакей принес бутылку шампанского, два бокала и тарелку с яблоками и грушами.
  - Прикажете откупорить?
  
  - Да, пожалуйста... Ведь холодное?
  - Прямо со льду.
  Пробка хлопнула. "Какой вздор! Какой вздор! - подумал Черняков. - Ничего эти слова не означали! Мало ли кто и в чем виновен? И вообще все игра в казаки-разбойники! - Лакей разлил вино по бокалам и вышел. - Разве она могла бы пить шампанское, если б..."
  Они слабо чокнулись. Черняков отпил глоток. Елизавета Павловна выпила весь бокал залпом.
  - Я ни о чем вас не спрашиваю, но...
  - Я ничего и не могла бы вам сказать.
  - Но я хочу знать, для чего вы меня вызвали из Кисловодска.
  - Не все ли вам равно, какие воды пить, - ответила она, смеясь очень принужденно. Он побагровел, подался вперед и ударил по столу кулаком, так что бокалы зазвенели.
  - Я прошу вас не шутить!
  
  - Зачем же стулья ломать?.. Хорошо, я вам скажу, для чего я вас вызвала... Хотите, я сделаю вам одно постыдное признание?
  - Лиза, ради Бога! - сказал он умоляющим тоном. - Ради Бога, говорите серьезно и правду.
  - Признаюсь, я сейчас чувствую большое смущение. Я думала, что это так просто, и тем не менее я очень смущена. Вижу, что я все-таки дочь папа... Одним словом, я хотела вам предложить жениться на мне! - выпалила она. Михаил Яковлевич остолбенел.
  - Лиза!
  - Да, я давно Лиза, но что вы мне ответите?
  - Лиза! - повторил он, просияв. Все смутные, дурные и темные мысли его мгновенно исчезли. - Господи, как я безумно счастлив, - говорил Черняков. - Это банальные слова, но других слов нет, и нельзя по-настоящему выразить мои чувства. Зачем, зачем вы меня пугали? - говорил он, целуя ей руки.
  - Постойте, постойте, не торопитесь. Кажется, вы меня не поняли, - поспешно отдергивая руку, сказала она. - Я предлагаю вам фиктивный брак. - Она выпила залпом второй бокал. Теперь главное было сказано. Черняков смотрел на нее непонимающим взглядом. - Фиктивный брак... Недурное шампанское!.. Даже странно, что в такой глуши есть такие вина. Отчего вы не пьете? - быстро, с вызовом в тоне, говорила она. Ей было мучительно неловко. - Фиктивный брак. Понимаете?
  - Что вы такое говорите?
  - Я говорю очень ясно: я предлагаю вам фактивный брак. Вы не понимаете? Фик-тив-ный брак. Вы никогда о таких браках не слышали? Странно, в Петербурге были прецеденты... Но не смотрите на меня как баран на новые ворота. Вас никто силой не заставляет соглашаться. Не хотите - не надо. Я найду другого.
  - Постойте... Какой фиктивный брак? Зачем фиктивный брак? Это значит жениться с тем, чтобы числиться мужем и женой, не живя?..
  - Я не знаю, какой смысл вы придаете слову "живя".
  - Но почему фиктивный? Почему не настоящий? Ведь я люблю вас! Разве вы об этом не догадывались? - спросил он с отчаянием в голосе.
  - Может быть, догадывалась, не все ли равно? Я страшно вам благодарна. - "Глупо за это благодарить человека", - подумала она. - Но...
  - Но что? Вы меня не любите?
  - Не знаю, как вам сказать. Не буду вас обманывать. Я не влюблена в вас, хотя вы мне нравитесь... Ваша дружба мне страшно дорога, - говорила Елизавета Павловна уже спокойнее, точно его объяснение в любви рассеяло ее смущение.
  - Это всегда говорят при отказе!
  - Послушайте... Как бы выразить вам, что я хочу сказать? Ну, если б вам предложили поехать в какую-нибудь экспедицию, в какую-нибудь далекую землю, хотя бы прекрасную, скажем, куда-нибудь в Южную Америку. Ведь вы не стали бы себя спрашивать, действительно ли эта земля хороша, и не задумывались бы, хочется ли вам туда поехать, правда? Вы просто ответили бы, что поехать не можете, что вы не путешественник, что вам надо жить и работать в Петербурге, что Южная Америка не для вас. Так и я. Южная Америка не для меня.
  - Какая Южная Америка? При чем тут Южная Америка? Нельзя ли сегодня обойтись без метафор? Что вы хотите сказать?
  - Я хочу сказать, что ни о каком замужестве, ни о каких "любвях" я не могу думать: это, вероятно, хорошо, но не для меня. Моя жизнь мне не принадлежит.
  - Неправда! Вы влюблены в кого-либо из этих мальчишек! - с яростью сказал Черняков. - Может быть, в того заику? Или в румяного молокососа, который сидел рядом с вами на стволе дерева и пил из вашей бутыли?
  Она засмеялась.
  - Таким я вас никогда не видела, Михаил Яковлевич, - сказала она, едва ли не в первый раз в жизни называя его по имени-отчеству. - Я не знала, что вы ревнивы, как Отелло. Но я в данном случае так же невинна, как Дездемона. Нет, я не влюблена ни в румяного молокососа, ни в заику, как вы изволите выражаться... Откуда, кстати, вы знаете, что он заикается?
  - Может быть, в субъекта с длинной бородой? В того, что сидел справа от вас?
  - Это уже было бы лучше. Субъект с длинной бородой замечательный человек. Однако, я вижу, у вас очень зоркие глаза. Нет, вы не перечисляйте всех, кто там сидел и не описывайте их примет. Было бы кстати хорошо, если б вы и вообще совершенно забыли, что видели нас в лесу.
  - Прежде вы не были так конспиративны. Вы ведь меня даже знакомили кое с кем из ваших единомышленников. Помните того идиота с цианистым калием во рту?
  - Ах, этот! - сказала она и залилась тем же неестественным смехом. - Это у него в самом деле смешная черта: он считает полезным всегда иметь во рту пузырек с цианистым калием, чтобы в случае ареста раздавить и проглотить. Пузырек, действительно, очень смешно у него перекатывается, рано или поздно он его нечаянно раздавит и умрет. Но он совсем не идиот. Кстати, если я его с вами познакомила, то конечно тут же выдумала фамилию... Все-таки давайте говорить серьезно... "Очень серьезно и о важных предметах", как вы сами сказали... Значит, вы отказываетесь от моего предложения?
  - Я именно не могу думать, что вы говорите серьезно, Лиза! Даю вам слово, мне все кажется, что вы шутите!.. Зачем вам фиктивный брак?
  - Прежде всего затем, что мне нужно уйти из дома папа. Вы скажете, что я могу это сделать и без фиктивного брака. Но это будет тяжело, папа взбесится.
  - От фиктивного брака он взбесится еще больше.
  - Вы не очень догадливы: разумеется, папа будет уверен, что брак самый настоящий. И я думаю, он был бы рад, если б вы стали его зятем.
  - Позвольте... Я действительно ничего не понимаю. Разве при фиктивном браке люди живут на одной квартире?
  - Есть разные варианты. Наш вариант был бы именно такой... Но, конечно, папа не главная причина. Мне нужно надежное имя, не вызывающее никаких подозрений. Однако, вы не бойтесь, я ничего страшного на нашей квартире не хранила бы. Я уточняю еще больше: мне нужен паспорт, по которому я могла бы в любой день, в двадцать четыре часа, собраться и уехать за границу. Конечно, с тем, чтобы вернуться. Не буду скрывать от вас; это могло бы вас подвергнуть некоторым неприятностям с Третьим отделением. Насколько я могу судить, очень небольшим. А мне вы могли бы оказать огромную услугу. Допускаю даже такую возможность, что ваше имя и ваш паспорт могут спасти мне жизнь... Но если вы боитесь... Незачем махать руками, многие люди отказываются из страха. Сказать вам правду, я думала и о других, в частности о нашем милейшем Петре Великом. Он, конечно, мне не отказал бы, однако его имя, положение и паспорт несравненно хуже, чем ваши. Быть может, он уже на учете у Третьего отделения. Тогда как профессор Петербургского университета, шурин министра фон Дюммлера!.. Впрочем, ввиду вашего отказа, я вероятно обращусь все-таки к Петру Алексеевичу, - сказала она, вопросительно на него глядя. Лицо у Михаила Яковлевича было растерянное. Он снял очки, протер их и снова надел.
  - Нет, нет, вы надо мной издеваетесь, - сказал он.
  - Значит, нет? Что ж, ничего не поделаешь. Я не хочу и не могу вредить вашей карьере. Ну, не будем, об этом больше говорить... Надеюсь, вы все же не сердитесь, что я для этого вызвала вас из Кисловодска. Там было хорошо?
  - Да, там было хорошо, - повторил он и схватил ее за руку. - Лиза! Милая! Лиза! Зачем это?
  - Зачем что?
  - Зачем вы идете в это ужасное дело? Умоляю вас, не говорите мне, что вы идете из любви к народу! Вы не знаете народа и хотя бы уже поэтому не можете его любить. И народ не требует, чтобы вы занимались такими делами... Подумайте!
  - Очень благодарю за совет. Я уже подумала без вас и объяснять свои мотивы не нахожу нужным, если вы их не понимаете.
  - Но ведь это самообман! Мужчины, быть может, идут для карьеры, чтобы стать народными трибунами, вождями, но вы...
  Она злобно засмеялась.
  - Хорошая карьера идти на виселицу!.. Или в каземат, все равно... Вы нам приписываете ваши побуждения! Если вы, старшие, думаете только о своих теплых местечках, то что же удивительного в том, что молодые берут в свои руки дело освобождения России? Нас не щадят, и мы щадить не будем!.. Впрочем, я очень сожалею, что начала этот разговор. Право, было бы лучше, если б вы не оскорбляли людей, которые... которых я люблю и уважаю. И не говорили о чувствах, вам непонятных!
  - Вздор! Все вздор! Все пустой чудовищный вздор! - сказал он. Лицо у него было очень бледно. Они еще долго молчали.
  - Пожалуй, я пойду. Поздно, - нерешительно сказала она.
  - Сидите... Вы сказали, что мое имя может спасти вам жизнь. Как я могу отказаться при таких условиях?
  - Ничего, не стесняйтесь. Я найду другого.
  - Ценю деликатность вашего замечания!
  - Ведь дело идет не о настоящем браке. Какая же неделикатность?
  - Если б я согласился на это издевательство, вы поселились бы со мной... совсем? Или вы уехали бы на следующий день?
  - Нет, я никуда пока не собираюсь уезжать... Муж не отвечает за действия жены, я знаю такие случаи. Риск для вас был бы невелик.
  Черняков вскочил с дивана.
  - Я прошу вас не говорить о риске! -закричал он. У него вдруг брызнули из глаз слезы. Она смотрела на него изумленно. Черняков отвернулся от нее и отошел, вынул из кармана платок.
  - Извините меня, если я что не так сказала. Но, право, я не думала, что все это вас так взволнует. Вы живете не в моем кругу и не знаете, что фиктивные браки дело не такое уж редкое.
  - Не могли бы вы воздержаться от социологических обобщений! Человек узнает, что мечта его жизни рухнула, а вы удивляетесь, что он волнуется. Когда вы должны иметь ответ?
  - О, это не так спешно. Я подожду.
  - Вы всегда были сумасшедшая, - сказал он, точно его слезы давали ему право говорить самую нелестную правду. - Как сумасшедшая, носилась верхом, как сумасшедшая каталась на коньках, недаром сломала себе два года тому назад ребро. Для вас и ваши нынешние дела - то же самое. - Хорошо, но вывод? Значит, вы не отказываетесь наотрез?
  - Я подумаю... Я надеюсь, что...
  - Что что? - Елизавета Павловна вдруг покраснела. - Давайте, выпьем с горя шампанского, а? Зачем ему пропадать? Верно эта бутылка стоит рублей восемь? Лучше бы вы дали эти восемь рублей нам. Нам очень нужны деньги.
  - Последние люди, которым я теперь дал бы деньги, это вы!
  - Вижу, что если вы станете моим мужем, то мы на ваш счет не поживимся.
  - Я тоже думаю. Но, быть может, какая-нибудь из ваших единомышленниц выйдет замуж за Губонина или за Полякова? Тоже фиктивным браком, а? У вас и мужчины женятся в интересах революционного дела?
  - Я рада, что вы успокоились. Значит, выпьем?
  - Предлагаю вам тост: за Третье отделение, - сказал он угрюмо. Она засмеялась на этот раз естественно.
  - С вами я готова выпить даже за Третье отделение, вы душка, - сказала она.
  
  
  
  V
  
  Почти одновременно с Липецким съездом в Царском Селе происходило большое торжество. У великого князя Владимира родился сын, названный Андреем. Был во всех подробностях разработан пышный церемониал крещения. Восприемниками были царь, германский наследный принц и две великие княгини. Закончив парады в Красном Селе, император переехал в Царское. Придворных, особенно дам, очень занимал вопрос, приедет ли туда княжна Долгорукая и появится ли она на выходе.
  За некоторое время до того княжна с детьми поселилась в Зимнем дворце. По приказу императора, ей была отведена небольшая квартира прямо над его покоями; устроена была подъемная машина, на которой царь к ней поднимался. Смутно предполагалось, что все это будет храниться в тайне. Но, разумеется, всем во дворце стало известно о переезде княжны через час после того, как она переехала (еще раньше, при установке подъемной машины, прошел слух, но ему никто не хотел верить).
  Это происшествие вызвало разговоры во всем мире и совершенный переполох при русском дворе. Более расположенные к Долгорукой люди сообщали, что княжна не хотела переезжать во дворец и что на этом настоял император: он теперь не мог прожить без нее и дня. Напротив, недоброжелатели считали княжну интриганкой и приписывали ей самые дурные намерения, в том числе желание ввести в России конституционный образ правления. Ее злобно называли Екатериной Третьей.
  При дворе и прежде любили Александра II меньше, чем его предшественников и преемников. Теперь любовь к нему еще несколько остыла. Хотя двор ненавидел интеллигенцию, что-то от ее настроений как-то передавалось и двору. Охлаждение к императору отчасти связывалось с войной. Она сопровождалась неудачами и неустройствами. Такие же неустройства неизменно обнаруживались во всех русских походах и почти во всех войнах всемирной истории вообще. Над турками была одержана полная победа. Однако, неудачи вменялись в вину Александру II в большей мере, чем гораздо более тяжкие поражения ставились в вину его предшественникам. Условия мира еще усилили общее недовольство. Берлинский договор был признан дипломатической катастрофой, несмотря на то, что уступки, сделанные в Берлине Россией, были много меньше уступок, делавшихся другими державами после блестящих победоносных войн.
  Помимо успехов и неудач, заслуг и вины, Александр II подпал под действие общего исторического правила: правители, долго державшие в своих руках настоящую власть, надоедают людям, независимо от своих достоинств и недостатков. Людовик XIV, царствовавший семьдесят два года, под конец, без отношения к его блеску и к его тупости, так надоел французам, что его смерть была и в Версале принята почти как национальный праздник. В России после четверти века царствования Александра II даже при дворе все хотели перемен, хотя разумели под ними каждый свое.
  Однако, до переезда княжны Долгорукой в Зимний дворец, придворные люди порицали царя только шепотом и очень редко. Теперь языки у всех развязались. Почти не понижая голоса, говорили, что это неслыханный, компрометирующий династию скандал. Даже старики, не имевшие привычки осуждать поступки царей или потерявшие эту привычку в прошлое царствование, шептались и сокрушенно разводили руками. "Страшная вещь старческая любовь", - сказал один из них. Все жалели больную царицу, понимая, что она не может не узнать правды. Еe комнаты были рядом с комнатами царя. Императрица действительно узнала очень скоро, - хотя и последней. Стало известно, что она, кашляя, сказала фрейлине, графине Толстой: "Je pardonne les offenses qu'on fait a la souveraine, mais je ne puis pardonner les tortures qu'on infiige a l'epouse". ["Я прощаю обиды, нанесенные императрице, но не могу простить мучений, которым подвергают жену" (франц.)]
  
  
  
  VI
  
  Для петербуржцев, приглашенных в Царское Село, подавали экстренный поезд, отходивший в девять часов утра. Софья Яковлевна встала в этот июньский день очень рано: часа полтора надо было положить на трудный и сложный туалет. За кофе она еще раз внимательно прочла газетную страницу с церемониалом. Ей теперь полагалось ждать царского выхода с "прочими знатными особами". Это было понижение.
  Юрий Павлович весной подал прошение об отставке. В душе он немного надеялся, что его отставка принята не будет. Однако император ее принял. Дюммлер получил чин действительного тайного советника, но в Государственный Совет назначен не был. Впрочем, это не свидетельствовало о немилости царя: было два таких примера с тяжело заболевшими сановниками. Теперь же о службе и о наградах вообще не приходилось думать: лица врачей, лечивших Юрия Павловича, становились все серьезнее и печальнее. Они возлагали надежду только на операцию. После долгих совещаний решено было выписать из Вены знаменитого хирурга Билльрота.
  Когда это решение было принято, Софья Яковлевна стала несколько спокойнее. Ей казалось, что все лучше, чем неопределенность. Дюммлер, совершенно измученный болями, принял известие об операции относительно спокойно.
  Юрий Павлович попросил жену поехать в Царское Село. Он знал, что Софья Яковлевна очень любит придворные торжества и что она отказывается от поездки из-за его болезни. Он настоял на своем. Вдобавок (хотя об этом оба они молчали) появление Софьи Яковлевн

Другие авторы
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович
  • Полонский Яков Петрович
  • Виноградов Анатолий Корнелиевич
  • Христофоров Александр Христофорович
  • Пальмин Лиодор Иванович
  • Высоцкий Владимир А.
  • Чаянов Александр Васильевич
  • Ирецкий Виктор Яковлевич
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович
  • Горький Максим
  • Другие произведения
  • Айзман Давид Яковлевич - Их жизнь, их смерть
  • Философов Дмитрий Владимирович - Липовый чай
  • Достоевский Федор Михайлович - В. Н. Криволапов. Об одном источнике "Братьев Карамазовых"
  • Писарев Александр Александрович - Стихи на подвиги двух смоленских помещиков
  • Ватсон Мария Валентиновна - Сантильяна
  • Андерсен Ганс Христиан - Стихотворения
  • Деларю Михаил Данилович - Вл. Муравьев. М. Д. Деларю
  • Писарев Дмитрий Иванович - Пчелы
  • Лукьянов Иоанн - Проезжая грамота калужского купца Ивана Кадмина
  • Зилов Лев Николаевич - Лев Зилов: краткая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 260 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа