Главная » Книги

Загоскин Михаил Николаевич - Рославлев, или Русские в 1812 году, Страница 3

Загоскин Михаил Николаевич - Рославлев, или Русские в 1812 году


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

ной стороне зверинца.
  С невольным трепетом смотрел Рославлев вслед за уходящим офицером. Все, что ненависть имеет в себе ужасного, показалось бы добротою в сравнении с той адской злобою, которая пылала в глазах его, одушевляла все Черты лица, выражалась в самом голосе в то время, как он говорил о французах. Рославлев вышел из леса и догнал свою коляску, которая ехала шагом вдоль зверинца. "Боже мой! - думал он в то время, как отдохнувшие лошади мчали его по большой Московской дороге, - до какой степени может ожесточиться сердце человеческое! И как виновен тот, чье властолюбие сделало предметом всеобщей ненависти нацию, столь благородную и некогда столь любимую всеми просвещенными народами Европы". Не скоро прояснилось в душе его, потрясенной ужасной сценою, которой он был свидетелем; но наконец образ Полины, надежда скорого свидания и усладительная мысль, что с каждым шагом уменьшается пространство, их разделяющее, рассеяли грусть его, и будущее предстало пред ним во всем очаровательном своем блеске - обманчивом и ложном, но необходимом для нас, жалких детей земли, почти всегда обманутых надеждою и всегда готовых снова надеяться.

    ГЛАВА V

  На дворе было пасмурно. Крупные дождевые капли стучали в окна почтового двора села Завидова, в котором Рославлев уже более двух часов дожидался перемены лошадей. Все проезжающие вообще не любят сидеть долго на станциях; но для влюбленного жениха, который спешит увидеться с своей невестою, всякая остановка есть истинно наказание небесное. Ничто не может сравниться с этой пыткою: он нигде не найдет места, горит как на огне; ему везде тесно, везде душно: ему кажется, что каждая пролетевшая минута уносит с собою целый век блаженства, что он состареется в два часа, не доживет до конца своего путешествия. Одним словом, несмотря ни на какую
  погоду, он пустился бы пешком, если бы рассудок не говорил ему, что этим он не поможет своему горю, а только отдалит минуту свидания. Пересмотрев давным-давно прибитые по стенам почтового двора - и Шемякин суд, и Илью Муромца, и взятие Очакова, прочитав в десятый раз на знаменитой картине "Погребение Кота" красноречивую надпись: "Кот Казанской, породы Астраханской, имел разум Сибирской", - Рославлев в сотый раз спросил у смотрителя в изорванном мундирном сюртуке и запачканном галстуке, скоро ли дадут ему лошадей, и хладнокровный смотритель повторил также в сотый раз свое невыносимое: "Все, сударь, в разгоне; извольте подождать!"
  - Да нельзя ли найти вольных?
  - Я уж вам докладывал, что нельзя; пора рабочая.
  - Я заплачу вдвое, если надобно, - только бога ради...
  - И рад бы радостью, сударь! Да что ж делать? На нет и суда нет! Не прикажете ли чаю?
  - Далеко ли отсюда до Москвы?
  - Сто три версты с половиною. А чай знатный, сударь! цветочный, самый лучший.
  - Сто три версты! А там еще семьдесят! Какая досада! Я мог бы завтра поутру...
  - У меня, сударь, есть и московские калачи, а если угодно, так и крендели.
  - Что за станция! В этом Завидове вечно нет лошадей!
  - Что ж делать, ваше благородие! Ведь здесь не ям, а разгон большой. Прикажете поставить самовар?
  - Ну, хорошо, братец! Говорят, что у нас почта хороша. Боже мой! Да не приведи господи никакому христианину ездить на почтовых! Что это?.. едешь, едешь...
  - А давно ли вы, сударь, из Питера?.. - спросил смотритель, приказав своей жене готовить чай.
  - Стыдно сказать - третий день! И это называют почтою!
  - То есть - с лишком по двести верст в сутки? - сказал смотритель, рассчитав по пальцам. - Что ж, сударь? Это езда не плохая. Зимою можно ехать и скорее, а теперь дело весеннее... Чу! колокольчик! и кажется, от Москвы!.. четверкою бричка...
  - Ах, сделай милость, любезный! я дам тебе, что хочешь, на водку...
  - Постойте, сударь!.. никак на вольных!.. Нет! с той станции! Ну, вот вам, сударь, и попутчики! Счастлив этот проезжий! ваши лошади, чай, уж отдохнули, так ему задержки не будет.
  - Вели же скорей закладывать мою коляску.
  - Нельзя, сударь! надобно выкормить лошадей, надобно их напоить; надобно, чтоб они выстоялись, надобно...
  - Надобно, чтоб я ехал! Послушай, я заплачу двойные прогоны!
  - Нет, сударь, ямщик ни за что не поедет. Вот этак часика через полтора... Эх, сударь! кони знатные - мигом доставят на станцию; а вы меж тем чайку накушайтесь.
  Проезжий не вышел из своей брички и через несколько минут отправился на лошадях, которые привезли Рославлева. С полчаса еще наш влюбленный путешественник ходил молча взад и вперед по избе; потом от нечего делать напился чаю; и наконец, отворив окно, сел возле него, чтобы видеть, когда станут закладывать его коляску. На завалине перед избою сидел старик лет шестидесяти; он чертил по земле своим подожком и слушал разговоры ямщиков, которые, собравшись в кружок, болтали всякую всячину, не замечая, что проезжий барин может слышать все их слова.
  - Что ты, брат Андрюха, так насупился? - спросил один ямщик, в сером армяке, молодого детину в синем кафтане и красном кушаке, - аль жена побила?
  - Добро бы жена, - отвечал детина, - а то черт знает кто - нелегкая бы его взяла, проклятого!
  - Ой ли! так тебя, брат, поколотили! Уж не почтальон ли, что ты вчера возил?
  - Эх, Ваня! кабы почтальон, так куда б ни шло; а то какой-то проезжий барин - пострел бы его побрал!
  - Чай, стал погонять, а ты не слушался?
  - Вестимо. Вот нынче ночью я повез на тройке, в Подсолнечное, какого-то барина; не успел еще за околицу выехать, а он и ну понукать; так, знашь ты, кричма и кричит, как за язык повешенный. Пошел, да пошел! "Как-ста не так, - подумал я про себя, - вишь, какой прыткой! Нет, барин, погоди! Животы-та не твои, как их поморишь, так и почты не на чем справлять будет". Он ну кричать громче, а я ну ехать тише!
  - Вот то-то же! Вишь ты, сам какой задорный, Андрюха!
  - Да, слышь ты, глупая голова! Ведь за морем извозчики и все так делают; мне уж третьего дня об этом порассказали. Ну, вот мы отъехали этак верст пяток с небольшим, как вдруг - батюшки светы! мой седок как подымется да учнет ругаться: я, дискать, на тебя, разбойника, смотрителю пожалуюсь. "Эк-ста чем угрозил! - сказал я. - Нет, барин, смотрителем нас не испугаешь". Я ему, ребята, на прошлой неделе снес гуся да полсотни яиц.
  - Умен ты, брат Андрюха! Ну что ж твой седок?
  - Осерчал пуще прежнего. Ну меня позорить, а я себе и в ус не дую - еду себе шажком да посвистываю. Вот он приподнялся, да и толк меня в загорбок; я обернулся, поглядел: мужичонок небольшой, и слуги с ним нет, - как не дать отпора? "Слушай, барин, - сказал я, - драться не велено; у меня смотри, я и сам кнутом перепояшу". Лишь только я это вымолвил, как он одной рукой хвать меня за ворот, прыгнул к себе, да и ну лудить по становой жиле. Я было побарахтаться - куды-те! Ах ты, господи боже мой! взглянуть не на что, а какой здоровенный! Уж он меня возил, возил! Черт бы его побрал! Инда и теперь вздохнуть тяжело!
  - Вот то-то, Андрюша! - сказал старый крестьянин, - зачем озорничать! Ведь наше дело таковское - за всяким тычком не угоняешься. А уж если пришла охота подраться, так дрался бы с своим братом: скулы-то равные, - а то еще схватился с барином!..
  - Да, с барином! Недолго этим барам-то над нами ломаться.
  - А что так? - спросил извозчик в армяке.
  - Да так-ста. Мы знам, что знам.
  - А что ты знашь, Андрюха? Расскажи, брат.
  - Да, расскажи! А как дойдет до исправника...
  - И полно! кому вынести? Небось, рассказывай!..
  - Ну то-то же! смотрите, ребята! - сказал детина, обращаясь к другим извозчикам, - чур, держать про себя. Вот, третьего дня, повез я под вечер проезжего - знашь ты, какой-то не русской, не то француз, не то немец - леший его знает, а по нашему-то бает; и такой добрый, двугривенный дал на водку. Вот дорогой мы с ним поразговорились. "Что, дискать, брат! - спросил он, - чай, житье ваше плохое?" Ну, вестимо, не сказать же, что хорошо. "Да, барин, - молвил я, - под иной час тяжко бывает; кони дороги, кормы также, разгон большой, а на прогонах далеко не уедешь; там, глядишь, смотритель придерется, к исправнику попадешь в лапы - какое житье? Вот кабы еще проезжие-та, как ваша милость, не понукали; а то наши бары, провал бы их взял! ступай им по десяти верст в час; а поехал вволю рысцой или шагом, так норовят в зубы". - "И впрямь, - сказал проезжий, - что ваше за житье! То ли дело у нас за морем; вот уж подлинно мужички-та живут припеваючи. Во всем воля: что хочешь, то и делай. У нас ямщик прогоны-то берет не по-вашему - по полтине на версту; едет как душе угодно: дадут на водку - пошел рысцой; нет - так и шагом; а проезжий, хоть генерал будь какой, не смей до него и дотронуться. По нашим дорогам - что верста, то кабак; а ямщик волен у каждого кабака останавливаться".
  - Ну, Андрюха! - вскричал ямщик в армяке, - житье же там нашему брату!
  - Нишни, Ваня! - сказал старый крестьянин, - не мешай ему, пусть он доскажет.
  - "А что, батюшка? - молвил я, - продолжал Андрей, - есть ли у вас исправники?"- - "Какие исправники! У нас мужик и шапки ни перед кем не ломает; знай себе одного Бонапарта, да и все тут!" - "А кто этот Бонапарт, батюшка?" - спросил я. "Вестимо, кто: наш хранцузской царь. Слушай-ка, детина, - примолвил проезжий, - я тебе скажу всю правду-истину, а ты своим товарищам рассказывай: наш царь Бонапарт завоевал всю землю, да и к вам скоро в гости будет". - "Ой ли? - сказал я, - да к нам-та зачем?" - "Затем, брат, что он хочет, чтоб и у вас мужичкам было такое же льготное и привольное житье, как у нас. Варам-то вашим это вовсе не по сердцу; да вы на них не смотрите; они, пожалуй, наговорят вам турусы на колесах: и то и се, и басурманы-та мы... - не верьте! а встречайте-ка нас, как мы придем, с хлебом да с солью".
  - А о поборах-та баял, что ль, он? - спросил один пожилой извозчик.
  - Как же; слышь ты, никакой тяги не будет: что хошь, то и давай. У нашего, дискать, царя и без вас всего довольно.
  - Ну, Андрюша! - сказал старый крестьянин, - слушал я, брат, тебя: не в батюшку ты пошел! Тот был мужик умный; а ты, глупая голова, всякой нехристи веришь! Счастлив этот краснобай, что не я его возил: побывал бы он у меня в городском остроге. Эк он подъехал с каким подвохом, проклятый! Да нет, ребята! старого воробья на мякине не обманешь: ведь этот проезжий - шпион.
  - Неужто, дядя Савельич? - сказал ямщик в армяке.
  - Ну да! А ты, Андрей, с дуру-та уши и развесил. Бонапарт! Да знаете ли, православные, кто такой этот Бонапарт! Иль никто из вас не помнит, что о нем по всем церквам читали? Ведь он антихрист!
  - Ой ли? Так это он? - вскричал пожилой ямщик.
  - Он и есть. Ведь он-та все и подсылает подбивать нашу братью; так, слышь ты, лисой и лисит; да не на тех напал. Нет, ребята! чтоб мы поддались иноверцам?.. Ба,ба, ба! да за что так! Что бога гневить, братцы! разве у нас нет батюшки православного русского царя? Разве мы хуже живем других прочих? Что нам, перекусить, что ль, нечего? Слава тебе господи! По праздникам пустых щей не хлебаем, одежонка есть, браги не покупать стать! А если б и худо-то было? Так что ж? Знай про то царь-государь: ему челом; а Бонапарту-та какое до нас дело? Разве мы его?
  - Ведь дядя-то Савельич правду говорит, ребята! - сказая один из ямщиков, обращаясь к своим товарищам.
  - Да, детушки! Я подолее вас живу на белом свете; в пугачевщину я был уж парень матерой. Тяжко, ребята, и тогда было - такой был по всей святой Руси погром, что и боже упаси! И Пугач также прельщал народ, да умней был этого Бонапарта: назвался государем Петром Федоровичем - так не диво, что перемутил всех православных; а этот что за выскочка? Смотри, пожалуй! вишь, ему жаль нас стало! Экой милостивец выискался! Нет, ребята! Если уж господь бог нашлет на нас каку невзгоду, так пускай же свои собаки грызутся, а чужие не мешайся.
  - Так, вестимо так, Савельич! Правда, Савельич! - заговорили все извозчики, кроме Андрея.
  - Что ж ты, брат Андрюха, язычок-та прикусил, а? - спросил пожилой ямщик.
  - Что, брат, - отвечал Андрей, почесывая в голове, - оно бы и так, да, слышь ты, он баил, что исправников не будет и бары-то не станут над нами ломаться.
  - Ах ты, дурачина, дурачина! - перервал старик, - да разве без старших жить можно? Мы покорны судьям да господам; они - губернатору, губернатор - царю, так испокон веку ведется. Глупая голова! как некого будет слушаться, так и дело-то делать никто не станет.
  - Что правда, то правда, - сказал один из ямщиков, - нашему брату нельзя жить без грозы; кабы только прогоны-то были у нас также по полтине на версту...
  - А овес по два рубля четверть? Вот то-то и есть, ребята, вы заритесь на большие прогоны, а поспрошайте-ка, чего стоят за морем кормы? Как рублей по тридцати четверть, так и прогоны не взмилятся! Нет, Федотушка! где дорого берут, там дорого и платят!
  - Вестимо, так, - сказал извозчик в армяке. - Да вот что, дядя Савельич, кабы поборов-та с нас не было?
  - Эх, Ваня, Ваня! Да есть ли земля, где б поборов не было? Что вы верите этим нехристям; теперь-то они так говорят, а дай Бонапарту до нас добраться, так последнюю рубаху стащит; да еще заберет всех молодых парней и ушлет их за тридевять земель в тридесятое государство.
  - Что ты, дядя Савельич, нас морочишь!.. - перервал с приметной досадою Андрей. - На что ему забирать чужой народ; у него и своего довольно.
  - Довольно, да не совсем. Вот что, ребятушки, мне рассказывал один проезжий: этот Бонапарт воюет со всеми народами; у него что год, то набор. Своих-то всех перехватал в некруты, так и набирает где попало.
  - И я тоже слышал, - сказал один пожилой извозчик. - Вишь, какой неугомонный, все таскается с войском по чужим землям! Что это, Савельич, этим хранцузам дома не сидится?
  - Видно, брат, земля голодная - есть нечего. Кабы не голод, так черт ли кого потащит на чужую сторону! а посмотри-ка, сколько их к нам наехало: чутьем знают, проклятые, где хлебец есть.
  - Да, они на это куда сметливы, - сказал один извозчик в изорванном кафтане, - знают, где раки зимуют. Слышь ты, у нас все дурно, а все-таки к нам лезут!
  - Да, да! толкуй себе! - перервал Андрей, - что, чай, у нас хорошо?.. От одной гонки свету божьего не взвидишь. Ну, пусть у них кормы дороже, да зато и езда-то какая? А у нас?.. скачи себе сломя голову.
  - Кой прах! - вскричал старик, - наладил одно да одно! Разве деды наши не держали почты? Разве я сам не вожу подчас проезжих? Господи боже мой! - продолжал он, вскочив с завалины, - да что ты за ямщик, коли десяти верст в час не уедешь? Эх, не прежние мои годы!.. Бывало, в старину, как заложишь тройку ухарских, так только держись... пыль столбом!.. Куды понукать! Бывало, седок взмолится да учнет милости просить; так нет! сердце не терпит! Дал родным вздохнуть, да и пошел по всем по трем! с горки на горку!.. Эх вы, милые, закатывай, да и только!.. Вот это езда! А селом-то бывало - селом!.. попридержишь у околицы, а как въедешь в улицу - шапку набок, свистнул, гаркнул, да и след простыл... и самому весело, и красны девицы удалым парнем любуются; а вас, прости господи, за что и невестам любить? Какие вы ямщики? Волов бы вам гонять да по клюкву-ягоду!
  - Что ты, дядя? - перервал ямщик в армяке, - не все в Андрея: и мы прокатим не хуже другого.
  - Катай себе, катай! - проворчал сквозь зубы Андрей, - а я своих коней поморить не хочу.
  - Мореного морить нечего, - сказал старик. - Корми их одной соломой, так они и без езды отощают. То-то, брат Андрюша! вишь, ты и по будням ходишь в синем кафтане да в красном кушаке. Мы держимся старины: взял прогоны, выпил на гривнягу, да и бу-дет; а ты так нет, как барин - норовишь все в трактир: давай чаю, заморской водки, того-сего, всякой лихой болести; а там хвать, хвать, ан и сенца не на что купить. А как в мошне пусто, да и дома-то не густо, так поневоле дурь полезет в голову: теперь ты слушаешь россказни иноземцев, а там, пожалуй, и на большую дорогу выдешь. Нет, брат Андрей, некому тебя бить: замотался ты.
  - Да что ж ты, Савельич, взъелся в самом де-ле? - сказал с досадою Андрей. - Что ты, родной иль хрестной мне батька, что ль?
  - Полно, Андрюха, ершиться-то, - перервал ямщик в армяке. - Савельич бает правду. Вестимо, ты мотыга; вот уж с месяц, как взял у меня три рубля, а и в помине о них нет... - Так что ж? - отдам.
  - То-то отдам! Я и сам бы умел синий кафтан носить по будням. Знаем мы вас - отдам.
  - А осьмину-то овса, что у меня занял, - примолвил пожилой извозчик, - отдашь ли хоть к Петрову дню?
  - А за кушак-то когда заплатишь? - закричал ямщик в изорванном кафтане, - ведь ты его купил у меня уж третий месяц. Эй, осрамлю, Андрюшка! при всех в церкви сниму.
  - Видно, брат Андрюха, - прибавил один молодой детина, - исправник-то мало тебя на прошлой неделе уму-разуму учил.
  - Как так? - спросил старик.
  - Да так! - продолжал молодой парень. - Он возил со мной проезжих в Подсолнечное, да и ну там буянить в трактире и с смотрителем-то схватился: вот так к роже и лезет. На грех проезжал исправник, за-стал все как было, да и ну его жаловать из своих рук. Уж он его маил, маил...
  - Э! э! - вскричал ямщик в худом кафтане. - Так вот что, ребята! Вот за что он на исправников-то осерчал. Эки пострелы в самом деле! и поозорничать не дадут. Нет, нет - да и плетью!
  Все ямщики засмеялись, и пристыженный Андрей не знал уже куда деваться от насмешек, которые на него посыпались, как вдруг со стороны Петербурга зазвенел колокольчик.
  - Еще бог дает проезжих! - сказал ямщик в армяке. - Экой разгон!
  - Глядь-ка, - вскричал старик. - Ну молодец! как дерет!.. Знать, курьер или фельтегарь!.. Смотри-ка, смотри! Ай да коренная! Вот, брат, конь!.. Пристяжные насилу постромки уносят.
  - Нет, дядя Савельич, - сказал один из ямщиков, - это не курьер, да и кони не почтовые... Ну - так и есть! Это Ерема на своей гнедой тройке. Что это так его черти несут?
  Кибитка, запряженная тройкой лихих коней, покрытых пылью и потом, примчалась к почтовому двору. В ней сидели двое купцов: один лет семидесяти и седой как лунь; другой лет под сорок, с светло-русой окладистой бородою. Если нельзя было смотреть без уважения на патриархальную физиономию первого, то и наружность второго была не менее замечательна: она принадлежала к числу тех, которые соединяют в себе все отдельные черты национального характера. Радушие, природный ум, досужество, сметливость и русской толк отпечатаны были на его выразительном и открытом лице. Старик пошел в избу к смотрителю, а товарищ его остался у кибитки.
  - Ну что, брат Ерема? - спросил приехавшего ямщику старый крестьянин, - подобру ли, поздорову?
  - Бог грехам терпит, Савельич! Живем понемногу.
  - Эх, как у тебя кони-то припотели! - сказал ямщик в армяке, - видно, брат, больно шибко ехал?
  - Да, Ваня, - отвечал ямщик, принимаясь выпрягать лошадей, - взялся на часы, так не поедешь шагом. - А что! За двойные, что ль?
  - Нет, брат! по двадцати копеек на версту да целковой на водку!
  - Знатная работа! Да что они так торопятся?
  - Знать, нужда пристигла: спешат в Москву. Седой-то больно тоскует! всю дорогу проохал. А кто у вас едет?
  - Да никто, брат: кроме курьерской тройки, ни одной лошади нет.
  Меж тем купец, взойдя на почтовый двор, подал смотрителю свою подорожную. Взглянув на нее и прочтя: "давать из почтовых", смотритель молча положил ее на стол.
  - Что, батюшка? - сказал купец, - иль лошадей нет?
  - Все в разгоне.
  - Нет ли вольных?
  - Нет.
  - А попутчиков?
  - Есть четверня, да вот его благородие уж часа три дожидается.
  - Ах, боже мой, боже мой! что мне делать? - вскричал отчаянным голосом купец. - Я готов дать все на свете, только бога ради, господин смотритель, отпустите меня скорее.
  Смотритель пожал плечами и не отвечал ни слова.
  - Вы, кажется, очень торопитесь? - спросил Рославлев, который не мог без сострадания видеть горя этого почтенного старика.
  - Ах, сударь! - отвечал купец, - не под лета бы мне эта к скакать; и добро б я спешил на радость, а то... но делать нечего; не мне роптать, окаянному грешнику... его святая воля! - Старик закрыл глаза рукою, и крупные слезы закапали на его седую бороду.
  - Извините мое любопытство. - сказал после короткого молчания Рославлев, - какой несчастный случай заставляет вас спешить в Москву?
  - Да, сударь! - отвечал старик, утирая глаза, - подлинно несчастный! Господь посетил меня на старости. Я был по торговым делам в Твери; в Москве у меня оставались жена и сын, а меньшой был вместе со мною. Вчера он занемог горячкою, а сегодня поутру я получил письмо от приказчика, в котором он уведомляет, что старшего сына моего разбили лошади, что он чуть жив, а старуха моя со страстей так занемогла, что, того и гляди, отдаст богу душу. И докторов призывали, и Иверскую подымали, все нет легче. Третьего дня ее соборовали маслом; и если я сегодня не поспею в Москву, то, наверно, не застану ее в живых. Эх, сударь! вы молоды, так не знаете, каково расставаться с тем, с кем прожил сорок лет душа в душу. Не тот сирота, батюшка, у кого нет только отца и матери; а тот, кто пережил и родных и приятелей, кому словечка не с кем о старине перемолвить, кто, горемычный, и на своей родине, как на чужой стороне. Живой в могилу не ляжешь, батюшка! Кто знает? Может быть, я еще годов десять промаюсь. С моей старухой я невовсе еще был сиротою, а теперь... голубушка моя, родная!.. хоть бы еще разочек на тебя взглянуть, моя сердечная!..
  Рыдания перервали слова несчастного старика. До души тронутый Рославлев колебался несколько времени. Он не знал, что ему делать. Решиться ждать новых лошадей и уступить ему своих, - скажет, может быть, хладнокровный читатель; но если он был когда-нибудь влюблен, то, верно, не обвинит Рославлева за минуту молчания, проведенную им в борьбе с самим собою. Наконец он готов уже был принести сию жертву, как вдруг ему пришло в голову, что он может предложить старику место в своей коляске.
  - Скажите мне,- спросил он,- можете ли вы расстаться с своим товарищем?
  - Могу, сударь! Он ехал на перекладных; а как на последней станции была также задержка, то я взял его с собою.
  - Так чего же лучше? Пусть он дожидается лошадей и приедет завтра; а вы не хотите ли доехать до Москвы вместе со мною?
  - Ах, мой благодетель!.. Я не смел вас просить об этом; но не стесню ли я вас? - Не беспокойтесь, нам обоим будет просторно.
  - Иван Архипович! - сказал другой купец, войдя в избу.- Все лошади в разгоне; что будешь делать? ни за какие деньги нельзя найти. Пришлось поневоле дожидаться.
  - Нет, Андрей Васьянович! Вот этот барин - награди его господь! - изволит везти меня, вплоть до самой Москвы, в своей коляске.
  - Дай бог вам здоровье, батюшка! - сказал купец, поклонясь вежливо Рославлеву. - Он спешит в Москву по самой экстренной надобности, и подлинно вы изволили ему сделать истинное благодеяние. Я подожду здесь лошадей; и если не нынче, так завтра доставлю вам, Иван Архипович, вашу повозку. Мне помнится, ваш дом за Серпуховскими воротами?
  - Да, батюшка! в переулке, в приходе Вознесения господня. Теперь, сударь, - продолжал старик, обращаясь к Рославлеву, - я не смею вас просить остановиться у меня...
  - Мне и самому было бы некогда к вам заехать, - перервал Рославлев. - Я только что переменю лошадей в Москве.
  - Но неравно вам прилучится проезжать опять чрез нашу Белокаменную, то порадуйте старика, взъезжайте прямо ко мне, и если я буду еще жив... Да нет! коли не станет моей Мавры Андреевны, так господь бог милостив... услышит мои молитвы и приберет меня горемычного.
  - Эх, Иван Архипович! - сказал купец, - на что заране так крушиться? Отчаяние - смертный грех, батюшка! Почему знать, может быть, и сожительницам сыновья ваши выздоровеют. А если господь пошлет горе, так он же даст силу и перенести его. А вы покамест все надежды не теряйте: никто как бог.
  Старик тяжело вздохнул и, склонив на грудь свою седую голову, не отвечал ни слова.
  - Осмелюсь спросить, сударь, - сказал купец после короткого молчания, - откуда изволите ехать?
  - Из Петербурга.
  - Из Петербурга? А что, сударь, там слышно о войне?
  - Вероятно, турецкая война скоро будет кончена.
  - Об этом у нас и в Москве давно говорят. Но есть также слухи, что будто бы французы... избави господи!
  - Что ж тут страшного? Разве нам в первый раз драться с Наполеоном?
  - Да то, сударь, бывало за границею, а теперь, если правда, что болтают, и Наполеон сбирается к нам... помилуй господи!.. Да это не легче будет татарского погрома. И за что бы, подумаешь, французам с нами ссориться? Их ли мы не чествуем? Им ли не житье, хоть, примером сказать у нас в Москве? Бояр наших, не погневайтесь сударь, учат они уму-разуму, а нашу братью, купцов, в грязь затоптали; вас, господа, - не осудите, батюшка! - кругом обирают, а нас, беззащитных, в разор разорили! Ну, как бы после этого им не жить с нами в ладу?
  - Но разве вы думаете, что с нами желают драться французские модные торговки и учители? Поверьте, они не менее вашего боятся войны.
  - Конечно, батюшка-с, конечно; только - не взыщите на мою простоту - мне сдается, что и Наполеон-та не затеял бы к нам идти, если б не думал, что его примут с хлебом да с солью. Ну, а как ему этого не подумать, когда первые люди в России, родовые дворяне, только что, прости господи! не молятся по-французски. Спору нет, батюшка, если дело до чего дойдет, то благородное русское дворянство себя покажет - постоит за матушку святую Русь и даже ради Кузнецкого моста французов не помилует; да они-то, проклятые, успеют у нас накутить в один месяц столько, что и годами не поправить... От мала до велика, батюшка! Если, например, в овчарне растворят ворота и дворовые собаки станут выть по-волчьи, таи дивиться нечему, когда волк забредет в овчарню. Конечно, собаки его задавят и хозяин дубиною пришибет; а все-таки может статься, он успеет много овец перерезать. Так не лучше ли бы, сударь, и ворота держать на запоре, и собакам-та не прикидываться волками; волк бы жил да жил у себя в лесу, а овцы были бы целы! Не взыщите, батюшка! - примолвил купец с низким поклоном, - я ведь это так, спроста говорю.
  - Я могу вас уверить, что много есть дворян, которые думают почти то же самое.
  - Как не быть, батюшка! И все так станут думать, как тяжко придет; а впрочем, и теперь, что бога гневить, есть русские дворяне, которые не совсем еще обыноземились. Вот хоть и ваша милость: вы, не погнушались ехать вместе с моим товарищем, хоть он не француаской магазинщик, а русской купец, носит бороду и прозывается просто Иван Сеземов, а не какой-нибудь мусье Чертополох. Да вот еще; вы, верно, изволили читать: "Мысли вслух на Красном крыльце Силы Андреевича Богатырева". Книжка не великонька, а куды в ней много дела, и, говорят, будто бы ее сложил какой-то знатный русской боярин, дай господи ему много лет здравствовать! Помните ль, батюшка, как Сила Андреевич Богатырев изволит говорить о наших модниках и модницах: их-де отечество на Кузнецком мосту, а царство небесное - Париж. И потом: "Ох, тяжело, - прибавляет он, - дай боже, сто лет царствовать государю нашему, а жаль дубинки Петра Великого - взять бы ее хоть на недельку из кунсткамеры да выбить дурь из дураков и дур..." Не погневайтесь, батюшка, ведь это не я; а ваш брат, дворянин, русских барынь и господ так честить изволит.
  - Не беспокойтесь! - сказал Рославлев, - я за дур и дураков вступаться не стану. Впрочем, не надобно забывать, что в наш просвещенный век смешно и стыдно чуждаться иностранцев.
  - Кто и говорит, батюшка! Чуждаться и носить на руках - два дела разные. Чтоб нам не держаться русской пословицы: как аукнется,так и откликнется. Как нас в чужих землях принимают, так и нам бы чужеземцев принимать!.. Ну, да что об этом говорить... Скажите-ка лучше, батюшка, точно ли правда, что Бонапартий сбирается на нас войною?
  - Это еще не решено.
  - А как решится, так что ж он - на Москву, что ли, пойдет?
  - Может быть. Он избалован счастием и привык заключать мир в столицах своих неприятелей.
  - Вот что! Да что ж он в них делает?
  - Веселится, отдыхает, берет с обывателей контрибуции, то есть деньги.
  - И ему платят?
  - Поневоле: против силы делать нечего.
  - Как нечего? Что вы, сударь! По-нашему вот как. Если дело пошло наперекор, так не доставайся мое добро ни другу, ни недругу. Господи боже мой! У меня два дома да три лавки в Панском ряду, а если божиим попущением враг придет в Москву, так я их своей рукой запалю. На вот тебе! Не хвались же, что моим владеешь! Нет, батюшка! Русской народ упрям; вели только наш царь-государь, так мы этому Наполеону такую хлеб-соль поднесем, что он хоть и семи пядей во лбу, а - вот те Христос! - подавится.
  "Нет, это не хвастовство!" - подумал Рославлев, смотря на благородную и исполненную души физиономию купца.
  - Дай мне свою руку, почтенный гражданин! - сказал он. - Ты истинно русской, и если б все так думали, как ты...
  - И, сударь! придет беда, так все заговорят одним голосом, и дворяне и простой народ! То ли еще бывало в старину: и триста лет татары владели землею русскою, а разве мы стали от этого сами татарами? Ведь все, а чем нас упрекает Сила Андреевич Богатырев, прививное, батюшка; а корень-то все русской. Дремлем до поры до времени; а как очнемся да стряхнем с себя чужую пыль, так нас и не узнаешь!
  - Угодно вам ехать, сударь? - сказал Егор, слуга Рославлева, войдя в избу. - Лошади готовы.
  Рославлев пожал еще раз руку молодому купцу и сел с Иваном Архиповичем в коляску. Ямщик тронул лошадей, затянул песню, и когда услышал, что купец даст ему целковый на водку, присвистнул и помчался таким молодцом вдоль улицы, что старой ямщик не усидел на завалине, вскочил и закричал ему вслед: - Ай да Прошка! Вот это по-нашенски! Лихо! Эй ты, закатывай!..

    ГЛАВА VI

  - Егор!
  - Чего изволите, сударь?
  - Где ж поворот налево?
  - А вон, сударь, за тем леском.
  - Не может быть, мы, верно, проехали мимо.
  - Никак нет, сударь! До поворота версты две еще осталось.
  - Ты врешь! Вот уж с час, как мы выехали с последней станции.
  - Помилуйте, Владимир Сергеевич! и полчаса не будет.
  - Ты опять пьян, бездельник!
  - Никак нет, сударь! В Москве старик купец, которого вы довезли до дому, на радостях, что его жене стало лучше, хотел было поднести мне чарку водки да вы так изволили спешить, что он вместо водки успел только сунуть мне полтинник в руку.
  - А как ты смел взять? Ты знаешь, что я этого терпеть не могу.
  - Воля ваша, сударь! некогда было спорить, вы так изволили торопиться.
  - Эй, ямщик! да полно, знаешь ли ты дорогу в село Утешино?
  - Как не знать, ваша милость. Я не раз важивал Прасковью Степановну Лидину в город. Ну ты, одер! посматривай по сторонам-то. - Мне помнится, что поворот с большой дороги был на восьмой версте от станции.
  - Да, барин; да восьмая-то верста вон за этим лесом. Ей вы, милые!..
  Рославлев замолчал. Минут через пять березовая роща осталась у них назади; коляска своротила с большой дороги на проселочную, которая шла посреди полей, засеянных хлебом; справа и слева мелькали небольшие лесочки и отдельные группы деревьев; вдали чернелась густая дубовая роща, из-за которой подымались высокие деревянные хоромы, построенные еще дедом Полины, храбрым секунд-майором Лидиным, убитым при штурме Измаила. Подъехав к крутому спуску, извозчик остановил лошадей и слез с козел, чтоб подтормозить колеса.
  - Посмотрите-ка, сударь! - сказал Егор, - никак, это идет по дороге дурочка Федора?.. Ну так и есть - она!
  Крестьянская девка, лет двадцати пяти, в изорванном сарафане, с распущенными волосами и босиком, шла к ним навстречу. Длинное, худощавое лицо ее до того загорело, что казалось почти черным; светло-серые глаза сверкали каким-то диким огнем; она озиралась и посматривало во все стороны с беспокойством; то шла скоро, то останавливалась, разговаривала потихоньку сама с собою и вдруг начала хохотать так громко и таким отвратительным образом, что Егор вздрогнул и сказал с приметным ужасом:
  - Ну, встреча! черт бы ее побрал. Терпеть не могу этой дуры... Помните, сударь! у нас в селе жила-полоумная Аксинья? Та вовсе была нестрашна: все, бывало, поет песни да пляшет; а эта безумная по ночам бродит по кладбищу, а днем только и речей, что о похоронах да о покойниках... Да и сама-та ни дать ни взять мертвец: только что не в саване.
  Меж тем полоумная, поравнявшись с коляской, остановилось, захохотала во все горло и сказала охриплым голосом:
  - Здравствуй, барин!
  - Здравствуй, Федорушка! Куда идешь?
  - Вестимо куда - на похороны. А ты куда едешь?
  - В Утешино.
  - Ой ли? Да разве барышня-то уж умерла?
  - Что ты врешь, дура? - закричал Егор.
  - Смотри не дерись! - сказала полоумная, - а не то ведь я сама камнем хвачу.
  - А давно ли ты видела барышню? - спросил Рославлев.
  - Барышню?.. какую?.. невесту-та, что ль, твою?
  - Да, Федорушка!
  - Ономнясь на барском дворе она дала мне краюшку хлеба, да такой белой, словно просвира.
  - Ну что?.. Она здорова?
  - Нет, слава богу, худа: скоро умрет. То-то наемся кутьи на ее похоронах!
  - Как?.. Она больна?..
  - Эх, сударь! - перервал Егор, - что вы ее слушаете? Она весь свет хоронит.
  - Погоди, голубчик! и ты протянешься.
  - Типун бы тебе на язык, ведьма!.. Эко воронье пугало! Над тобой бы и треслось, проклятая! Ну что зеваешь? Пошел!
  Коляска двинулась под гору, а сумасшедшая пошла по дороге и запела во все горло: "Со святыми упокой!"
  Проехав версты две большой рысью, они поравнялись с мелким сосновым лесом. В близком расстоянии от большой дороги послышались охотничье рога; вдруг из-за леса показался один охотник, одетый черкесом, за ним другой, и вскоре человек двaдцaть верховых, окруженных множеством борзых собак, выехали на опушку леса. Впереди всех, в провожании двух стремянных, ехал на сером горском коне толстый барин, в полевом кафтане из черного бархата, с огромными корольковыми пуговицами; на шелковом персидском кушаке, которым он был подпоясан, висел небольшой охотничий нож в дорогой турецкой оправе. Рядом с ним ехал высокий и худощавый человек в зеленом сюртуке, подпоясанный также кушаком, за которым заткнут был широкой черкесской кинжал. Вслед за охотниками выехали из леса, окруженные стаею гончих, человек десять ловчих, доезжачих и псарей. Когда коляска поравнялась с охотою, толстый барин приостановил свою лошадь и закричал:
  - Что это? Ба, ба, ба! Рославлев! Стой, стой! Ямщик остановил лошадей.
  - А! это вы, Николай Степанович? - сказал Рославлев.
  - Милости просим, будущий племянник! Здорово, моя душа! Ну, мы сегодня тебя не ожидали! Да вылезай, брат, из коляски.
  - Извините, я спешу!..
  - В Утешино? Не, беспокойся: ты там не найдешь своей невесты.
  - Ax, боже мой!.. где ж она?
  - Христос с тобой!.. что ты испугался? Все, слава богу, здоровы. Они поехали в город с визитом - вот к его жене.
  - Здравствуйте, Владимир Сергеевич! - сказал худощавый старик в зеленом сюртуке.
  - Насилу мы вас дождались!
  - Так я проеду прямо в город.
  - Хуже, брат! как раз разъедетесь. Они часа через полтора сюда будут. Я угощаю их охотничьим обедом здесь в лесу, на чистом воздухе. Да вылезай же!
  Рославлев выпрыгнул из коляски.
  - Ну, здравствуй еще раз, любезный жених! - сказал Николай Степанович Ижорской, пожимая руку Рославлева. - Знаешь ли что? Пока еще наши барыни не приехали, мы успеем двух, трехрусаков затравить. Ей, Терешка! Долой с лошади! Один из стремянных слез с лошади и подвел ее Рославлеву.
  - Садись-ка, брат! - продолжал Ижорской, - а вы с коляскою ступайте в Утешино.
  Рославлеву вовсе не хотелось травить зайцев; но делать было нечего; он знал, что дядя его невесты человек упрямый и любит делать все по-своему.
  - Ну, брат! - сказал Ижорской, когда Рославлев сел на лошадь, - смотри держись крепче; конь черкесской, настоящий Шалох. Прошлого года мне его привели прямо с Кавказа: зверь, а не лошадь! Да ты старый кавалерист, так со всяким чертом сладишь. Ей, Шурлов! кинь гончих вон в тот остров; а вы, дурачье, ступайте на все лазы; ты, Заливной, стань у той перемычки, что к песочному оврагу. Да чур не зевать! Поставьте прямо на нас милого дружка, чтобы было чем потешить приезжего гостя.
  - Уж не извольте опасаться, батюшка! - сказал Шурлов, поседевший в отъезжих полях ловчий, который имел исключительное право говорить и даже иногда перебраниваться с своим барином. - У нас косой не отвертится - поставим прямехонько на вас; извольте только стать вон к этому отъемному острову.
  - Ну то-то же, Шурлов, не ударь лицом в грязь.
  - Помилуйте, сударь! да если я не потешу Владимира Сергеевича, так не прикажите меня целой месяц к корыту подпускать. Смотрите, молодцы! держать ухо востро! Сбирай стаю. Да все ли довалились?.. Где Гаркало и Будило? Ну что ж зеваешь, Андрей, - подай в рог Ванька! возьми своего полвапегова-то кобеля на свору; вишь, как он избаловался - все опушничает. Ну, ребята, с богом! - прибавил ловчий, сняв картуз и перекрестясь с набожным видом, - в добрый час! Забирай левее!
  В одну минуту охотники разъехались по разным сторонам, а псари, с стаею гончих, отправились прямо к небольшому леску, поросшему низким кустарником.
  - Терешка! - сказал Ижорской стремянному, который отдал свою лошадь Рославлеву, - ступай в липовую рощу, посмотри, раскинут ли шатер и пришла ли роговая музыка; да скажи, чтоб чрез час обед был готов. Ну, любезные! - продолжал он, обращаясь к Рославлеву, - не думал я сегодня заполевать такого зверя. Вчера Оленька раскладывала карты, и все выходило, что ты прежде недели не будешь. Как они обрадуются!
  - Да точно ли они сюда приедут?
  - Экой ты, братец! уж я сказал тебе, что они обедают здесь, вон в этой роще. Да не отставай, Ильменев! Что ты? иль в стремянные ко мне хочешь?
  - Лошаденка-то устала, батюшка Николай Степанович! - отвечал господин в зеленом сюртуке.
  - Молчи, брат! будешь с лошадью. Я велел для тебя выездить чалого донца, знаешь, что в карсте под рукой ходит?
  - Ох, боек, отец мой! Не по мне: как раз слечу наземь!
  - И полно, братец, вздор! Не кверху полетишь! Да тебе же не в диковинку, - прибавил Ижорской, толкнув локтем Рославлева. - Ты и с места слетел, да не ушибся!
  - Как, Прохор Кондратьевич? - спросил Рославлев, - так не вы уж городничим в нашем городе?
  - Да, сударь! злые люди обнесли меня перед начальством.
  - Расспроси-ка, какую он терпит напраслину, - сказал Ижорской, мигнув потихоньку Рославлеву. - Поклепали малого, будто бы он грамоте не знает.
  - Неужели?
  - Не грамоты, батюшка, - имя-то свое мы подчеркнем не хуже других прочих, а вот в чем дело: с месяц тому назад наслали ко мне указ из губернского правления, чтоб я донес, сколько квадратных саженей в нашей площади. Я было хотел посоветоваться с уездным стряпчим: человек он ученой, из семинаристов; но на ту пору он уехал производить следствие. Вот я подумал, подумал, да и отрепортовал, что у меня в городе квадратной сажени не имеется и чтоб благоволили мне из губернии доставить образцовую. Что ж, сударь? Ждать-пождать, слышу, - наш губернатор и рвет и мечет! И неуч-то я, и безграмотной - и как, дискать, быть городничим такому невежде; а помилуйте! какое я сделал невежество?.. Вдруг на прошлой неделе бряк указ - я отставлен; а на мое место какой-то немецкой Фон. А так как он еще не прибыл, так сдать мне должность старшему приставу. Что делать, батюшка? Плетью обуха не перешибешь!
  - И вас за одно это отставили? - спросил Рославлев.
  - Да, сударь! Вот так-то всегда бывает: прикажут без толку, а там наш брат подчиненный и отвечай. Без вины виноват!
  - Жаль, что наш губернатор поторопился вас отставить. Если вы не знали, что такое квадратная сажень, зато не знали также, как берут взятки с обывателей.
  - Видит бог, нет, батюшка! И ко мне, случалось, забегали с кулечками: кто голову са

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 121 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа