Главная » Книги

Загоскин Михаил Николаевич - Рославлев, или Русские в 1812 году, Страница 14

Загоскин Михаил Николаевич - Рославлев, или Русские в 1812 году


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

атом весельчаком, влюбись в какую-нибудь немецкую Шарлотту, так авось русская Полина выдет у тебя из головы.
  - Несчастная! - сказал Рославлев, - где она теперь?
  - Где? Если осталась в Москве, то, вероятно, жива, если же, на беду, потащилась за своим мужем...
  - О, без всякого сомнения! Ты не знаешь, к чему способна эта необыкновенная женщина: она скорей рассталась бы с своим мужем, если б он был счастлив. Всем пожертвовать тому, кого она любит, делить его страдания, умереть вместе с ним мучительной смертию, одним словом: все то, что для другой женщины было бы высочайшей степенью самоотвержения, - так обыкновенно, так легко для Поливы! Если ей удастся облегчить хотя на минуту мучения своего друга, то она станет благословлять судьбу - благодарить бога за все свои страдания! Ах, мои друг! для чего не суждено ей было принадлежать мне?
  - Полно, братец! перестань об этом думать. Конечно, жаль, что этот француз приглянулся ей больше тебя, да ведь этому помочь нельзя, так о чем же хлопотать? Прощай, Рославлев! Жди от меня писем; да, в самом деле, поторопись влюбиться в какую-нибудь немку. Говорят, они все пресантиментальные, и если у тебя не пройдет охота вздыхать, так, по крайней мере, будет кому поплакать вместе с тобою. Ну, до свиданья, Владимир!
  Начиная снова нашу повесть, доведенную нами до перехода русских за границу, мы должны предуведомить читателей, что действие происходит уже в ноябре месяце 1813 года, под стенами Данцига, осажденного русским войском, в помощь которому прикомандировано было несколько батальонов прусского ландвера, или ополчения.

    ГЛАВА II

  Немцы называют Нерунгом узкую полосу земли, которая, идя от самого Данцига, вдается длинным мысом в залив Балтийского моря, известный в Германии под названием Фриш-Гафа. Этот клочок земли, окруженный с трех сторон морем и покрытый зеленеющими садами, посреди которых мелькают красивые деревенские усадьбы, походит с первого взгляда на узорчатую ленту, которая, как будто бы опоясывая весь залив и становясь час от часу бледнее, исчезает наконец из глаз, сливаясь вдали с туманным горизонтом, на краю которого белеются высокие колокольни прусского городка Пилау. Небольшой артиллерийской парк и отряд русского войска, состоящий из одной сильной пехотной роты, расположены были на этом мысе в деревеньке, окруженной со всех сторон садами. Находясь позади всех наших линий и верстах в пяти от траншей, коими обхвачены были все передовые укрепления неприятельские, сей резервный отряд смотрел за тем, чтоб деревенские жители не провозили морем в осажденный город съестных припасов, в которых гарнизон давно уже нуждался.
  В просторном доме одного богатого ландсмана (зажиточный крестьянин, имеющий собственную землю. - Прим. автора.), посреди светлой комнаты, украшенной необходимыми для каждого зажиточного крестьянина старинными стенными часам, широкою резною кроватью и огромным сундуком из орехового дерева, сидели за налощенным дубовым столом, составляющим также часть наследственной мебели, артиллерийской поручик Ленской, приехавший навестить его уланской ротмистр Сборской и старый наш знакомец, командир пехотной роты капитан Зарядьев. Перед ними в нескольких красивых фаянсовых блюдах поставлен был весьма опрятно и разнообразно приготовленный картофель. Огромная кружка с пивом и высокие стеклянные стаканы занимали остальную часть стола.
  - Не угодно ли покушать? - сказал, улыбаясь, Сборской, подвигая к Ленскому новое блюдо, которое хозяйка дома с вежливою улыбкою поставила на стол.
  - Тьфу, пропасть! - вскричал с досадою Ленской. - Вареный картофель, печеный картофель! жареный картофель!.. Да будет ли конец этому проклятому картофелю?
  - А тебе бы хотелось так, как у нас в Петербурге, у Жискара, кусок хорошего бивстекса?.. Не правда ли? Котлету с трюфелями?.. Соте-де-желинот? (Рагу из рябчиков? (фр.))
  - Эх, полно, братец! не дразни. Да неужели и сегодня не приедут с провиантом из Дершау? Вот уж третий день, как мы здесь на пище святого Антония.
  - Так что ж? - сказал хладнокровно капитан Зарядьев, который, опорожнив глубокую тарелку с вареным картофелем, закурил спокойно свою корневую трубку. - Оно и кстати: о спажинках на святой Руси и волею постятся.
  - О спажинках? Что за спажинки? - спросил Сборской.
  Зарядьев перестал курить и, взглянув с удивлением на Сборского, повторил:
  - Что за спажинки?.. Неужели ты не знаешь?.. Да бишь виноват!.. совсем забыл: ведь вы, кавалеристы, народ модный, воспитанный, шаркуны! Вот кабы я заговорил с тобой по-французски, такты бы каждое слово понял... У нас на Руси зовут спажинками успенской пост.
  - А все это проклятые французы! - перервал Ленской. - В последнюю вылазку кругом нас обобрали, разбойники! По их милости во всей нашей деревне не осталось двух куриц налицо.
  - Да! был на их улице праздник, - примолвил Сборской, - побуянили порядком! Зато теперь притихли, голубчики: не смеют носа показать из крепости.
  - Не смеют? - а проходит ли хотя одна ночь, чтоб они не тревожили наши аванпосты?
  - Да это все проказит... тот... как бишь его? ну вот тот...черт его побери...
  - Шамбюр?
  - Да, да! Шамбюр. Говорят, что он изо всего гарнизона выбрал себе сотню таких же сорванцов, как он сам, и назвал их la compaqnie infernale...
  - Как? - спросил Зарядьев. - La compagnie infernate, то есть: адская рота.
  - Ах они самохвалишки! Адская рота. Помнится, они называли гренадерские полки, которыми командовал Удинот, также адскою дивизиею; однако ж под Клястицами, а потом под Полоцком...
  - Что? чай, дурно дрались? - спросил насмешливо Сборской. - Дрались-то хорошо, а все-таки Полоцка не отстояли. Что они, запугать, что ль, нас хотят? Адская рота!..
  - А нечего сказать, - перервал Сборской, - этот Шамбюр молодец? И черт его знает, как он всегда вывернется? Откуда ни возьмется с своей ротою, накутит, намутит, всех перетревожит, да и был таков!
  - А кто такой этот Шамбюр? - спросил Ленской.
  - Разумеется - французской офицер.
  - Пехотинец?
  - И! что ты? верно, кавалерист.
  - А почему не пехотный? - спросил Зарядьев.
  - Почему?.. почему?.. Во-первых, потому, что Рославлев, которого посылали из главной квартиры парламентером в Данциг, видел его в гусарском мундире...
  - Так поэтому он и кавалерист? - возразил Зарядьев. - Да разве у этих французов есть какая-нибудь форма? Кто как хочет, так и одевайся. Насмотрелся я на эту вольницу: у одного на мундире шесть пуговиц, у другого восемь; у этого портупея по мундиру, у того под камзолом; ну вовсе на военных не походят. Поглядел бы я на их ученье - то-то, чай, умора! А уж как они ретировались из Москвы - господи боже мой!.. Кто в дамском салопе, кто в лисьей шубе, кто в стихаре - ну сущий маскарад!
  - Хороши были и мы! - сказал Ленской.
  - Конечно, и у нас единообразия не было, а все-таки, бывало, хоть в нагольном тулупе, а шарфом подвяжешься... Чу!.. что это?.. выстрел!
  - Это Двинской с своим рундом, - сказал Ленской, взглянув в окно. - Я слышу его голос.
  - Как же он смел делать тревогу?.. Разве я не отдал в приказе по роте...
  - У них ружья заряжены, так, может быть, кто-нибудь из солдат не остерегся... Ну, так и есть!.. Я слышу, он кричит на унтер-офицера. Через несколько минут Двинской вошел в комнату.
  - Господин подпоручик! - сказал Зарядьев, - что значит этот беспорядок?.. Стрелять по пробитии зари!..
  - Это случилось нечаянно, Василий Иванович! - отвечал почтительно Двинской. - Унтер-офицер Демин стал спускать курок...
  - Вот я его выучу спускать курок... Завтра, как пробьют зорю...
  - Василий Иванович! - перервал вполголоса Двинской, - вы, верно, не забыли, что в прошлом месяце, когда неприятель делал вылазку...
  - Извольте, сударь молчать! Или вы думаете, что ротный командир хуже вас знает, что Демин унтер-офицер исправный и в деле молодец?.. Но такая непростительная оплошность... Прикажите фельдфебелю нарядить его дежурить по роте без очереди на две недели; а так как вы, господин подпоручик, отвечаете за вашу команду, то если в другой раз случится подобное происшествие...
  - Тьфу, дьявольщина! какой ты строгой начальник, Зарядьев! - сказал, улыбаясь, Сборской.
  - Прошу не погневаться! Мы не кавалеристы и лучше вашего знаем дисциплину; дружба дружбой, а служба службой... Рекомендую вам вперед быть осторожнее, господин подпоручик! А меж тем садись-ка, брат! Ты, чай, устал и хочешь что-нибудь перекусить.
  Ласковые слова капитана в одну минуту развеселили Двинского, который хотя почтительно, но с приметным неудовольствием выслушал строгой выговор своего взыскательного начальника.
  - Нет, господа! - сказал он, снимая свою саблю, - позвольте мне вас попотчевать: я захватил целую лодку с провиантом, и если вам угодно разговеться...
  - Как не угодно! - вскричал Ленской.
  - Однако ж послушай! Уж не одним ли картофелем нагружена твоя лодка?..
  - Не бойтесь! Найдется кой-что и на бивстекс.
  - Брависсимо!.. Вели же скорей варить и жарить... Эй, хозяйка!.. Мадам!.. Либе фрау!.. (Сударыня!.. (нем.)) Сборской! скажи ей по-немецки, что мы просим ее заняться стряпнею.
  - Господин подпоручик! - сказал Зарядьев, - для чего вы не отрапортовали мне, что взяли лодку с провиантом?
  - Да разве ты глух? - вскричал Сборской. - Какого еще надобно тебе рапорта?
  - Извольте, сударь, рапортовать по форме, - продолжал Зарядьев, вставая важно с своего места.
  - Честь имею донести, - сказал Двинской, спустя руки по швам, - что я, обходя цепь, протянутую по морскому берегу, заметил шагах в пятидесяти от него лодку, которая плыла в Данциг; и когда гребцы, несмотря на оклик часовых, не отвечали и не останавливались, то я велел закричать лодке причаливать к берегу, а чтоб приказание было скорее исполнено, скомандовал моему рунду приложиться.
  - Хорошо!
  - Гребцы не слушались. Я приказал фланговому солдату выстрелить.
  - Хорошо!
  - Пулею сшибло одному гребцу шляпу...
  - Хорошо! А кто был фланговым?
  - Иван Петров.
  - Хороший стрелок!
  - Лодка остановилась, и когда я закричал, что открою по ним батальный огонь, гребцы принялися за веслы, причалили к берегу...
  - Довольно! - вскричал Сборской, - остальное мы знаем.
  - Я не слышал и не знаю ничего: извольте продолжать.
  - По обыску в лодке нашлись съестные припасы; гребцы объявили, что везли их в Данциг для стола французского коменданта генерала Раппа...
  - Aгa! - вcкpичaл Ленской, - так его превосходительство будет завтра постничать!..
  - Вот вздор! - перервал Сборской, - они еще не всех лошадей переели. Рославлев сказывал, что видел в городе целый взвод конных егерей.
  - Господин подпоручик! - сказал Зарядьев, - завтра чем свет извольте отправить гребцов за крепким караулом в главную квартиру, а под захваченный вами неприятельской провиант, потребуйте - также завтра - из ближайшего парка нужное число фор-шпанок (перекладных (нем.)).
  - Зачем? - спросил Сборской.
  - Я при рапорте представлю его в главную квартиру.
  - С ума ты сошел! - вскричал Ленской, - иль ты думаешь, что в главной квартире нечего есть?
  - Это не мое дело.
  - Помилуй, братец! Мы умираем здесь с голоду.
  - Неправда! у нас есть картофель.
  - Черт возьми твой картофель и тебя с ним вместе! Послушай, Зарядьев! оставь здесь хоть половину!
  - Не могу. Все захваченное у неприятеля должно доставлять при рапорте в главную квартиру.
  - Голубчик! душенька!.. пожалуйста! хоть на сегодняшний и завтрашний день.
  - Ну, добро, так и быть! ешьте сегодня вдоволь, а завтра... вы слышали мое приказание, господин подпоручик.
  - Слышишь, Двинской? - закричал Ленской. - Вели же поскорей отпустить хозяйке все, чего она потребует. Эй, мадам!.. мутерхен!.. (матушка!.. (нем.)) мы хотим эссен!.. (есть!.. (нем.)) много, очень много - филь! Сборской! скажи ей, чтоб она готовила на десятерых: может быть, кто-нибудь заедет, а не заедет, так мы и завтра доедим остальное.
  - Кому теперь заехать? - сказал Зарядьев, посмотрев на свои огромные серебряные часы, - половина десятого, и когда поспеет вам ужин?
  - Долго ли приготовить несколько кусков бивстекса: это минутное дело.
  - Постойте-ка! - сказал Ленской, - мне кажется, кто-то въехал к нам в ворота. Посмотрите, если к нам не нагрянут гости: чай, теперь на всех аванпостах знают, что мы захватили обед господина Раппа. Ну, не отгадал ли я? Вот уж из главной квартиры стали к нам наезжать.
  - Здравствуйте, господа! - сказал Рославлев, войдя в комнату. - Насилу я выбрал время, чтоб с вами повидаться. Ну что, как поживаете?
  - Здорово, Владимир! - вскричал Сборской. - Милости просим! Ты ужинаешь с нами?
  - И даже ночую.
  - Ну, садись и рассказывай, что слышно нового? Что у вас делают? Долго ли нам кочевать вокруг Данцига? Не поговаривают ли о сдаче? Ведь мы здесь настоящие провинциалы: не знаем ничего, что делается в большом свете. Ну, что ж молчишь? Говори, что нового?
  - Во-первых, новое то, что вы видите меня живого.
  - Как так?
  - Да так. Вчера вечером меня послали в траншеи с приказаниями к отрядному начальнику. Исполнив данное мне поручение, я стал в промежутке пушечных выстрелов кой о чем болтать с артиллерийскими офицерами. Меж тем на дворе смерклось; наши выстрелы стали реже; влево на Гагельсберге (Гагельсберг и Бишефсберг - две укрепленные горы подле самой крепости города Данцига. - Прим. автора.) французы продолжали отстреливаться, а против нас, на Бишефсберге, вдруг все замолкло; мы подошли поближе к турам, выглянули, и я в первый раз увидел вблизи этот грозный Бишефсберг, который, как громовая туча, заслонял от нас город. При каждом взрыве наших бомб и гранат освещались неприятельские батареи; но солдат не было видно; французы сидели спокойно за толстым бруствером и отмалчивались. "Кой черт? - сказал артиллерийской капитан, который стоял возле меня, - что они - заснули, что ль?" Не успел он это выговорить, как вдруг... господи боже мой!.. мне показалось, что весь Бишефсберг вспыхнул; народ закипел на неприятельских батареях, ядра посыпались, и поднялась такая адская трескотня!.. Ну поверите ль? до сих пор еще гудит в ушах. Одно ядро попало в амбразуру, подле которой я стоял; меня с ног до головы осыпало землею, и пока я отряхался и ощупывал себя, чтоб увериться, на своем ли месте моя голова и руки, справа в траншеях раздался крик: "En avant!" Засверкали огоньки, и две или три пули свистнули у меня под самым носом... "Французы, французы!.." - "Где?" - спросил артиллерийской капитан. "Здесь! В траншеях!.." - "Становись!.. стрелки, вперед!" - закричал отрядный начальник и с простреленной головой повалился на меня; на него упало еще человека два. Тут я ничего невзвидел, а слышал только, что надо мной визжали пули и раздавался крик французского офицера, который ревел как бешеный: "Ferme!.. feu de peloton!" (Смелей!.. стрелять повзводно! (фр.)) Я стал выдираться из-под убитых, и лишь только высвободил голову, как этот проклятый крикун стал одной ногой мне на грудь и заревел опять: "En arriere! feu de fil! bien, mes enfants!" (Назад! стрелять цепью! хорошо, ребята! (фр.)) Задыхаясь от боли и досады, я собирался уже укусить за ногу этого злодея; но он закричал: "Repliez - vous!" (Отступайте! (фр.)) - отскочил назад, в один миг исчез вместе с своими солдатами; и я успел только заметить при свете выстрелов, что этот крикун был в богатом гусарском мундире.
  - Так это молодец Шамбюр? - перервал Сборской.
  - Да, он. Мы узнали от двух захваченных в плен солдат, что они принадлежат к адской роте, которою командует этот сорвиголова.
  - Ну, право, я дорого бы заплатил, - вскричал Ленской, - за то, чтоб взглянуть на этого удалого малого!
  - А я бы не дал за это ни гроша, - сказал Зарядьев. - Дело другое, если б я мог размозжить ему голову... Неугомонный! буян!.. Ну что прибыли, что он ворвался в траншеи с сотнею солдат?.. Эка потеха!.. терять людей из одного удальства!..
  - Он делает свое дело, - возразил Сборской, - Шамбюр как партизан должен нас всячески тревожить.
  - Партизан!.. партизан!.. Посмотрел бы я этого партизана перед ротою - чай, не знает, как взвод завести! Терпеть не могу этих удальцов! То ли дело наш брат фрунтовой: без команды вперед не суйся, а стой себе как вкопанный и умирай, не сходя с места. Вот это служба! А то подкрадутся да подползут, как воры... Удалось - хорошо! не удалось - подавай бог ноги!.. Провал бы взял этих партизанов! Мне и кабардинцы на кавказской линии надоели!
  - В том-то, брат, и дело! - сказал Сборской. - Надо почаще надоедать неприятелю. Как не дашь ему ни на минуту покоя, так у него и руки опустятся. Вот, например, этот молодец Шамбюр, чай, у всех наших аванпостных как бельмо на глазу.
  - Тьфу, пропасть! - вскричал Зарядьев, бросив на пол свою трубку, - наладил одно: молодец да молодец! Давай сюда этого молодца! Милости просим начистоту: так я с одним взводом моей роты расчешу его адскую сотню так, что и праха ее не останется. Что, в самом деле, за отметной соболь? Господи боже мой! Да пусть пожалует к нам сюда, на Нерунг, хоть днем, хоть ночью!
  - Cюдa? - повторил Рославлев. - Как это можно? Позади всех наших линий, за пять верст от своих аванпастов, - что ты! Разве он сумасшедший!
  - Смотри, Зарядьев, - сказал Сборской, мигнув потихоньку другим офицерам, - не накличь беды на свою голову! Теперь ты храбришься, а как вдруг он нагрянет...
  - Так что ж? Добро пожаловать! Не испугаемся.
  - Ну, не ручайся, брат: неровна минута. Скажи-ка правду: неужели ты во всю свою жизнь никогда и ничего не пугался?
  - Никогда.
  - Я про себя этого не скажу, - продолжал Сборской. - Я однажды так трухнул, что у меня волосы стали дыбом и язык отнялся.
  - В деле? - спросил Зарядьев.
  Сборской покраснел, провел рукою по своим черным усам и, помолчав несколько времени, сказал:
  - Слушай, Зарядьев: мы приятели, но если ты в другой раз сделаешь мне такой глупой вопрос, то я пущу в тебя вот этой кружкою. Разве русской офицер и кавалерист может струсить в деле?
  - Не знаю - кавалерист, а наш брат пехотинец... - Послушайте-ка, господа, - перервал Ленской, стараясь замять разговор, которой мог дурно кончиться, - если говорить правду, так вот нас здесь пятеро: все мы народ обстрелянный, хорошие офицеры, а, верно, каждый из нас хотя один раз в жизни чувствовал, что он робел.
  - Признаюсь, - сказал Рославлев, - со мною что-то похожее недавно было.
  - И я месяца два тому назад, - прибавил Двинской, - испугался не на шутку.
  - Что грех таить, - продолжал Ленской, - и я однажды больно струсил. А ты, Зарядьев?
  - Я уж сказал, что никогда и ничего не боялся.
  - Право? А не случилось ли тебе ошибаться во фрунте перед твоим бригадным командиром?
  - Перед бригадным командиром?.. Да нет, я никогда не ошибался.
  - Как вы думаете, господа! - подхватил Рославлев, - мы еще нескоро ляжем спать; пусть каждый из нас расскажет историю своего испуга: это должно быть очень любопытно.
  - И вовсе не обыкновенно, - прибавил Сборской. - Верно, не было примера, чтоб четверо храбрых и обстрелянных офицеров, вместо того чтоб говорить о своих подвигах, рассказывали друг другу о том, что они когда-то трусили и боялись чего бы то ни было.
  - А чтоб нам веселее было болтать, - продолжал Рославлев, - так велите-ка внести кулечек, который я привез с собою: в нем полдюжины шампанского.
  - Ай да приятель! - вскричал Сборской. - Шампанское! Давай его сюда!.. Тьфу, черт возьми!.. Хорошо вам жить в главной квартире: все есть.
  Вино принесли, пробки полетели в потолок, шампанское запенилось, и Рославлев, опорожнив одним духом свой стакан, начал:

    ПАРЛАМЕНТЕР

  - Вы слышали, я думаю, господа, что генерал Рапп запретил принимать наших парламентеров. Тому назад недели две посылали для переговоров, в предместье Лангфурт, майора Ольгина; его встретили
  на неприятельских аванпостах ружейными выстрелами, убили лошадь и сшибли пулею с головы фуражку, Из этого ласкового приема нетрудно было заключить, что господин Рапп не на шутку изволил на нас дуться и что всякой русской парламентер будет угощен не лучше Ольгина. Но так как его превосходительство не в первый уже раз изволил отдавать и отменять подобные приказы, то дня через три после этого велели мне отвезти к нему письмо, в котором наш корпусный командир убеждал его принять обратно в город высланных им жителей. Вы, верно, знаете, что Рапп выгнал из Данцига более четырехсот обывателей, в том числе множество женщин и детей. Дабы предупредить эти эмиграции, которые, уменьшая число жителей крепости, способствовали гарнизону долее в ней держаться, отдан был строгой приказ не пропускать их сквозь нашу передовую цепы и эти несчастные должны были оставаться на нейтральной земле, среди наших и неприятельских аванпостов, под открытым небом, без куска хлеба и, при первом аванпостном деле, между двух перекрестных огней.
  В провожании драгунского трубача я выехал за нашу передовую цепь. Надобно вам сказать, что с этой стороны дорога к неприятельским аванпостам идет по узкому и высокому валу; налево подле него течет речка Родауна, а по правую сторону расстилаются низкие и обширные луга Нидерланда, к которому примыкает Ора, городское предместие, занятое французами. Получив приказание отправиться парламентером рано поутру, я не успел напиться чаю и потому в деревне, занимаемой нашей передовой линиею, купил у булошника несколько кренделей, располагаясь позавтракать на открытом воздухе, во время переезда моего от наших аванпостов к неприятельским, Погода была ясная, но сильный ветер дул мне прямо в лицо и доносил до меня стон и рыдания умирающих с голода данцигских изгнанников. Лишь только они завидели приближающегося к ним русского офицера, как весь их стан пришел в движение: одни ползком спешили добраться до вала, по которому я ехал; другие с громким воем бежали ко мне навстречу... Ах, любезные друзья! Есть минуты, в которые наш брат военный проклинает войну! Не ядра неприятельские, не смерть ужасна: об этом солдат не думает; но быть свидетелем опустошения прекрасной и цветущей стороны, смотреть на гибель несчастных семейств, видеть стариков, жен и детей, умирающих с голода, слышать их отчаянный вопль и из сострадания затыкать себе уши!.. Вот что истинно ужасно, товарищи! Вот отчего и у русского солдата подчас заноет и кровью обольется ретивое!
  По невольному и совершенно безотчетному движению я придержал мою лошадь. В одну минуту столпилось человек двадцать около того места, где я остановился; мужчины кричали невнятным голосом, женщины стонали; все наперерыв старались всползти на вал: цеплялись друг за друга, хватались за траву, дрались, падали и с каким-то нечеловеческим воем катились вниз, где вновь прибегающие топтали их в ногах и лезли через них, чтоб только дойти до меня. Я поспешил бросить им мои крендели; в одну секунду их разорвали на тысячу кусков, и в то время, как вся толпа, давя друг друга, торопилась хватать их на лету, одна молодая женщина успела взобраться на вал... Нет! во всю жизнь мою я не забуду этого ужасного лица!.. Мертвец с открытыми неподвижными глазами приводит в невольный трепет; но, по крайней мере, на бесчувственном лице его начертано какое-то спокойствие смерти: он не страдает более; а оживленный труп, который упал к ногам моим, дышал, чувствовал и, прижимая к груди своей умирающего с голода ребенка, прошептал охриплым голосом и по-русски: "Кусок хлеба!.. ему!.." Я схватился за карман: в нем не было ни крошки! Не могу описать вам, что происходило в эту минуту в душе моей! До сих пор еще этот ужасный голос, в котором даже было что-то для меня знакомое, раздается в ушах моих. Я помню только, что зажмурил глаза, ударил нагайкою мою лошадь и промчался не оглядываясь с полверсты вперед. "Полегче, ваше благородие! - сказал трубач. - Вон французской пикет!" В самом деле, я был уже почти у въезда в предместие Ора. Шагах в тридцати от меня, перед одним полуобгорелым домом, ходил неприятельской часовой; закутавшись в синюю шинель и спустя вниз ружье, он мерными шагами двигался взад и вперед, как маятник; иногда поглядывал направо и налево, но как будто бы нарочно не смотрел в мою сторону. "Труби!" - закричал я драгуну. Он принялся трубить, но сильный ветер относил назад все звуки, и неприятельской часовой продолжал расхаживать перед домом, не обращая на нас никакого внимания. Я подъехал ближе, остановился; драгун начал опять трубить; звуки трубы сливались по-прежнему с воем ветра; а проклятый француз, как на смех, не подымал головы и, остановись на одном месте, принялся чертить штыком по песку, вероятно, вензель какой-нибудь парижской красавицы.
  - Ах он ротозей! - вскричал Зарядьев. - Да я бы этого часового на ногах уморил!.. Сохрани боже! У меня и в мирное время попробуй-ка махальный прозевать генерала, так я...
  - Полно, братец! - сказал Сборской, - не мешай ему рассказывать. Ну что ж, Рославлев, ты подъехал к нему под нос?..
  - Почти. Шагах в пятнадцати от часового вал оканчивался глубокой канавою, через нее переброшены были две узенькие дощечки. Я взъехал на этот живой мост, который гнулся под моей лошадью, и велел драгуну трубить что есть мочи. Лишь только он затянул первый аккорд, как вдруг часовой встрепенулся, отпрыгнул два шага назад и схватился за ружье. "Parlementaire, camaradel - сказал я громким голосом. - Parlementaire!" (Парламентер, товарищ! Парламентер! (фр.)). Но француз, не говоря ни слова, взвел курок и прицелился в мою лошадь. "Труби, разбойник! - закричал я моему драгуну, - труби!" - и мой драгун затрубил так, что у меня в ушах затрещало; но часовой продолжал целиться, только уже не в лошадь, а прямо мне в грудь. Ах, черт возьми! В пятнадцати шагах и плохой стрелок не даст пуделя; я же на этом проклятом мостике не мог повернуться ни направо, ни налево и стоял неподвижно, как мишень. Меж тем часовой, как будто бы желая вернее отправить меня на тот свет, приподнял немного ружье и уставил дуло прямехонько против моего лба. "Finissez, finissez!.." (Прекратите, прекратите!. .(фр.)) - закричал я, махая белым платком, - не тут-то было! Как видно, этому бездельнику показалось забавно расстреливать меня понемногу: он повернул ружье и прицелился мне в висок; я осадил лошадь, француз спустил курок - осечка! Все это происходило в течение какой-нибудь полуминуты, и, честию клянусь, не могу сказать, чтоб я был совершенно спокоен, однако ж не чувствовал ничего необыкновенного; но когда этот злодей взвел опять курок и преспокойно приложился мне снова в самую средину лба, то сердце мое сжалось, в глазах потемнело, и я почувствовал что-то такое... как бы вам сказать?.. Да тьфу, пропасть! что тут торговаться: я струсил. К счастию, мой драгун, видя беду неминучую, пустил на своей трубе такую чертовскую трель, что караульный офицер опрометью выскочил из дома, закричал на часового и, дав мне знак рукою съехать с мостика, подошел ко мне. Подлинно - у страха глаза велики: когда неприятельской офицер выбежал из караульни, то показался мне и красавцем и молодцом, а когда подошел ко мне поближе, то я увидел, что он дурен как смертный грех и по росту годился бы в бессменные форейторы. Этот уродец объявил мне на дурном французском языке, что парламентеров не принимают, что велено по них стрелять и что я должен благодарить бога за то, что он не француз, а голландской подданный и всегда любил русских. Распрощавшись с ним, я отправился обратно и, признаюсь, во весь тот день походил на человека, который с похмелья не может ни о чем думать и хотя не пьян, а шатается, как будто бы выпил стаканов пять пуншу.

    ГЛАВА III

  - История моего испуга, - сказал Сборской, когда Рославлев кончил свой рассказ, - совершенно в другом роде. Тебя этот бездельник расстреливал как дезертера, приговоренного к смерти по сентенции военного суда, а я имел причину думать, что сам сатана совсем причетом изволил надо мною потешаться.
  - Что за вздор? - вскричал Рославлев.
  - А вот, если угодно, - продолжал Сборской, - был уже за границею. Не стану вам рассказывать, как я доехал до Вильны: благодаря нашим победам меня по всей дороге принимали ласково, осыпали вежливостями и даже иногда вполголоса бранили вместе со мною Наполеона. На пятый день, под вечер, я спустился, или, лучше сказать, скатился с гор, которые окружают Вильну. Нет! никогда не изгладится из моей памяти ужасная противуположность, поразившая мои взоры, когда я въехал в этот город; противуположность, которая могла только встретиться в эту народную войну, поглотившую целые поколения. За версту от городских ворот, по обеим сторонам дороги, начиналися, без всякого прибавления, две толстые стены, сложенные из замерзших трупов. Я не раз видел и привык уже видеть землю, устланную телами убитых на сражении; но эта улица показалась мне столь отвратительною, что я нехотя зажмурил глаза, и лишь только въехал в город, вдруг сцена переменилась: красивая площадь, кипящая народом, русские офицеры, национальная польская гвардия, красавицы, толпы суетливых жидов, шум, крик, песни, веселые лица, одним словом: везде, повсюду жизнь и движение. Мне случалось веселиться с товарищами на том самом месте, где несколько минут до того мы дрались с неприятелем; но на поле сражения мы видим убитых, умирающих, раненых; а тут смерть сливалась с жизнию без всяких оттенок: шаг вперед - и жизнь во всей красоте своей; шаг назад - и смерть со всеми своими ужасами!
  Вильна была наполнена русскими офицерами один лечился от ран, другой от болезни, третий ни от чего не лечился; но так как неприятельская армия существовала в одних только французских бюллетенях и первая кампания казалась совершенно конченою, то русские офицеры не слишком торопились догонять свои полки, из которых многие, перейдя за, границу, формировались и поджидали спокойно свои резервы. Хотя в продолжение всей зимней кампании, бессмертной в летописях нашего отечества, но тяжкой и изнурительной до высочайшей степени, мы страдали менее французов от холода и недостатка и если иногда желудки наши тосковали, то зато на сердце всегда было весело; однако ж, несмотря на это, мы так много натерпелись всякой нужды, что при первом случае отдохнуть и пожить весело у всех русских офицеров закружились головы. Придумывая различные способы, как бы в короткое время убить поболее денег, наша молодежь составила общество и назвала его лейб-шампанским; все члены разъезжали по приятельским балам и редутам (Публичные балы, на которых каждый может быть за определенную цену, объявленную в особой афишке. - Прим. автора.), посещали ежедневно театр, сыпали деньгами, играли с поляками, любезничали с полячками и, чтоб оправдать свое название, пили шампанское, как воду. Меня хотели было также завербовать в лейб-шампанцы; но я не мог долго оставаться в Вильне: непреодолимая страсть влекла меня за границу...
  - Как? - вскричал Ленской, - ты любишь? а я до сих пор не знал этого!
  - Да, мой друг! - продолжал Сборской, - любил, люблю и буду любить без памяти мой эскадрон, с которым я тогда почти два месяца был в разлуке. Повеселясь порядком и оставя половину моей казны в Вильне, я на четвертый день отправился далее, на пятый переехал Неман, а на шестой уверился из опыта, что в эту национальную войну Пруссия была нашим вторым отечеством.
  - Что правда, то правда! - перервал Рославлев, - добрые и честные пруссаки принимали нас, как родных братьев.
  - И побратались с нами после на ратном поле, - сказал Ленской. - Молодцы! лихо дерутся!
  - И словно знают фрунтовую службу, - примолвил Зарядьев. - Как я поглядел в Кенигсберге на их развод, так - нечего сказать - засмотрелся! Конечно, наш брат, старый ротный командир, мог бы кой-что заметить в ружейных хватках; но зато как они прошли церемониальным маршем, так - я тебе скажу - чудо!
  - Да, Василий Иванович! я думаю, и в этом они нам не уступят. Однако ж прошу не перерывать меня, а не то я никогда не доскажу вам моего приключения а la madame Radcliffe.
  Привыкнув видеть одни запачканные жидовские местечки, я не мог довольно налюбоваться в первые два дня моего путешествия по Пруссии на прекрасные деревни, богатые усадьбы помещиков и на красивые города, в которых встречали меня с ласкою и гостеприимством, напоминающим русское хлебосольство; словом, все пленяло меня в этой земле устройства, порядка и благочиния. Начальники квартирных комиссий и бургомистры городов, в которых я останавливался, отводили мне всегда спокойные и даже роскошные квартиры; но в семье не без урода, говорит русская пословица. На третий день моего путешествия я опоздал несколько выехать из деревни, в которой господин шульц (староста. - Прим. автора.), ревностный патриот и большой политик, вздумал угощать обеденным столом в моем единственном лице все русское войско. Этот деревенский дипломат осыпал меня вопросами, рассказывал о тайных намерениях своего правительства, о поголовном восстании храбрых немцев, о русских казаках, о прусском ландштурме (ополчении (нем.).) и объявил мне, между прочим, что Пруссия ожидает к себе одного великого гостя. "Вы меня понимаете? - сказал он значительным голосом. - Я пью за здоровье этого спасителя Пруссии и всей Европы - гура!.. И за здоровье отца нашего, Фридриха - гура! А знаете ли вы? - продолжал он, понизив голос, - что при свите сего августейшего посетителя едет инкогнито турецкий султан?.. За здоровье высокой особы, едущей инкогнито... гура!"
  Я смеялся, но кричал от всей души с добрым моим хозяином, который почти со слезами простился со мною, когда я под вечер пустился снова в дорогу. Доехав часу в одиннадцатом до небольшого городка, в котором мне должно было ночевать, я отправился к бургомистру. Стукнул, сначала довольно тихо, медной скобою в толстую дубовую дверь: ответа не было; я застучал громче: никто не шевелился в целом доме. Ночь была холодная; я прозяб до костей, устал и хотел спать; следовательно, нимало не удивительно, что позабыл все приличие и начал так постукивать тяжелой скобою, что окна затряслись в доме, и грозное "хоц таузент! вас ист дас?" (проклятье! что это такое? (нем.)) прогремело наконец за дверьми; они растворились; толстая мадам с заспанными глазами высунула огромную голову в миткалевом чепце и повторила вовсе не ласковым голосом свое: "Вас ист дас?" - "Руссишер капитен!" - закричал я также не слишком вежливо; миткалевой чепец спрятался, двери захлопнулись, и я остался опять на холоду, который час от часу становился чувствительнее. Спустя несколько минут я принялся было снова за скобу; но двери наконец отворились, и та же толстощекая барыня впустила меня в сени, взвела на две лестницы и почти втолкнула в небольшую комнату, освещенную двумя сальными огарками. Перед столом, накрытым зеленым запачканным сукном, сидел прегордый мусью с красным носом; бесконечные, журавлиные его ноги, не умещаясь под столом, тянулись величественно до половины комнаты; белый халат, сшитый балахоном, и превысокой накрахмаленный колпак довершали сходство этого надменного градоначальника с каким-то святочным пугалом. По левую его сторону, в изношенном сюртуке, с видом глубочайшего смирения, сидел человек лет пятидесяти; в зубах держал он перо, а на длинном его носе едва умещались... как бы вам сказать?.. не смею назвать очками эти огромные клещи со стеклами, в которых был ущемлен осанистый нос сего господина. Когда я вошел в комнату, гер бургомистр приподнялся на свои ходули и, показав мне молча порожний стул, принял снова положение, приличное своему высокому сану.
  - Что вам угодно? - спросил он важным голосом.
  - Квартиру, - отвечал я.
  - Кто вы?
  - Русской офицер.
  - Ваш чин?
  - Штабс-ротмистр.
  - Гм, гм! Штабс-ротмистр? Не более?.. Писарь, пиши к Готлибу Фрейману.
  Писарь снял свои огромные очки, протер их своим носовым платком, но за перо не принимался.
  - Что ж ты не пишешь? - спросил бургомистр сердитым голосом.
  - Не ошиблись ли вы? - сказал писарь, - к Готлибу Фрейману?
  - Да.
  - Но если я осмелюсь вам заметить...
  - Гальц мауль (Заткни глотку (нем.).), - закричал бургомистр, - делай, что приказывают.
  Писарь замолчал, написал квартирный билет и, проводя меня до самой улицы, растолковал фурману (вознице (нем.).), куда ехать. Минуты через три мы остановились у небольшого дома, в котором нижний этаж был освещен довольно ярко, а второй и третий казались вовсе не обитаемыми. "Ого! - подумал я, входя в просторную комнату, - да мой хозяин, как видно, живет весело!" В самом деле, за тремя столами пировало человек двадцать по большой части дурно одетых и полупьяных людей. Хозяин принял меня очень вежливо; но, казалось, смотрел с удивлением на мои эполеты и офицерскую саблю с серебряным темляком.
  - Где же моя комната? - спросил я.
  - Вот здесь, гер капитан! - отвечал хозяин, показывая на дверь.
  - Как! за этой перегородкой?
  - Да! за этой перегородкой, гер майор.
  - Дайте мне другую комнату.
  - Извините; у меня нет другой.
  - А долго ли будут здесь пировать ваши гости?
  - Может быть, всю ночь.
  - Как, черт возьми! - закричал я, - что ж это значит? Где я?
  - В кабаке, гер гауптман! (господин начальник! (нем.)) - отвечал с низким поклоном хозяин. - Не прикажете ли чего покушать?
  Вместо ответа я накинул мою шинель, отправился назад к бургомистру и поднял такой ужасный стук, что перебудил всех соседей. Опять за дверьми закричали: "Хоц таузент!" Та же мадам прежним порядком ввела меня к господину бургомистру, который, выслушав мои жалобы, поправил свой колпак и сказал: "Пиши к Адаму Фишеру". Писарь хотел было опять что-то возразить, но упрямый бургомистр закричал громче прежнего: "Гальц мауль!" - и я с новым билетом пустился отыскивать другую квартиру. На этот раз вояж мой был продолжительнее.
  - Кой черт! скоро ли мы доедем? - спросил я наконец моего фурмана.
  - Сейчас, господин офицер! - отвечал фурман, рисуя по воздуху вензеля длинным своим бичом.
  - Но мы уж, кажется, выехали из города?
  Фурман, не отвечая ни слова, взъехал на длинную плотину, остановился и, приподняв свою шляпу, сказал:
  - Вот ваша квартиру, господин офицер!
  - Где? - спросил я, глядя во все стороны.
  - Вот здесь! - продолжал ямщик, указывая бичом на высокую водяную мельницу.
  Я соскочил с телеги; напудренный с ног до головы работник принял мой билет, и я вслед за ним вскарабкался по узенькой лестнице в небольшую светелку, устроенную почти над самыми жерновами. Говорят, что приятно дремать под шум водопада: этого я не испытал; но могу вас уверить, что, несмотря на мою усталость, не мог бы никак заснуть в этой каморке, в которой пол ходил ходуном, а стены дрожали и колебались, как будто бы от сильного землетрясения. Признаюсь, я рассердился не на шутку и принялся кричать так громко, что сам хозяин мельницы спустился ко мне из другой светлицы, которая, вероятно, была подалее от жерновов, и, увидя, что постоялец его русской офицер, принялся шуметь громче моего и ругать без милосердия бургомистра.
  - Погодите, господин офицер! - вскричал он, отпустив дюжины две швернотов, - погодите! Я сбегаю к бургомистру, я растолкую этому дураку!.. да, дураку! Адам Фишер не заикнется сказать правду... швернот! Я скажу ему, что русской офицер - доннер-веттер! должен иметь лучшую квартиру в городе - сакремент!.. (проклятье!.. (нем.)) Небось он не смел сажать французских офицеров на мельницу - хоц таузент! Гей, трость! шляпу!.. Я поговорю с этим бургомистром!.. Я с ним поговорю! Подождите, господин офицер, подождите!.. Крейц-веттер (проклятый (нем)) баталион!.. - Вспыльчивый мельник, ухватя свою шляпу и трость с серебряным набалдашником, бросился, как бешеный, вон из комнаты, зацепил за что-то ногою, скатился кубарем с лестницы и через минуту бежал уж по тропинке, крича во все горло:
  - Я поговорю с ним - саперлот!.. (черт возьми!.. (нем.)) Я с ним поговорю!
  Через полчаса он возвратился с торжествующим видом, держа в руках новый билет.
  - Вот, господин офицер, - сказал он, - извольте! Я говорил вам, что бургомистр от меня не отделается. Мы, пруссаки, должны любить и угощать русских, как родных братьев; Адам Фишер природный пруссак, а не выходец из Баварии - доннер-веттер!
  - Куда ж мне теперь ехать? - спросил я.
  - В самую средину города, на площадь. Вам отведена квартира в доме профессора Гутмана... Правда, ему теперь не до того; но у него есть жена... дети... а к тому же одна ночь... Прощайте, господин офицер! Не судите о нашем городе по бургомистру: в нем нет ни капли прусской крови... Черт его просил у нас поселиться - швернот!.. Жил бы у себя в Баварии - хоц доннер-веттер!
  Вот я отправился снова странствовать по городу. У дверей высокого каменного дома встретила меня с фонарем молодая служанка и повела вверх по устланной коврами лестнице. Необыкновенная чистота и приметный во всем порядок мне очень нравились; одно только казалось мне странным: служанка на все мои вопросы отвечала с каким-то смущенным видом, вполголоса и как будто бы к чему-то прислушивалась. Когда мы взошли во второй этаж, выскочила на лестницу высокая и бледная женщина; она отвела к стороне служанку и начала с нею шептаться. Вдруг громкий вопль раздался в соседственном покое; дверь была до половины растворена; я не мог удержаться и заглянул в комнату. Молодая девушк

Другие авторы
  • Альфьери Витторио
  • Безобразов Павел Владимирович
  • Степняк-Кравчинский Сергей Михайлович
  • Лемке Михаил Константинович
  • Надсон Семен Яковлевич
  • Сапожников Василий Васильевич
  • Карелин Владимир Александрович
  • Богданович Ипполит Федорович
  • Мещевский Александр Иванович
  • Лопатин Герман Александрович
  • Другие произведения
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Новый мистицизм
  • Домашнев Сергей Герасимович - Ода на любовь
  • Федоров Николай Федорович - Отношение торгово-промышленной "цивилизации" к памятникам прошлого
  • Шпажинский Ипполит Васильевич - Майорша
  • Анненский Иннокентий Федорович - Речь о Достоевском
  • Слезкин Юрий Львович - Ст. Никоненко. Михаил Булгаков и Юрий Слезкин
  • Херасков Михаил Матвеевич - Херасков М. М.: Биографическая справка
  • Ильф Илья, Петров Евгений - Начало похода
  • Телешов Николай Дмитриевич - Слепцы
  • Высоцкий Владимир А. - Я. Яцимирский. Новейшая польская литература от восстания 1863 года до наших дней
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 107 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа