Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Бегство, Страница 8

Алданов Марк Александрович - Бегство


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

бои; для третьей придумал место Семен Исидорович: он положил пачку ассигнаций под подушку в своей спальной: им никогда и в голову не придет, что деньги могут быть так плохо спрятаны. Семен Исидорович гордился этой своей выдумкой; Тамара Матвеевна слабо возражала: кухарка заметит, - но оценила тонкий психологический расчет мужа. Остальные деньги решено было вложить в книги, именно в сочинения немецких классиков, которые Семен Исидорович вывез в молодости из Гейдельберга. Эти книги едва ли могли понадобиться большевикам и в случае реквизиции библиотеки. Выбор остановился на третьем томе Лессинга и на пятом томе Шиллера. - Вот увидите, я все это перезабуду, - говорила, смеясь, Муся, - и через сто лет кто-нибудь найдет клад. - Мусенька, пожалуйста, не шути, а запомни хорошо: Лессинг третий и Шиллер пятый, - говорила Тамара Матвеевна, бодрясь и вытирая украдкой слезы. Она перед отъездом плакала беспрестанно. Мысль о разлуке с Мусей вызывала в ней все больший ужас. А когда говорили о возможности обыска, у нее кровь отливала от лица. В пяти тайниках было оставлено столько денег, что, казалось, на год хватит. Однако после отъезда родителей деньги Муси стали таять чрезвычайно быстро. Цены на все головокружительно росли с каждым днем, а кормить надо было с кухаркой пять человек, не считая гостей, которые беспрестанно бывали в доме и проявляли необыкновенный аппетит. Глафира Генриховна старалась сокращать расходы, но Муся вначале ни о какой экономии не хотела слышать. - Не могут выйти все деньги, вздор! - говорила она. - А выйдут, так папа вышлет еще. Сонечка и Витя сконфуженно молчали: им было совестно, что они не участвовали в расходах. Местонахождение тайников - было, разумеется, им известно, как и всем членам кружка; его скрывали только от кухарки, относительно которой мнения расходились: одни говорили, что кухарка безусловно преданна, - в огонь и воду пойдет; другие опасались: и в преданной прислуге может сказаться большевистская стихия. Когда вышли деньги, сданные Глафире Генриховне, первым делом взяли из того тайника, которым так гордился Семен Исидорович, - это было всего проще. Потом заглянули и в библиотеку. Между тем из Киева получить деньги было, очевидно, невозможно. Муся немного встревожилась. - Ну, в крайнем случае возьму у Вивиана. У него валюта, фунты, - утешала она своих гостей. Это слово "валюта" уже начинало принимать волшебный характер. В июне кухарка ушла, нагрубив Глафире Генриховне и захватив с собой деньги, тщательно скрытые за обоями в коридоре. В первый день это показалось всем катастрофой; Сонечка предлагала даже заявить в уголовный розыск: "Нельзя же так в самом деле и ведь, наконец, должны же они..." Сонечке не дали докончить, облив ее презрением. Глафира Генриховна взяла на себя кухню и справлялась с задачей, по общему восторженному отзыву, превосходно. Муся, Сонечка, Витя наперебой с сочувственным ужасом предлагали ей свою помощь, однако не настаивали, когда она выгоняла их из кухни. Им велено было только самим убирать постели и держать в порядке свои комнаты; Витю Глафира Генриховна вдобавок посылала иногда за покупками. В особенно трудных работах, как общая большая уборка, Глафире Генриховне обычно помогала Маруся, бывшая прислуга Яценко. Она по-прежнему жила на квартире Николая Петровича. Об этой квартире, после второго, тщательного, обыска, следственные власти, по-видимому, забыли, и в ней ничего не изменилось. Маруся поддерживала порядок (даже иногда подметала полы) и вещей не продавала. Для заработка она стала прачкой: стирала белье дома, в ванной, и гладила на большом столе Натальи Михайловны. Жилось ей в общем хуже, чем прежде, но ее общественное положение повысилось. Клиенты у Маруси были разные. Через своего друга матроса, состоявшего видным членом клуба анархистов-индивидуалистов, Маруся завела связи в этом клубе. Главные заказы шли от барышень Кременецких, - так она для краткости обозначала Мусин кружок, - и от их знакомых. Барышнин жених доставил Марусе клиентов из английской военной миссии; это были самые лучшие ее клиенты и по плате, и по качеству белья, на которое Маруся не могла налюбоваться вдоволь. С барышнями Кременецкими отношения у Маруси были самые лучшие: она часто к ним приходила то для уборки, то с бельем, то просто так, обменяться впечатлениями; ее всегда встречали очень хорошо, здоровались за руку, поили чаем и сажали за общий стол даже тогда, когда были гости. От этого, впрочем, Маруся часто по скромности уклонялась сама, однако ценила завоевание революции. И барышни, и гости разговаривали с Марусей очень просто и дружелюбно. Только майор Клервилль, оказываясь иногда с ней за общим столом, испытывал такое чувство, будто рядом с ним пила чай корова, каким-то образом попавшая сюда из стойла. Впрочем, он приветливо улыбался и старательно делал вид, что все в порядке, - Маруся (как все, кроме Муси) его чувства не замечала. Барышнин жених чрезвычайно ей нравился. "Красивый дядя", - думала и говорила она. Несмотря на помощь Маруси, Глафире Генриховне приходилось работать очень много. Все оценили ее самопожертвование. Никонов где-то раздобыл и принес ей в подарок старую поваренную книгу. Из книги тут же вслух было прочтено несколько рецептов, и в столовой стоял веселый смех, когда Глафира Генриховна сдержанно-саркастически читала: "Индейка пожирнее фаршируется по вкусу трюфелями..." - или: "Стерлядь кольчиком хорошо отлить соусом, для которого берут десяток яичных желтков..." и т. п. - Как пили, как ели, а какие были отчаянные либералы, - говорил Никонов.  II Несмотря на лишения, на тяжелую жизнь в Петербурге, на отсутствие развлечений, молодежи было теперь очень весело, в сущности, гораздо веселее, чем прежде, до отъезда Кременецких. Муся беспокоилась о родителях, - случалось, плакала, - однако ее радовала непривычная, тревожная жизнь, с новой ролью директрисы пансиона. Сонечка освободилась от опеки старшей сестры, жила у Муси и работала в кинематографе с Березиным, - больше ей ничего не было нужно. Глафира Генриховна, по общему отзыву, стала неузнаваема: весела, добра и приветлива. Еще сама не веря своему счастью, она видела, что Горенский привязывается к ней с каждым днем все крепче. Князь бывал у них теперь очень часто. После первого мая он оставил службу в коллегии, шутливо называл себя безработным, однако, был занят в последнее время больше, чем прежде, одевался заботливее и повеселел. Наконец, и Витя поддавался общему тревожному веселью, хоть у него собственно ничего радостного не было. Его мучили и страх за Николая Петровича, и угрызения совести: он ничего не делал ни для отца, ни для России. Попытки Вити получить свидание с Николаем Петровичем ни к чему не привели. Все ему говорили в один голос: "Знаете, тут что-то не так, - они обычно легко разрешают свидания". Но указания, этим и ограничивались. Прежде, при старом строе, нашлись бы связи, протекции. В большевистском мире никто никаких связей не имел, по крайней мере в кругу Вити и Кременецких. В Тенишевском училище занятия шли очень плохо: большинство воспитанников не ходило на уроки. Говорили, что всем выдадут аттестат зрелости без экзаменов. После отъезда Кременецких перестал ходить в училище и Витя, оправдываясь перед старшими тем, что там все равно теперь не учатся и что учебный год почти кончился. В действительности он очень обленился, вставал в десятом часу, а то и позже. Муся постоянно читала ему нотации, В одно июньское утро, глядя, как Витя без дела слоняется по квартире, Муся решительно от него потребовала, чтобы он учился. - Да ведь учебный год кончился... - Какой вздор! Никакого учебного года у вас не было. И не читаете вы почти ничего. Вы должны заниматься, Витя. И не улыбайтесь, пожалуйста, я очень серьезно с вами говорю. - Чем же мне заниматься? - Все равно, чем... Вы хотите поступить на физико-математический факультет, значит, надо изучать физику и математику. - Я в университете займусь химией. - Отлично, так вот и занимайтесь химией теперь, до университета. - А лабораторию где прикажете взять? - Лабора... Гадкий мальчик, вы пользуетесь тем, что я ничего в этом не понимаю и не могу вам ответить. Я уверена, и химией можно заниматься дома, по книжкам... Ведь правда? - Можно, конечно, но ведь и книг у вас нет. Семена Исидоровича все по юриспруденции. - Ничего, ничего, я достану для вас и книги... Да вот что, - сказала она, внезапно осененная счастливой мыслью. - Ведь Александр Михайлович должен все это великолепно знать... - Какой еще Александр Михайлович? - лениво отозвался Витя. - Браун, конечно... Ведь он гениальный химик. Ну, теперь попались! Сегодня же извольте идти к Брауну и попросите его объяснить вам, что вам надо читать и где достать книги. - Как же я к нему пойду? Он меня почти не знает. Шапочное знакомство... - Шапочное знакомство, - передразнила Муся, - Все, чтобы увильнуть от ученья! Ничего вам не поможет, я сама сегодня же позвоню к Брауну и попрошу его вас принять, несмотря на "шапочное знакомство". - Да я ничего против этого не имею... - Хотя бы и имели... Когда Витя, Сонечка, Глаша ушли из дому, Муся - не без волнения - позвонила Брауну. Телефон действовал хорошо, и уютные долгие разговоры в кресле были у Муси последним остатком прежних привычек. Однако разговаривать теперь можно было только с Клервиллем, - все остальные ее друзья постоянно куда-то торопились, так что разговор с ними не клеился. Многие не имели больше телефона. Браун согласился принять Витю, обещал дать книги и назначил для этого вечер в начале следующей недели. - Ах, я так, так вам благодарна, - бархатным голосом, с театральными переливами, говорила Муся. - Вы непременно хотите вечером, Александр Михайлович? - Да, днем я занят. Этому молодому человеку вечером неудобно? - Нет, не то, но, правду сказать, я не очень люблю, когда он теперь выходит по вечерам... Ведь он, собственно, еще почти ребенок. А я при нем теперь как бы классная дама. Не смейтесь только вашим дьявольским смехом, Александр Михайлович, - говорила Муся, сама удивляясь и своим словам, и развязному тону. - Разумеется, он придет, когда вы укажете. В понедельник вечером, отлично... - Если хотите, я могу принять его и утром, но тогда рано, часов в восемь. Я в девятом часу ухожу из дому и возвращаюсь только к вечеру. - Ах, спасибо, это еще любезнее! Насчет книг вы можете быть совершенно спокойны, он будет читать очень аккуратно... А отчего бы вам, Александр Михайлович, не заглянуть как-нибудь и к нам? - набравшись храбрости, спросила Муся. Собственно для этого она полусознательно предназначала и весь разговор, и переливы голоса, и даже самое дело Вити. - Увидите нашу коммуну, навестите чуткую молодежь... Наш друг Клервилль ведь давно хочет вас к нам привести... - Благодарю вас, я как-нибудь зайду... У ваших родителей все благополучно? - Да, все совершенно благополучно, но я так, так беспокоюсь!.. Спасибо... Это ужасно!.. - сказала, вдруг потеряв соображение, Муся (она потом сама не могла себе объяснить, почему собственно так волновалась). - Да знаете ли что, Александр Михайлович? Вот и приходите к нам в понедельник вечером, если уж оказалось, что вы свободны... Ага, попались? - совершенно растерявшись, говорила она все более развязным тоном. - Майор Клервилль тоже будет, он давно вас не видал и очень по вас скучает, очень, как мы все, как я в частности... Браун поблагодарил довольно холодно. - Тогда и Вите, значит, не надо к вам идти... Cela vous epargnera le temps qui est si precieux... [Это вам сбережет время, которое так дорого... (фр.)] Или нет, простите, ради Бога, я забыла, ведь он должен взять книги... Он, конечно, зайдет, - быстро и бессвязно говорила Муся. - В какой день прикажете? - Если утром, между восемью и половиной девятого, то в любой день. Муся рассыпалась в любезностях. Наступило недолгое молчание. Она простилась и положила трубку аппарата в совершенном ужасе. "Что это со мной! точно затмение нашло!.." - подумала она, разрывая на мелкие кусочки какую-то лежавшую на столе бумажку (потом оказалось, нужную: счет). Муся почти никогда не сожалела о сказанных ею словах, в уверенности, что у нее все выходит очень мило, при улыбке и переливах голоса. Но в этот день лицо у нее не раз дергалось, когда она вспоминала "дьявольский смех", "ага, попались?", зачем-то по-французски сказанную фразу, и продолжавшееся полминуты молчание в конце разговора. Вечером, к чему-то придравшись, Муся назвала Витю глупым мальчишкой и сказала, что его надо драть за уши. III В воскресенье Глафира Генриховна с утра чувствовала себя не совсем хорошо. Тем не менее она встала и принялась за работу в девятом часу, когда все в доме еще спали. К одиннадцати чай и обед были ею приготовлены, стол накрыт, общие комнаты убраны, а сама Глаша, как всегда, аккуратно одетая, умытая, причесанная, вышла в столовую, точно и не заглядывала на кухню. Однако ее измученный вид обратил внимание друзей. У них заговорила совесть. - Глаша, милочка, вы бы отдохнули, благодетельница наша, - подольстилась к Глафире Генриховне Сонечка, которая в воскресенье на работу не ходила. - "Благодетельница наша..." - спела Муся из "Пиковой дамы". - "Отдохни, отдохни". - Отдохните, Глашенька, милая... - Вот еще. Что за нежности! - У тебя и вправду усталый вид, - сочувственно сказала Муся. - Или голова болит? - Да, немножко... И горло... Пустяки. - Это надо уметь: простудиться в июне месяце, - наставительно заметил Витя. Глафира Генриховна, по привычке, хотела его ругнуть, но вдруг закашлялась, притом неприятно-тяжело, так что друзья даже переглянулись. Муся предложила вызвать доктора. Витя рекомендовал Кротова. Глафира Генриховна только сердито посмеялась. Во время обеда все усердно ей помогали. Глаша чистила на кухне селедку, жарила бифштексы и картофель, резала хлеб. Но когда она с блюдом в руках выходила из кухни, Витя бросался ей навстречу в коридор и на полдороге пытался взять у нее блюдо. - Дайте мне, ради Бога!.. Я понесу... - Витя, отстаньте, вы только мне мешаете... Ну, так и есть, чуть все не уронила! Отстаньте, говорю вам! - Но ведь вы нездоровы, зачем же вы все делаете?.. Дайте мне... - Ничего, как-нибудь донесу без вас. - Глафира Генриховна, по старой привычке, попыталась уничтожить Витю взглядом. Уничтожающий взгляд отлично у нее выходил. Но уничтожить взглядом человека, держа в руках блюдо с селедкой, не может никто, - Витя остался цел. В столовой Сонечка деловито раскладывала перед тарелками ножи и вилки. Когда эта работа была ею сделана, оказалось, что ножи и вилки не те, - она взяла настоящее серебро. Глафира Генриховна демонстративно вздохнула, подняв к потолку глаза, тотчас все уложила назад и достала из другого ящика "накладное". Ее молчание было грозно. Муся, удерживаясь от смеха, говорила сконфуженной Сонечке: - Стыдно, моя милая, стыдно! До сих пор не знаете, где что лежит. Это, как говорит Никонов, наше фамильное серебро. Папа его купил лет десять тому назад. После обеда Глафиру Генриховну уговорили прилечь, на ней лица не было. По настоянию Муси, решено было позвать доктора. "Ты можешь еще всех нас заразить!" - говорила Муся, делая страшное лицо. Против этого довода Глаша ничего возразить не могла, хоть понимала, что это говорится нарочно. Однако пользы от врача оказалось немного. Кротов, очень одряхлевший в последний год, просидел у них целый час, замучил Глафиру Генриховну, всем надоел и ничего путного о болезни не сказал, - прописал какие-то старые лекарства, которых в аптеках давно не было, и велел пить чай с малиной, - малину тоже достать было невозможно. Он утратил и свой прежний бодрый тон, так успокоительно действовавший на пациентов, сам больше не щеголял крепостью и Вите не посоветовал заниматься гимнастикой. - Но это не заразительно, доктор? А то я сейчас же перееду в больницу, - говорила Глафира Генриховна, строго глядя на Мусю. - Какая ерунда!.. Так мы тебя и отпустим. - Какие теперь больницы! - саркастически ответил Кротов. - Вот до чего дожили, а? Он заговорил о политике, преимущественно перечисляя людей, которых непременно следовало бы повесить. Сначала его слушали, но список подлежащих казни был такой длинный и такой неожиданный, что всем стало совестно. "Уведи ты его, ради Бога! - с умоляющим выражением на лице шепнула Мусе Глафира Генриховна. - У меня от этого, вздора голова болит". Доктора повели пить чай. Он с жадностью выпил два стакана, с жадностью ел и все говорил без умолку. - Я говорю, мерзавец на мерзавце! Надо вырезать всех... - сказал он, с трудом жуя печенье шатавшейся вставной челюстью, оглянулся и не докончил. Витя смотрел с жалостью на этого человека (он помнил доктора с раннего детства). Волосы у него над впалыми висками были непричесаны, сапоги нечищеные, воротничок надорванный и грязный. Витя подумал, что верно Кротов умрет раньше, чем все его пациенты и чем мерзавцы, которых он хотел вырезать. После ухода доктора все вздохнули с облегчением. Дамы набросились на Витю, - его впрочем, принято было за все бранить в доме. Нездоровье Глаши было признано пустяковым и по отношению к ней взят был такой тон, будто она притворялась больною. Глаша сама невольно поддавалась этому тону и только жалобно просила, чтобы ее оставили в покое. - Ведь я говорила, не надо звать доктора. - Кто же мог знать? Мы думали, у тебя сыпной тиф, - разочарованным тоном говорила Муся. - И кто мог предвидеть, что у Вити и доктор окажется рамоликом. - Уверяю вас, он еще в прошлом году был прекрасный врач, - оправдывался Витя. - Молчите. За лекарствами вы пойдете... Сонечка вышла из комнаты Глаши с таким видом, точно ее понапрасну задержали, оторвав от важного дела ради пустяков. Она прямо направилась к телефону: Сонечка постоянно телефонировала, - "в студию", - поясняла она необыкновенно значительным тоном. Витю Муся послала за покупками. Вечером должны были прийти Клервилль, Никонов, Горенский, и для гостей нужно было приготовить угощение. Муся сказала, что видела у Городской Думы на лотках пирожные, как будто вполне приличные. Она дала Вите денег, - он покраснел: обыкновенно деньги на покупки выдавала ему Глаша; тогда не было стыдно. Сонечка поговорила по телефону и ушла из дому, десять раз расцеловавшись с Мусей, что у них теперь стало ритуалом при всяком расставании, хотя бы на полчаса. Муся осталась в гостиной одна. Устроившись в кресле, она лениво взяла со стола "Знамя труда", - там была напечатана поэма "Двенадцать". Об этом произведении у них шли оживленные споры. Березин говорил, что поэма Блока "сверхъестественно-гениальна", Сонечка горячо его поддерживала. Горенский и Глаша утверждали, что поэма отвратительна, что о ней просто гадко думать. Муся и Витя приняли среднюю формулу: "Кощунственно, но изумительный талант". Муся пробежала несколько строф, - те, которые обычно декламировал Витя, знавший "Двенадцать" почти наизусть. Она подавила зевок: все это было хорошо, но не имело ровно никакого отношения к ее жизни. Муся и в "Войне и мире" обычно пропускала войну, - зато сцену в Мытищах, поездку ряженых, описание петербургского бала перечитывала сто раз. "Разве Толстого взять? Уютное... Охота, гумно, Пава? Нет, мне-то что? я не помещица... Да и далеко: у мамы на верхней полке..." В доме были три библиотеки. В кабинете Семена Исидоровича находились ученые и мрачные книги. У Тамары Матвеевны в гостиной и в будуаре были поэты, старинные издания Пушкина - одно очень дорогое, - труды по истории искусства, все в красивых, тисненных золотом, переплетах, по два рубля и два с полтиной за переплет (лишь старинные издания Пушкина были в "переплетах эпохи", - все, как полагается). Библиотека Муси не хранилась, а валялась. - Муся прятала только книги очень легкомысленного содержания. "Не стоит идти за уютным, и не до того теперь. Вот Блок, пожалуй, подходит..." Она сделала над собой усилие и принялась читать с начала. "Нет, это очень хорошо, - подумала Муся. - Только все-таки я тут при чем? Скоро уедем в Англию, там даже говорить об этом будет не с кем... "Поддержи свою осанку, над собой держи контроль..." Да, очень, очень хорошо... Говорят, он слышит какую-то музыку революции. А Сонечка говорит, будто она теперь чувствует, что летит куда-то на крыльях... И Березин тоже летит... Отчего же я никуда не лечу и ничего такого не чувствую? Березин врет, конечно, но ведь Александр Блок не врет..." Муся увлекалась Блоком, видала его и, как все, восторгалась его красотою. Мнение человека с таким лицом имело для нее большое значение; однако в ней все происходившее в России особого экстаза не возбуждало. "Да, огромные, грандиозные события, но события были еще грандиознее четыре года тому назад, мы привыкли и, право, хорошего понемножку... Притом, эта проза, эти вечные нестерпимые разговоры об еде!.. А что же Глаша? Надо ее проведать..." Муся отложила "Знамя труда" и прошла к комнате Глафиры Генриховны. У порога она послушала, затем тихонько отворила дверь. Глаша спала. В ее комнате был совершенный порядок. Слегка пахло хорошими духами. Постель с белоснежными подушками была постлана образцово, точно стлала лучшая горничная, - не то, что у них у всех. Глаша лежала на кушетке, в чистеньком нарядном пеньюаре, в шелковых чулках; ровно приставленная одна к другой туфельки стояли на полу у кушетки. "Нет, она молодец... И похорошела, право", - с легким вздохом подумала Муся, уже почти примирившаяся с мыслью, что Глаша может выйти замуж за князя Горенского. С тех пор, как она с этой мыслью примирилась, ей стало спокойнее. В разговорах с князем Муся теперь не упускала случая лестно отозваться о Глафире Генриховне. В первый раз она это сделала с усилием, потом пошло гораздо легче. "Все-таки, может, он на ней и не женится", - сказала себе Муся и, еще раз взглянув на бледное лицо Глаши, вышла на цыпочках из комнаты. "Хоть бы скорее пришел Вивиан", - подумала с тоскою Муся. Она постояла у окна, опершись на подоконник. Муся думала о том, что Клервилль все-таки ведет себя с ней не совсем хорошо. "Он не должен был бы уезжать так часто... Ну, допустим, это не от него зависит, хоть, верно, можно было бы устроиться так, чтобы его не посылали постоянно то в Москву, то в Вологду, то еще куда-то. Но уж во всяком случае мы прекрасно могли бы обвенчаться и до конца войны... В сущности, мама - бедная - вполне права... Зачем мы тут сидим? Чего ждем? Если б мы обвенчались, мы могли бы уехать за границу хоть завтра, вполне легально и спокойно... А с ними что я тогда сделаю? Все-таки это было легкомысленно, что я поселила их всех здесь... Витя, я понимаю, ему и деться некуда было. Но другие... А, может быть, это и есть настоящая жизнь и лучше мне никогда не будет?" - спросила себя Муся. Она в последнее время сама себя не понимала. - "Влюблена в Вивиана? Да, конечно... Конечно, влюблена... Однако, если б он не был вдобавок и блестящей партией, я, быть может, еще подумала бы... Стыдно, очень стыдно, но подумала бы... Чего же я хочу? Что мне нужно, кроме богатой, свободной, удобной жизни (это нужно наверное)? И, главное отчего мне скучно, скучно и с ним (да, что ж себя обманывать?), скучно даже тогда, когда как будто весело, и уж всегда после того, как было весело? Такая ли я сложная натура или, напротив, совсем несложная, без настоящей внутренней жизни?" Муся вспомнила слова, как-то сказанные при ней Брауном: "У большинства людей нет вообще психологии: у рядовых женщин нервы, у рядовых мужчин элементарные ощущения, все густо политое притворством и тщеславием, - в сущности романистам и доискиваться не до чего, если они не занимаются выдающимися людьми". (На это Горенский ответил: "Ну, настоящий романист и в самом обыкновенном человеке сумеет показать сложную душу человеческую"). - "Да, может быть, Браун прав, я рядовая женщина и за душой у меня нет ничего... Вот он! Слава Богу!" - вслух сказала Муся со счастливой улыбкой. На противоположном тротуаре показался Клервилль. - Чудо, как хорош! Я не видала красивее человека. И не все ли мне равно, что будет с Глашей, что будет со всем миром, если он мой! Все вздор, о чем я только что думала!.." С Клервиллем стоял другой человек, тоже очень высокий, тонкий, прекрасно одетый. И по его наружности, и по тому, как он разговаривал с ее женихом, Муся видела, что это англичанин. "Удивительная, однако, порода, лучше нигде нет, - подумала она. - Что-то в них есть общее. Нет, право, они даже похожи немножко один на другого, только: мой лучше, и тот брюнет... Мой-то, однако, не очень ко мне спешит..." Муся и про себя, и в разговорах с друзьями часто называла Клервилля "мой". Это купеческое или простонародное слово доставляло ей наслаждение. - "Долго ли они еще будут разговаривать? Хоть бы на окно, разиня, попробовал взглянуть... Что это в самом деле такое?"  Клервилль весело засмеялся, другой англичанин тоже. Они пожали друг другу руки и расстались. Клервилль вошел в дом. Муся выбежала в переднюю. Когда раздался звонок, она открыла дверь и тотчас ее захлопнула. Он засмеялся. Муся впустила Клервилля - и вдруг бросилась ему на шею. - Кто это был с тобой? - по-французски, чтоб говорить на ты, спросила Муся. - Вы были у окна? - сказал он по-английски. - Я не видал вас... Это мой приятель капитан Кроми, наш морской агент, очень замечательный человек... Ваших друзей нет дома? - Сейчас все появятся... Если ты так желаешь их видеть! - У вас вечером будет еще гость, доктор Браун. Я условился по телефону встретиться с ним здесь... Вы разрешите? Муся неподвижным взглядом смотрела на него в упор. - Надеюсь, вы ничего против этого не имеете? Он говорил мне, что вы его приглашали... - Я очень рада, - проговорила медленно Муся. - Больше ты никого не звал? Может, тебе было бы приятно, чтоб нас развлекало еще несколько человек. Он опять засмеялся. - Так вы стояли у окна? Как же я вас не видел? - Tu dois etre myope, pauvre cheri. Се sera commode, pour te faire cocu... [Ты, должно быть, близорук, бедненький. Тем удобней будет наставлять тебе рога... (фр.)] Клервилль улыбался не совсем естественно. Он все не мог привыкнуть к тону Муси. - Ne t'en fais pas, cheri. Се n'est ni pour aujourd'hui, ni pour demain. C'est pour plus tard. [Не переживай, дорогой. Это будет не сегодня, и не завтра. Отложим это на более позднее время (фр.)] IV Вначале все сидели в слабо освещенной комнате Глафиры Генриховны. Она чувствовала себя лучше и обещала выйти к чаю. Но разговор вокруг кушетки не клеился. Муся с Клервиллем исчезли первые. Витя стал сразу мрачен, как туча. Скоро ушел к себе в комнату и он. Затем Сонечка объявила, что хочет еще раз просмотреть завтрашние сцены для фильмы (это значило сыграть их перед зеркалом). С Глашей остались только Никонов и Горенский. А еще через несколько минут вышел с многозначительной улыбкой Никонов, за порогом приложив палец к губам, - об увлечении князя Глашей уже говорили в кружке с изумлением, и все теперь вели себя по отношению к ним так усиленно тактично, что выходило несколько бестактно. Муся вскоре вошла с Клервиллем в гостиную, зажгла свечи и села за рояль. Тотчас на цыпочках появилась Сонечка, на ходу поцеловала тихонько сзади в шею Мусю, которая только плечами повела, - и забралась на диван, поджав под себя ноги. За ней неслышно вошел и Витя. Он сел на пуф в темном углу гостиной и со счастливым лицом слушал Мусю. Пришел и князь. Глаша отослала его из своей комнаты, сказав, что оденется и тоже придет в гостиную. Клервилль сидел на стуле рядом с Мусей, закрыв глаза и сияя гордой улыбкой. Он не имел слуха, плохо помнил слышанное и ничего голосом воспроизвести не мог. Мусе казалось, что ее жених вообще не музыкален. Однако он обо всем новом в музыке слышал и читал больше, чем Муся, и чрезвычайно бойко говорил об Арнольде Шенберге, несколько щеголяя тем, что отдает должное немецкой музыке, как если бы никакой войны не было. Однажды он с огорчением принес Мусе известие, что сэр Губерт Парри очень болен и, по-видимому, долго не протянет, - Муся о таком композиторе и не слыхала; она даже не знала, что в Англии существуют композиторы, и так и сказала жениху. Это немало его обидело. В передней раздался звонок, Витя на цыпочках вышел из гостиной. Муся знала, что это Браун. Ее смущение после того телефонного разговора ослабело, но не прошло. "Перестать играть?.. Нет, не надо", - решила она. Полированная доска рояля между подсвечниками отразила фигуру Брауна. Муся, улыбаясь, продолжала играть еще с полминуты, затем захлопнула крышку и, быстро повернувшись на вертящемся стуле, встала. Ей показалось, что Браун стал еще бледнее. "Но глаза как будто оживленнее, чем прежде... Удивительные у него глаза!" Витя прибавил света в люстре. Все запротестовали. - Не надо!.. Не надо...- Так было отлично... - Пожалуйста, продолжайте играть, - сказал, здороваясь, Браун. - Конечно, продолжайте, Мусенька! - Голос из провинции: "Конечно, продолжайте, Мусенька", - передразнил Сонечку Никонов. Муся, улыбаясь, разговаривала с Брауном. "Ну вот, отчего же я волновалась! Он очень любезен, и ничего страшного тогда не произошло", - думала она, говоря так же спокойно, мило и уверенно, как всегда. - ...Да, представьте, только одна открытка за все время! Это удивительно! Но все, слава Богу, благополучно... Ну, а вы как? Я так рада... Ведь вы всех здесь знаете, Александр Михайлович? По крайней мере, больших... Это Сонечка Михальская, наша будущая Франческа Бертини. А это тот юноша, из-за которого я вас потревожила, Виктор Яценко... - Мы, кажется, познакомились на юбилее вашего отца. - Да, в самом деле... Как странно вспоминать теперь то время, не правда ли? Сейчас мы угостим вас чаем. Витя, возьмите хозяйство на себя. - Но, я надеюсь, вы будете играть дальше? - Мусенька, продолжайте, умоляю вас. Вы никогда тан не играли. - Полноте, Сонечка... Вы должны знать, Александр Михайлович, я играю выразительно, но скверно. - Мне мистер Клервилль, говорил, что вы превосходно играете. - Очень превосходно, - подтвердил Клервилль. - Некоторое пристрастие ко мне допустимо в мистере Клервилле, - смеясь, сказала Муся. Она заставила себя просить ровно столько, сколько было нужно, и снова села за рояль. Витя убавил света. Все заняли места. Сонечка опять поджала под себя ноги на диване. - "Что бы такое?.." - спросила Муся и начала вторую сонату Шопена, которую играла без нот. Ей хотелось сыграть фразу "Заклинания цветов", но с этим точно связывалось что-то непристойное. Браун сидел сбоку, - она, играя, могла его видеть. Мусе показалось, что он вдруг изменился в лице. "Нет, это верно свет так падает... В сущности, он почти стар и некрасив, особенно рядом с моим. Но что-то такое в нем есть... Да, ток какой-то... Вероятно, он знал сотни женщин на своем веку, это всегда чувствуется... Глаза у него сумасшедшие, это Григорий Иванович правду говорил... Но как в конце концов это глупо: любить по-настоящему одного и волноваться при виде другого... Кажется, я в ударе... Сейчас марш:..." - Она напрягла внимание и сыграла похоронный марш прекрасно. Когда Муся кончила, раздались рукоплескания. - Какой чудесный марш! - сказал Горенский. - Заигранный, но чудесный! - Ничем веселее, Мусенька, вы не могли нас развлечь. Спасибо, дорогая, - откликнулся Никонов. - Да что же другое теперь играть? Траур по родине, - мрачно возразил Витя. - Только, пожалуйста, не хороните Россию, - проворчал Никонов. - Бог даст, нас переживет, голубушка. Браун ничего не сказал. Это немного задело Мусю. Она чувствовала, что играла очень хорошо. - Вот я вас развеселю, Григорий Иванович, - сказала она и, повернувшись на стуле к роялю, заиграла вальс из "Фауста". - Молодежь просят танцевать... Витя, откройте бал. Несмотря на траур по родине, Витя пошел танцевать с Сонечкой вальс. На третьем туре, проходя мимо рояля, Сонечка оттолкнула Витю, быстро опять на ходу поцеловала Мусю в волосы и, вскинув руку на плечо Клервилля, продолжала вальс с ним. В гостиной стало очень весело. Муся вдруг перешла на "Заклинание цветов". "Е voi - o fiori - dall'olezzo sottile - vi - faccia - tutti - aprir - la mia man maledetta..." - чуть слышно пела она, вызывающе глядя на Брауна, который улыбался разочарованной Сонечке. Муся от музыки пьянела, как от вина. Витя смотрел на нее печально. Он вспомнил об отце. Ему стало совестно, что он мог танцевать. Блеснул свет, на пороге показалась Глаша. Ее встретили рукоплесканьями. - Слава Богу! - Мы соскучились! - Господа, пожалуйте чай пить, - говорила Глафира Генриховна, приветливо здороваясь с Брауном. К чаю со скудной закуской были поданы коньяк и портвейн: спиртных напитков у Кременецких осталось еще немало, - Семен Исидорович как раз перед войной обзавелся "погребом". Глафира Генриховна занимала гостей приличным разговором. Клервилль попросил разрешения уединиться с Брауном, - им надо побеседовать по делу. Муся отвела их в будуар и отнесла им туда коньяк и рюмки. Разговаривали они долго и вернулись из будуара, как показалось Мусе, не совсем довольные друг другом. "Какие это у них могут быть дела?" - с любопытством спросила себя Муся. - Коньяк, видно, для тех, кто почище, - сказал Мусе ее сосед Никонов. - Ах, бедный!.. Где же он, коньяк?.. Да, я оставила его в будуаре. Сейчас принесу. - Зачем же вы сами? Я схожу, - начал было Никонов. - Или Витя... - Я сейчас сама принесу, чтобы вам было стыдно, - повторила Муся, вставая. Ей было неприятно, что другие посылали с поручениями Витю. К некоторому удивлению Муси, только что откупоренная бутылка оказалась наполовину пустою. "Молодцы пить мои", - подумала Муся, с непонятной радостью улыбаясь этому множественному числу. Вызывающее настроение в ней все росло. Она остановилась на пороге столовой. Клервилль оглянулся на Мусю, сияя своей скульптурной красотою. Мусе захотелось его расцеловать опять. "Конечно, его одного люблю, его и больше никого!" - подумала она. - ...Возьмите учебник истории, - говорил холодно Браун, - лучше всего не многотомный труд, а именно учебник, где рассуждения глупее и короче, а факты собраны теснее и обнаженнее. Вы увидите, что история человечества на три четверти есть история зверства, тупости и хамства. В этом смысле большевики пока показали не слишком много нового... Может быть, впрочем, еще покажут: они люди способные. Но вот что: в прежние времена хамство почти всегда чем-либо выкупалось. На крепостном праве создались Пушкины и Толстые. Теперь мы вступили в полосу хамства чистого, откровенного и ничем не прикрашенного. Навоз перестал быть удобрением, он стал самоцелью. Большевики, быть может, потонут в крови, но, по их духовному стилю, им следовало бы захлебнуться грязью. Не дьявол, а мелкий бес, бесенок-шулер, царит над их историческим делом, и хуже всего то, что даже враги их этого не видят. - Мы говорим не о действиях большевиков, а об их идеях, - перебил его Никонов. - Идеи большевиков! Я ничего не имею против самой глубокой провинции, но все-таки смешно, что Симбирск объявил себя городом-светочем, а Елизаветград - столицей мира. - Как понимать! буквально или фигурально? - смеясь, спросила Муся. Она не очень интересовалась спором, однако, такую фразу всегда можно было вставить, ничего не испортив. Клервилль, с трудом следивший за русской речью, засмеялся и с гордостью оглянул всех, точно призывая восхищаться замечанием Муси. У Никонова на лице появилось раздраженное выражение. "Он сейчас начнет говорить неприятности", - подумала Муся и поспешно подошла к Никонову с бутылкой. - Еще рюмку, Григорий Иванович? - Могу. Но с вами! Иначе - не желаю. - Со мной, со мной. - За папу и за маму... А бедным деткам дадим? - Отчего же? Можно... Дети, Сонечка и Витя, выпьем, с горя. - Совсем не нужно их спаивать, - оказала Глафира Генриховна. Она подумала, что за бутылку коньяку теперь легко получить сотни рублей, это может позднее пригодиться. Однако все выпили и даже Глашу заставили выпить полрюмки. Никонов уверял, что нет лучше средства против кашля. Стало еще веселее. - Мусенька, я давно хочу просить вас об одной вещи, но не смею... - Смейте, Сонечка, смейте. - Я хочу быть с вами на ты... Можно? Муся засмеялась. - Я подумаю. - Нет, правда? Вы согласны? Это не слишком дерзко с моей стороны? - Дерзко, но я согласна... Только тогда мы пойдем дальше и выпьем на ты втроем: вы, я и Витя. Витя вспыхнул от счастья. Они выпили еще коньяку и поцеловались. Легкое удивление скользнуло по лицу Клервилля, но он тотчас улыбнулся спокойной уверенной улыбкой и, нагнувшись к Глафире Генриховне, заговорил с ней. Браун и Горенский даже не повернулись в сторону целующихся. Никонов жаловался, что с ним ни Муся, ни Сонечка целоваться не хотят. - Вы думаете, если мы выпили с вами на ты, я тебя перестану муштровать? - сказала Муся Вите, который еще не пришел в себя. - Погоди, гадкий мальчишка, вот усажу тебя за книжку... Ах, да я совсем было и забыла! Она взяла его за руку и повела в угол, где разговаривали Браун с Горенским. Они тотчас оборвали разговор. - Вы обещали, Александр Михайлович, помочь этому юноше. Он жаждет ваших указаний, как манны небесной. - Я к вашим услугам. - Да, я хотел бы... - сказал Витя. Лицо его горело. - Да, я очень хочу... Но мне совестно вас утруждать. - Тогда пройдите и вы в будуар, уж если сегодня такой вечер уединений... Витя, возьмите карандаш... И все запиши, что укажет Александр Михайлович.   Браун закурил папиросу, сел и вопросительно уставился на Витю, который, запинаясь, не очень толково изложил свое дело. - ...Если б вы мне указали, если это вам не трудно, какие книги надо читать и где их достать?.. Я владею, языками, французским, немецким и английским... То я, конечно, был бы вам чрезвычайно обязан...Браун смотрел на него. "Совсем еще малыш, - подумал он, - но ведь и такие нужны ". - А вы что знаете по химии? - спросил он наконец. Витя отвечал. Браун задал несколько вопросов. - Так что и анализ кое-как проходили? - Качественный даже, кажется, недурно. У нас в Тенишевском училище ведь гораздо больше уделяют внимания естествознанию, чем в казенных Деляновских гимназиях, - уже бойчее ответил Витя, ввернув и Деляновские гимназии. - Количественный анализ я знаю слабее, а по органической сделал всего два-три сожжения. - Два-три сожжения, - повторил Браун. "Да, жаль его, конечно. Но ведь всех их жаль. И у всех есть родители, близкие... Этот по крайней мере порядочный мальчик... Не трусишка ли только?" - Я укажу вам книги, - сказал он, помолчав. - Кое-что у меня есть, другое легко достать. - Я право не знаю, как вас благодарить... Вы мне окажете... - Ваш отец в крепости? - вдруг перебил Витю Браун. - Да... Браун опять помолчал. - Я пытался получить с ним свиданье. Не разрешают, - смущенно сказал Витя. - Я могу дать вам книги... Это очень похвально, что вы хотите теперь заняться наукой, - с явной насмешкой в голосе сказал Браун. Витя тревожно вопросительно на него смотрел. - Виноват? - Я говорю, это очень похвально, что вы в таких грустных обстоятельствах хотите заняться наукой. - Виноват, я не совсем понимаю... - Тут понимать нечего, это надо чувствовать, - сказал Браун. - Вы верно знаете, что творится сейчас в России... Если б моего отца бросили так, без всякой причины, в тюрьму... Впрочем, это вам виднее. - Что же я могу сделать? - Дело, быть может, нашлось бы. Но для него надо быть человеком храбрым и решительным. - Я себя трусом не считаю. - Я и не думаю, что вы трус... Быть может, вы догадываетесь, что есть организации, ведущие борьбу за освобождение России? Это всем известно. Вот что, молодой человек, - сказал, вставая, Браун. - Здесь сейчас обо всем этом разговаривать неудобно. Но если вы готовы рисковать собою и если вы умеете держать язык за зубами, то мы можем продолжить этот разговор. Зайдите ко мне послезавтра в восемь часов утра... И книги я вам укажу, - добавил он. - Само собой разумеется, вы никому не должны говорить ни слова о нашей беседе. Никому, - подчеркнул Браун. - А теперь пойдем. Они вернулись в столовую. Витя был очень взволнован, он ничего толком не понимал, - так много случилось с ним в этот вечер. - Указали ему? - спросила Брауна Муся. - Ну, спасибо. - Он послезавтра зайдет ко мне, мы еще поговорим, - ответил Браун. - Я так вам благодарна...   V Тамара Матвеевна не преувеличивала, когда говорила Фомину, что Семену Исидоровичу предлагают на Украине очень видные и почетные должности. Кременецкий не отклонял делавшихся ему предложений, но и не принимал их, а Тамаре Матвеевне хмуро-уклончиво отвечал, что ему еще недостаточно ясны некоторые подробности политической игры. Эта загадочная фраза внушала его жене уважение и робость. Тамара Матвеевна заранее подчинялась всякому решению мужа, но имела и свои надежды. В числе других должностей, о которых шла речь в переговорах Кременецкого с влиятельными украинскими кругами, были дипломатические посты. Тамаре Матвеевне очень хотелось, чтобы Семен Исидорович принял должность посланника. Из-за границы гораздо легче было бы снестись с Мусей, а все мысли Тамары Матвеевны были устремлены на то, чтобы возможно скорее вывезти дочь из Петербурга. Вдобавок жизнь Муси все равно должна была протекать за границей. - По-моему, лучше всего было бы, чтобы тебя назначили посланником в Лондон, - штопая чулок под электрической лампой, говорила мужу Тамара Матвеевна в двенадцатом часу ночи перед отходом ко сну. У них в это время обычно велись разговоры о таких предметах, о которых только друг с другом они могли беседовать вполне откровенно. - Ты забываешь прежде всего, золото, что украинская республика пока признана только германской коалицией, а не союзниками, - со вздохом ответил Семен Исидорович, снимая пиджак. Ему самому очень хотелось стать послом. - Ах, я уверена, вы можете добиться, чтобы и союзники вас признали, - настаивала Тамара Матвеевна и слова ее звучали приблизительно так: "ты можешь добиться, чтоб и союзники тебя признали". - Сначала пусть они вас признают de facto, а потом de jure. Эти слова Тамара Матвеевна недавно впервые услышала от видного украинского деятеля и повторяла их теперь с особенно озабоченным видом. - Со временем они нас, конечно, признают, спора нет! Но пока мы не признаны, и следовательно о должности посланника в Лондоне рассуждать еще преждевременно... Вот проклятая запонка, наконец-то отцепил... Кроме того, есть еще минус: я по-английски не говорю, а французским языком владею недостаточно свободно, - сказал Семен Исидорович. Он всегда говорил, что недостаточно свободно владеет французским языком, хотя в действительности не владел им совершенно. - Какое это может иметь значение? - горячо возражала Тамара Матвеевна, отрываясь от чулка. - Ллойд Джордж тоже не говорит по-французски, я сама читала. Притом разве тебе долго будет подучиться? Ведь ты же знаешь, что по-украински ты теперь говоришь как украинец. - Это не совсем то же самое, я родился на Украине... Однако допустим, - сказал Семен Исидорович, расстегивая пуговицы панталон на животе. - Уф, легче стало!.. Тогда возникает другое "но". Ведь все-таки мое главное и подлинное призвание это адвокатура, юриспруденция, право: им я посвятил лучшие годы жизни, быть может, добился в них и кое-каких успехов, - скромно добавил он (Тамара Матвеевна только улыбнулась, отвечать было не нужно). - Значит, бросить все это и начать новое поприще? Это легко сказать, золото! - Ты забываешь, что в Петербурге жизнь наладится еще не скоро. Пока мы можем жить в Англии... А когда, жизнь там наладится, ты можешь перевестись в Петербург. Там, говорят, тоже будет украинский посол. А тебя там, слава Богу, все знают, у нас там чудная квартира... И я уверена, что это можно будет совместить с адвокатурой, - убежденно говорила Тамара Матвеевна. - А пока мы из Лондона сейчас же все сделаем, чтобы выписать Мусеньку. Ему тогда ты тоже сможешь выхлопотать какое-нибудь место в Лондоне: я уверена, что к зятю посланника будет совсем другое отношение. Семен Исидорович с легким нетерпением махнул рукой: его немного раздражали и бестолковые мысли жены, и то, что она его политическую карьеру явно ставила в зависимость от дел Муси. - Пока нас державы Антанты не признали, об этом говорить бесполезно. - Но de facto они вас должны признать! - Я не виноват, золото, они нас пока не признали и de facto... Куда запропастилась пижама? - Вот, под второй подушкой... В таком случае ты должен стать послом в Стокгольме. Ведь Швеция, наверное, вас признает, если этого потребует Германия! А оттуда нам еще ближе будет к Мусеньке, и я уже думала, что... - Все это разговоры, - сказал, потягиваясь, Семен Исидорович. - Получить должность посланника можно было бы разве только в Берлине или в Вене, но назначения туда я и сам не желал бы из-за того, что было, - произнес он скороговоркой. Семен Исидорович имел в виду свое прежнее отношение к войне и долгую верность союзникам. - У меня с немцами (он чуть было не сказал, - с Германией) корректные отношения и только. Разумеется, они ценят во мне культурно-политическую силу, но это все, и больше я ничего не желаю. Так не в Болгарию же мне идти посланником? - Этого я никогда и не предлагала! - сказала возмущенно Тамара Матвеевна: должность посланника в Болгарии явно не соответствовала значению Семена Исидоровича, и до Муси из Болгарии было очень далеко. - Конечно, в Болгарию ты не должен ехать, да они никогда и не решатся предложить тебе такой второстепенный пост. - А если так, то я не вижу, почему мне не принять первостепенный пост, который более отвечал бы моему опыту, моим знаниям, всему моему прошлому... - Ты берешь портфель министра юстиции? - поспешно спросила Тамара Матвеевна и, несмотря на ее желание уехать за границу, гордость за мужа так и залила ее душу. - Ах, Боже мой, ты отлично знаешь, что пост министра юстиции занят. По секрету скажу тебе, со мной на днях говорили о должности вице-председателя Сената. - Как вице-председателя Сената? Но ведь Сенат остался в Петрограде? - спросила, не подумав, Тамара Матвеевна. - Я говорю, разумеется, о будущем украинском Сенате, - раздраженно пояснил Семен Исидорович. - Но это совершенно между нами, золото. Об этом проекте еще никто не знает, я только тебе сказал. - Ты можешь быть спокоен, - ответила Тамара Матвеевна. И действительно разве лишь пытка могла бы вырвать у нее тайну, которую муж доверил только ей одной. Семен Исидорович знал это, и у него почти не было тайн от жены, - он лишь не забывал добавлять в важных случаях: "я тебе одной говорю". - Это пока, впрочем, только предварительные разговоры... Ты еще не ложишься? - Сейчас... Вице-председатель Сената, - повторила Тамара Матвеевна, наслаждаясь звучностью будущего титула мужа. - Но все-таки это теперь зависит от тебя? - Да, - кратко ответил Семен Исидорович, и его "да" прозвучало как "о, да!" - Когда выяснится? - так же кратко спросила Тамара Матвеевна. - Скоро, - сказал Семен Исидорович. - Собственно уже выяснилось бы, если б не эти несчастные слухи о гетманщине, которые только создают нездоровую политическую атмосферу. Кучка каких-то карьеристов нервирует всю страну!.. - Это просто позор! Как можно так не понимать создавшееся положение! - Да... Да... Со всем тем я не уверен, что они не начинают заходить к нам в тыл, - мрачно сказал Кременецкий после недолгого молчания. - Что-то очень они шушукаются с немцами. - Я не думаю... Немцы отлично понимают, что одних пулеметов мало против общественного мнения, - высказалась Тамара Матвеевна, часто повторявшая мысли мужа с некоторым опозданием. - Немцы не станут поддерживать откровенных реставраторов. - Собственно, реставраторами в настоящем смысле слова их нельзя назвать, - ответил без обычной уверенности Семен Исидорович. - Во всяком случае игра скоро должна выясниться, и я приму свое решение, - сказал он таким тоном, каким генерал Бонапарт мог сообщить Жозефине о предстоящем перевороте 18 брюмера. VI "Конечно, нам очень тяжело, что мы больше не можем сытно есть, вдоволь развлекаться, заниматься наукой, делами, политикой, летом уезжать на дачу или за границу. - устало думал Николай Петрович, не слишком веря этим мыслям. - Большевики нас этого лишили. Но ведь и при старом строе все это было уделом небольшой части населения, которая одна только и жила свободной, занимательной жизнью (не очень, впрочем, свободной и не очень занимательной). А народ питался плохо, жил грубо, по театрам не ходил, на дачу не ездил и ни в светские, ни в политические бирюльки не играл... Народу, правда, нисколько не стало лучше оттого, что нам стало гораздо хуже, но и возмущаться новым строем, очевидно, надо лишь с оговорками. Но и есть то, что можно назвать их правдой. Допустим, что эта крошечная правда окупает сотую долю зла, ненависти, крови, которые они несут в мир, - какое значение она может теперь иметь для меня?.. Какое значение может вообще иметь политика? Они умрут со своей правдой, как мы умрем с нашей. Потеряв Наташу, потеряв интерес к жизни, я был бы одинаково несчастлив и при социалистическом строе, и при крепостном... Бороться за такую правду то же самое, что вести войну из-за снежной бабы, как воюют дети... Баба, может быть, очень искусно сделана, но завтра она растает, кто бы ни остался победителем... Нет, меня все это больше интересовать не может, как взрослого человека не могут интересовать похождения героев Жюль Верна, которые так волнуют детей..." В крепость доставлялись большевистские газеты, и Николай Петрович приблизительно знал, что происходит в России. Но он читал их не слишком внимательно, - преимущественно в те часы, когда, сдав смотрителю старые книги, ждал из библиотеки новых. Эти газеты были на редкость скучны и бездарны; о

Другие авторы
  • Муравьев Никита Михайлович
  • Кайсаров Андрей Сергеевич
  • Ростопчина Евдокия Петровна
  • Янтарев Ефим
  • Ломан Николай Логинович
  • Развлечение-Издательство
  • Креницын Александр Николаевич
  • Варакин Иван Иванович
  • Федоров Павел Степанович
  • Луначарский Анатолий Васильевич
  • Другие произведения
  • Аксаков Иван Сергеевич - Ответ г. Градовскому на его разбор "Записки" К.С. Аксакова
  • Жуковский Василий Андреевич - Статьи
  • Одоевский Владимир Федорович - Деревянный гость, или сказка об очнувшейся кукле и господине Кивакеле
  • Блок Александр Александрович - В. Ходасевич. Гумилев и Блок
  • Неизвестные Авторы - Обь-Енисейский канал и новые частные пароходные предприятия в Сибири
  • Козлов Петр Кузьмич - Английская экспедиция в Тибет
  • Сумароков Александр Петрович - Загадки
  • Неведомский М. - Без крыльев
  • Вербицкая Анастасия Николаевна - Пробуждение
  • Гидони Александр Иосифович - Судьба играет человеком
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 299 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа