Главная » Книги

Загоскин Михаил Николаевич - Рославлев, или Русские в 1812 году, Страница 11

Загоскин Михаил Николаевич - Рославлев, или Русские в 1812 году


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

енные французские писатели, всегда готовые платить ругательством за нашу ласку и гостеприимство, кричат, что мы варвары, что, превратя в пепел древнюю столицу России, мы отодвинули себя назад на целое столетие: последствия доказали противное; а беспристрастное потомство скажет, что в сем спасительном пожаре Москвы погиб навсегда тот, кто хотел наложить оковы рабства на всю Европу. Да! не на пустынном острове, но под дымящимися развалинами Москвы Наполеон нашел свою могилу! В упрямом военачальнике, влекущем на явную гибель остатки своих бесстрашных легионов, в мятежном корсиканце, взволновавшем снова успокоенную Францию, - я вижу еще что-то великое; но в неугомонном пленнике англичан, в мелочном ругателе своего тюремщика я не узнаю решительно того колоссального Наполеона, который и в падении своем не должен был походить на обыкновенного человека.

   Глава V
  Уже более трех недель Наполеон жил снова в Кремле. Большая русская армия под главным начальством незабвенного князя Кутузова, прикрывая богатейшие наши провинции, стояла спокойно лагерем, имела все нужное в изобилии и беспрестанно усиливалась свежими войсками, подходившими из всех низовых губерний. Напротив, положение французской армии было вовсе не завидное: превращенная в пепел Москва не доставляла давно уже никакого продовольствия, и, несмотря на все военные предосторожности, целые партии фуражиров пропадали без вести; с каждым днем возрастала народная ненависть к французам. Буйные поступки солдат, начинавших уже забывать всю подчиненность, сожжение Москвы, а более всего осквернение церквей, сначала ограбленных, а потом превращенных в магазины и конюшни, довело наконец эту ненависть до какого-то исступления. Убить просто француза - казалось для русского крестьянина уже делом слишком обыкновенным; все роды смертей, одна другой ужаснее, ожидали несчастных неприятельских солдат, захваченных вооруженными толпами крестьян, которые, делаясь час от часу отважнее, стали наконец нападать на сильные отряды фуражиров и нередко оставались победителями. Эти, по-видимому незначительные, но беспрерывные потери обессиливали приметным образом неприятеля; а к довершению бедствия, наши летучие отряды почти совершенно отрезали большую французскую армию от всех ее пособий и резервов. Можно сказать без всякого преувеличения, что, когда французы шли вперед и стояли в Москве, русские партизаны составляли их арьергард; а во время ретирады сделались авангардом, перерезывали им дорогу, замедляли отступление и захватывали все транспорты с одеждою и продовольствием, которые спешили к ним навстречу.
  В полной надежде на неизменную звезду своего счастия, Наполеон подписывал в Кремле новые постановления для парижских театров, прогуливался в своем сером сюртуке по городу и, глядя спокойно на бедственное состояние своего войска, ожидал с каждым днем мирных предложений от нашего двора. Но слово русского царя священно: он обещал своему народу не положить меча до тех пор, пока хотя единый враг останется в пределах его царства, - и свято сохранил сей обет. День проходил за днем, но никто не являлся к победителю с повинной головою. Наполеон досадовал, называл нас варварами, не понимающими, что такое европейская война, и наконец, вероятно по доброте своего сердца, не желая погубить до конца Россию, послал в главную квартиру светлейшего князя Кутузова своего любимца Лористона, уполномочив его заключить мир на самых выгодных для нас условиях. Всем известно, какой имело успех это человеколюбивое посольство, Лористон, воротясь в Москву, донес своему императору, что северные варвары не хотят слышать о мире и уверяют, будто бы война не кончилась, а только еще начинается.
  Все это происходило в конце сентября месяца, и около того же самого времени отряд под командою знакомого нам артиллерийского офицера, переходя беспрестанно с одного места на другое, остановился ночевать недалеко от большой Калужской дороги. Рассветало. На одной обширной поляне, окруженной со всех сторон густым лесом, при слабом отблеске догорающих огней можно было без труда рассмотреть несколько десятков шалашей, или балаганов, расположенных полукружием. С полдюжины фур, две или три телеги, множество лошадей, стоящих кучами у сделанных на скорую руку коновязей, разбросанные котлы и пестрота одежд спящих в шалашах и перед огнями людей - все с первого взгляда походило на какой-то беспорядочный цыганский табор. Но в то же время целые пуки воткнутых в землю дротиков и казаки, стоящие на часах по опушке леса, доказывали, что на этой поляне расположены были биваки одного из летучих русских отрядов.
  В небольшом полуоткрытом шалаше лежало трое офицеров, закутанных в синие шинели. Казалось, они спали крепким сном. Недалеко от них, перед балаганом, который был почти вдвое более других, у пылающего костра, сидел русской офицер в зеленом спензере. Он курил трубку и от времени до времени посматривал с приметным нетерпением вперед; вдруг послышался вдали оклик часового. Офицер встал и, сделав несколько шагов вперед, остановился; через минуту раздался явственно лошадиный топот, и видный собою казак выехал рысью на поляну.
  - Ну что, Миронов, - спросил офицер, подойдя к казаку, который спрыгнул с лошади. - Неприятель точно потянулся по Калужской дороге?
  - Да, ваше высокоблагородие! Французы ночуют верстах в пяти отсюда.
  - А как силен неприятель?
  - Я видел только передовых; этак сотен пять, шесть будет; да мужички мне сказывали, что за ними валит французов несметная сила.
  - То есть два или три полка?
  - Не могу знать, ваше высокоблагородие! А говорят, с ними много пушек.
  - Так это не фуражиры. Ступай разбуди есаула: сейчас в поход.
  В полминуты весь лагерь оживился; а офицер, подойдя к своему шалашу, закричал:
  - Эй, господа, вставайте!
  - Что такое? - спросил Зарецкой, приподымаясь и протирая глаза.
  - Сейчас в поход!
  - А я было заснул так крепко. Ах, черт возьми, как у меня болит голова! А все от этого проклятого пунша. Ну! - продолжал Зарецкой, подымаясь на ноги, - мы, кажется, угощая вчера наших пленных французов, и сами чересчур подгуляли. Да где ж они?
  - Не бойтесь, не уйдут, - сказал, выходя из шалаша, одетый в серое полукафтанье офицер, в выговоре которого заметно было сербское наречие.
  - Что ж они делают?
  - Спят, - отвечал отрывисто серб.
  - А как проснутся, - продолжал Зарецкой, - и вспомнят, как они все нам выболтали, так, верно, пожалеют, что выпили по лишнему стакану пунша. Да и вы, господа, - надобно сказать правду, - мастерски умеете пользоваться минутой откровенности.
  - Это потому, - подхватил другой офицер в бурке и белой кавалерийской фуражке, - что мы верим русской пословице: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.
  - Посмотрите, если они сегодня не будут отрекаться от своих вчерашних слов.
  - Не думаю, - сказал с какой-то странной улыбкою артиллерийской офицер.
  - Куда мы теперь отправляемся? - спросил Зарецкой.
  - Мы перейдем на Владимирскую дорогу и, может быть, будем опять верстах в десяти от Москвы.
  - В десяти верстах! - повторил Зарецкой. - Что, если бы я мог как-нибудь узнать: жив ли мой друг Рославлев?
  - Я на вашем месте, - сказал артиллерийской офицер, - постарался бы с ним увидеться.
  - О! если б я мог побывать сам в Москве...
  - Почему же нет? Да знаете ли, что вам это даже нужно? Извините, но мне кажется, вы слишком жалуете наших неприятелей; так вам вовсе не мешает взглянуть теперь на Москву: быть может, это вас несколько поразочарует. Вы говорите хорошо по-французски; у нас есть полный конноегерской мундир: оденьтесь в него, возьмите у меня лошадь, отбитую у неприятельского офицера, и ступайте смело в Москву. Там теперь такое смешение языков и мундиров, что никому не придет в голову экзаменовать вас, к какому вы принадлежите полку.
  - А что вы думаете? - вскричал Зарецкой. - Если Рославлев жив, то, может быть, я найду способ вывезти его из Москвы и добраться вместе с ним до нашей армии.
  - Может быть. Одевайтесь же скорее: мы сейчас выступаем.
  В несколько минут Зарецкой, при помощи проворного казачьего урядника, преобразился в неприятельского офицера, надел сверх мундира синюю шинель с длинным воротником и, вскочив на лошадь, оседланную французским седлом, сказал:
  - Как удивятся наши пленные, когда увидят меня в этом наряде. Да где ж они?.. Ба! они еще спят. Надобно их разбудить.
  - Зачем? - перервал артиллерийской офицер, садясь на лошадь.
  - Мы со всех сторон окружены французами, где нам таскать с собою пленных.
  - Но мы идем отсюда.
  - А они остаются.
  - Да теперь, покуда они спят...
  - И не проснутся! - сказал серб, закуривая спокойно свою трубку.
  У Зарецкого сердце замерло от ужаса; он взглянул с отвращением на своих товарищей и замолчал. Весь отряд, приняв направо, потянулся лесом по узкой просеке, которая вывела их на чистое поле. Проехав верст десять, они стали опять встречать лесистые места и часу в одиннадцатом утра остановились отдохнуть недалеко от села Карачарова в густом сосновом лесу.
  - Ну, если вы не передумали ехать в Москву, - сказал артиллерийской офицер, - то ступайте теперь: я приму отсюда налево и остановлюсь не прежде, как буду от нее верстах в тридцати.
  Покормив лошадей подножным кормом и отдохнув, отряд приготовился к выступлению; а Зарецкой, простясь довольно холодно с бывшими своими товарищами, выехал из леса прямо на большую дорогу, которая шла через село Карачарово. Подъехав к длинной гати, проложенной по низкому месту вплоть до самого селения, Зарецкой увидел, что перед околицей стоит сильный неприятельский пикет. Желая как можно реже встречаться с теперешними своими сослуживцами, он принял налево полем и продолжал объезжать все деревни и селения, наполненные французами. Изредка встречались с ним бродящие по огородам солдаты: одни, как будто бы нехотя, прикладывали руки к своим киверам; другие, взглянув на него весьма равнодушно, продолжали рыться между гряд. С приближением его к Москве число этих бродяг беспрестанно увеличивалось; близ Спасской заставы по всем огородам были рассыпаны солдаты всех наций. Зарецкой приметил, что многие из них таскали за собой обывателей из простого народа, на которых, как на вьючных лошадей, накладывали мешки с картофелем, репою и другими огородными овощами. Подъезжая к заставе, он думал, что его закидают вопросами; но, к счастию, опасения его не оправдались. Часовой, в изорванной шинели, в протоптанных башмаках и высокой медвежьей шапке, не сделал ему на караул, но зато и не обеспокоил его никаким вопросом.
  Какое странное и вместе плачевное зрелище представилось Зарецкому, когда он въехал в город! Вместо улиц тянулись бесконечные ряды труб и печей, посреди которых от времени до времени возвышались полуразрушенные кирпичные дома; на каждом шагу встречались с ним толпы оборванных солдат: одни, запачканные сажею, черные, как негры, копались в развалинах домов; другие, опьянев от русского вина, кричали охриплым голосом: "Viva I' Empereur!" (Да здравствует император! (фр.)) - шумели и пели песни на разных европейских языках. Обломки столов и стульев, изорванные картины, разбитые зеркала, фарфор, пустые бутылки, бочки и мертвые лошади покрывали мостовую. Все это вместе представляло такую отвратительную картину беспорядка и разрушения, что Зарецкой едва мог удержаться от восклицания: "Злодеи! что сделали вы с несчастной Москвою!" Будучи воспитан, как и большая часть наших молодых людей, под присмотром французского гувернера, Зарецкой не мог назваться набожным; но, несмотря на это, его русское сердце облилось кровью, когда он увидел, что почти во всех церквах стояли лошади; что стойла их были сколочены из икон, обезображенных, изрубленных и покрытых грязью. Но как описать его негодование, когда, проезжая мимо одной церкви, он прочел на ней надпись: "Конюшня генерала Гильемино". "Нет, господа французы! - вскричал он, позабыв, что окружен со всех сторон неприятелем, - это уже слишком!.. ругаться над тем, что целый народ считает священным!.. Если это, по-вашему, называется отсутствием всех предрассудков и просвещением, так черт его побери и вместе с вами!" Когда он стал приближаться к середине города, то, боясь встретить французского генерала, который мог бы ему сделать какой-нибудь затруднительный вопрос, Зарецкой всякий раз, когда сверкали вдали шитые мундиры и показывались толпы верховых, сворачивал в сторону и скрывался между развалинами. Несколько раз случалось ему, для избежания подобной встречи, въезжать в какую-нибудь залу или прятаться за мраморным камином и потом снова выбираться на улицу сквозь целый ряд комнат без полов и потолков, но сохранивших еще по тестам свою позолоту и живопись. Переехав Яузу, Зарецкой пустился рысью по набережной Москвы-реки, мимо уцелевшего воспитательного дома, и, миновав благополучно Кремль, заметил, что на самой средине Каменного моста толпилось много народа. Когда он подъехал к этой толпе, которая занимала всю ширину моста, то должен был за теснотою приостановить свою лошадь подле двух гвардейских солдат. Они разговаривали о чем-то с большим жаром.
  - Как! - вскричал одни из них, - обе молодые девушки?..
  - Да! - отвечал другой, - они обе в моих глазах бросились с моста прямо в реку.
  - Matin! Sont elles farouches ces bourqeoises de Moscou!.. (Вот так штука! Ну и дикарки эти московские горожанки! (фр.)) Броситься в реку оттого, что двое гвардейских солдат предложили им погулять и повеселиться вместе с ними!.. Ну вот, к чему служит парижская вежливость с этими варварами!
  - Правда, - сказал первый солдат, - они тащили их насильно.
  - Насильно!.. насильно!.. Но если эти дуры не знают общежития!.. Что за народ эти русские!.. Мне кажется, они еще глупее немцев... А как бестолковы!.. С ними говоришь чистым французским языком - ни слова не понимают. Sacristie! Comine ils sontbetes ces barbares! (Черт возьми! Как глупы эти варвары! (фр.))
  - Здравствуй, Дюран! - сказал кто-то на французском языке позади Зарецкого.
  - Ну что, доволен ли ты своей лошадью? - продолжал тот же голос, и так близко, что Зарецкой оглянулся и увидел подле себя кавалерийского офицера, который, отступя шаг назад, вскричал с удивлением:
  - Ах, боже мой! я ошибся, извините!.. я принял вас за моего приятеля... но неужели он продал вам свою лошадь?.. Да! Это точно она!.. Позвольте спросить, дорого ли вы за нее заплатили?
  - Четыреста франков, - отвечал наудачу Зарецкой.
  - Только?.. Он заплатил мне за нее восемьсот, а продал вам за четыреста!.. Странно!.. Вы служите с ним в одном полку?
  - Нет! - отвечал отрывисто Зарецкой, стараясь продраться сквозь толпу. Поворачивая во все стороны лошадь, он нечаянно распахнул свою шинель.
  - Это странно! - сказал кавалерист, - вы служите не вместе с Дюраном, а на вас, кажется, такой же мундир, как и на нем.
  - Мундиры наших полков очень сходны... Но извините!.. Мне некогда... Посторонитесь, господа!
  - Что это? - продолжал кавалерист, заслонив дорогу Зарецкому. - Так точно! На вас его сабля!
  - Я купил ее вместе с лошадью.
  - Эту саблю?.. Позвольте взглянуть на рукоятку... Так и есть, на ней вырезано имя Аделаиды... странно! Он получил ее из рук сестры моей и продал вам вместе с своею лошадью...
  - Да, сударь! вместе с лошадью...
  - Извините!.. Но это так чудно... так непонятно... Я знаю хорошо Дюрана: он не способен к такому низкому поступку.
  - То есть я солгал? - перервал Зарецкой, стараясь казаться обиженным.
  - Да, сударь! это неправда!
  - Неправда! - повторил Зарецкой ужасным голосом. - Un dementi! a moi... (Упрекать во лжи! меня... (фр.))
  - Как вас зовут, государь мой?
  - Позвольте мне прежде узнать...
  - Ваше имя, сударь?
  - Но растолкуйте мне прежде...
  - Ваше имя и ни слова более!..
  - Капитан жандармов Рено; а вы, сударь?..
  - Капитан Рено?.. Очень хорошо... Я знаю, где вы живете... Мы сегодня же увидимся... да, сударь! сегодня же!.. Un dementi а moi...(Упрекать во лжи! меня... (фр.)) - повторил Зарецкой, пришпоривая свою лошадь.
  - Господин офицер!.. господин офицер!.. - закричали со всех сторон - Тише! вы нас давите!.. Ай, ай, ай! Misericorde!..( Помилосердствуйте!.. (фр.)) Держите этого сумасшедшего!..
  Но Зарецкой, не слушая ни воплей, ни проклятий, прорвался, как бешеный, сквозь толпу и, выскакав на противуположный берег реки, пустился шибкой рысью вдоль Полянки.
  Зарецкой вздохнул свободно не прежде, как потерял совсем из виду Каменный мост. Не опасаясь уже, что привязчивый жандармский офицер его догонит, он успокоился, поехал шагом, и утешительная мысль, что, может быть, он скоро обнимет Рославлева, заменила в душе его всякое другое чувство. Почти все дома около Серпуховских ворот уцелели от пожара, следовательно он имел полное право надеяться, что отыщет дом купца Сеземова. Доехав до конца Полянки, он остановился. Несколько сот неприятельских солдат прохаживались по площади. Одни курили трубки, другие продавали всякую всячину. Посреди всех германских наречий раздавались иногда звучные фразы итальянского языка, перерываемые беспрестанно восклицаниями и поговорками, которыми так богат язык французских солдат; по во всей толпе Зарецкой не заметил ни одного обывателя. Он объехал кругом площадь, заглядывал во все окна и наконец решился войти в дом, над дверьми которого висела вывеска с надписью на французском и немецком языках: золотых дел мастер Франц Зингер.
  Привязав у крыльца свою лошадь, Зарецкой вошел в небольшую горенку, обитую изорванными обоями. Несколько плохих стульев, разбитое зеркало и гравированный портрет Наполеона в черной рамке составляли всю мебель этой комнаты. Позади прилавка из простого дерева сидела за работою девочка лет двенадцати в опрятном ситцевом платье. Когда она увидела вошедшего Зарецкого, то, вскочив проворно со стула и сделав ему вежливый книксен (поклон, сопровождающийся приседанием (нем.)), спросила на дурном французском языке: "Что угодно господину офицеру?" Потом, не дожидаясь его ответа, открыла с стеклянным верхом ящик, в котором лежали дюжины три золотых колец, несколько печатей, цепочек и два или три креста Почетного легиона.
  - Где хозяин? - спросил Зарецкой.
  - Папенька? Его нет дома.
  - Не знаешь ли, миленькая, где здесь дом купца Сеземова?
  - Сеземова? Не знаю, господин офицер; но если вам угодно немного подождать, папенька скоро придет: он, верно, знает.
  Зарецкой кивнул в знак согласия головою, а девочка села на стул и принялась снова вязать свой белый бумажный колпак с синими полосками.
  Прошло с четверть часа. Зарецкой начинал уже терять терпение; наконец двери отворились, и толстый немец, с прищуренными глазами, вошел в комнату. Поклонясь вежливо Зарецкому, он повторил также на французском языке вопрос своей дочери:
  - Что угодно господину офицеру?
  - Не знаете ли, где дом купца Сеземова?
  - Шагов двадцать отсюда, желтый дом с зелеными ставнями. Вы, верно, желаете видеть офицера, который у него квартирует?
  - Да. Итак, желтый дом с зелеными ставнями?..
  - Позвольте, позвольте!.. Вы его там не найдете: он переменил квартиру.
  - Право? - сказал Зарецкой. - Все равно, я его как-нибудь отыщу.
  - Позвольте!.. он теперь живет у меня.
  - В самом деле?.. Но, кажется, его нет дома?..
  - Да, он вышел; но не угодно ли в его комнату: господин капитан сейчас будет.
  - Нет, я лучше зайду опять.
  - Да подождите! он идет за мной.
  - Нет, я вспомнил... мне еще нужно... я хотел... прощайте!..
  - Постойте, господин офицер! постойте! - вскричал немец, взглянув в окно, - да вот и он!
  Прежде чем Зарецкой успел образумиться, жандармской офицер, с которым он поссорился на Каменном мосту, вошел в комнату.
  - Вот господин офицер, который отыскивал вашу квартиру, - сказал немец, обращаясь к своему постояльцу. - Он не знал, что вы переехали жить в мой дом.
  Счастливая мысль, как молния, блеснула в голове Зарецкого.
  - Господин Рено! - сказал он грозным голосом, - я обещался отыскать вас и, кажется, сдержал мое слово. Обида, которую вы мне сделали, требует немедленного удовлетворения: мы должны сейчас стреляться.
  Хозяин-немец побледнел, начал пятиться назад и исчез за дверьми другой комнаты; но дочь его осталась на прежнем месте и с детским любопытством устремила свои простодушные голубые глаза на обоих офицеров.
  - Прежде чем я буду отвечать вам, - сказал хладнокровно капитан Рено, - позвольте узнать, с кем имею честь говорить?
  - Какое вам до этого дело? Вы видите, что я французский офицер.
  - Извините! я вижу только, что на вас мундир французского офицера.
  - Что вы хотите этим сказать? - вскричал Зарецкой, чувствуя какое-то невольное сжимание сердца.
  - А то, сударь, что Москва теперь наполнена русскими шпионами во всех возможных костюмах.
  - Как, господин капитан! вы смеете думать?..
  - Да, сударь! - продолжал Рено, - французской офицер должен знать службу и не станет вызывать на дуэль капитана жандармов, который обязан предупреждать все подобные случаи.
  - Но, сударь...
  - Французской офицер не будет скрывать своего имени и давить народ, чтоб избежать затруднительных вопросов, которые вправе ему сделать каждый офицер жандармов.
  - Но, сударь...
  - Французской офицер не отлучится никогда самопроизвольно от своей команды. Ваш полк стоит далеко от Москвы, следовательно, вы должны иметь письменное позволение. Не угодно ли вам его показать?
  - А если я его не имею?..
  - В таком случае пожалуйте вашу саблю.
  - Прекрасно, сударь!.. Вы обидели меня и употребляете этот низкой способ, чтоб отделаться от поединка. Позвольте ж и мне теперь спросить вас: француз ли вы?
  - Вы напрасно расточаете ваше красноречие. Быть может, я несколько погорячился; но извините!.. Все ваши ответы были так странны: лошадь, которую вы купили за половину цены; сабля, которая никак не могла быть вам продана, и даже это смущение, которое я замечаю в глазах ваших, - все заставляет меня пригласить вас вместе со мной к коменданту. Там дело объяснится. Мы узнаем, должен ли я просить у вас извинения или поблагодарить вас за то, что вы доставили мне случай доказать, что я недаром ношу этот мундир. Да не горячитесь: у меня в сенях жандармы. Пожалуйте вашу саблю!
  - Так возьмите же ее сами! - вскричал Зарецкой, отступив два шага назад.
  Вдруг двери отворились и в комнату вошел прекрасный собою мужчина в кирасирском мундире, с полковничьими эполетами. При первом взгляде на Зарецкого он не мог удержаться от невольного восклицания.
  - Ах, это вы, граф!.. - вскричал Зарецкой, узнав тотчас в офицере полковника Сеникура. - Как я рад, что вас вижу! Сделайте милость, уверьте господина Рено, что я точно французской капитан Данвиль.
  - Капитан Данвиль!.. - повторил полковник, продолжая смотреть с удивлением на Зарецкого.
  - Неужели, граф, вы меня не узнаете?..
  - Извините! я вас тотчас узнал...
  - И верно, вспомнили, что несколько месяцев назад я имел счастие спасти вас от смерти?
  - Как! - вскричал жандармской капитан, - неужели в самом деле?..
  - Да, Рено, - перервал полковник, - этот господин говорит правду; но я никак не думал встретить его в Москве и, признаюсь, весьма удивлен...
  - Вы еще более удивитесь, полковник, - подхватил Зарецкой, - когда я вам скажу, что не имею на это никакого позволения от моего начальства; но вы, верно, перестанете удивляться, если узнаете причины, побудившие меня к этому поступку.
  - Едва ли! - сказал полковник, покачав головою, - это такая неосторожность!.. Но позвольте узнать, что у вас такое с господином Рено?
  - Представьте себе, граф! Господин Рено обидел меня ужасным образом, и когда я отыскал его квартиру, застал дома и стал просить удовлетворения...
  - Что это все значит? - вскричал полковник, глядя с удивлением на обоих офицеров. - Вы в Москве... отыскивали жандармского капитана... вызываете его на дуэль... Черт возьми, если я тут что-нибудь понимаю!
  - Послушайте, граф! - перервал Рено, - можете ли вы меня удостоверить, что этот господин точно капитан французской службы?
  - Да разве вы не видите? Впрочем, я готов еще раз повторить, что этот храбрый и благородный офицер вырвал меня из рук неприятельских солдат и что если я могу еще служить императору и бить русских, то, конечно, за это обязан единственно ему.
  - О, в таком случае... Господин Данвиль! я признаю себя совершенно виноватым. Но эта проклятая сабля!.. Признаюсь, я и теперь не постигаю, как мог Дюран решиться продать саблю, которую получил из рук своей невесты... Согласитесь, что я скорей должен был предполагать, что он убит... что его лошадь и оружие достались неприятелю... что вы... Но если граф вас знает, то конечно...
  - Итак, это кончено, - сказал полковник.
  - Я думаю, господин Данвиль, вы теперь довольны? Да вам и некогда ссориться; советую по-дружески сей же час отправиться туда, откуда вы приехали.
  - Извините, - сказал Рено, - я исполнил долг честного человека, признавшись в моей вине; теперь позвольте мне выполнить обязанность мою по службе. Господин Данвнль отлучился без позволения от своего полка, и я должен непременно довести это до сведения начальства.
  - И, полноте, Рено! - перервал полковник, - что рам за радость, если моего приятеля накажут за этот необдуманный поступок? Конечно, - прибавил он, взглянув значительно на Зарецкого, - поступок более чем неосторожный и даже в некотором смысле непростительный - не спорю! но в котором, без всякого сомнения, нет ничего неприличного и унизительного для офицера: в этом я уверен.
  - Так, полковник, так!.. Однако ж вы знаете, что порядок службы требует...
  - Знаю, знаю, капитан! но представьте себе, что вы с ним никогда не встречались - вот и все! Пойдемте ко мне, Данвиль.
  - Ну, если, граф, вы непременно этого хотите, то, конечно, я должен... я не могу отказать вам. Уезжайте же скорее отсюда, господин Данвиль; советую вам быть вперед осторожнее: император никогда не любил шутить военной дисциплиною, а теперь сделался еще строже. Говорят, он беспрестанно сердится; эти проклятые русские выводят его из терпения. Варвары! и не думают о мире! Как будто бы война должна продолжаться вечно. Прощайте, господа!
  - Это ваша лошадь? - спросил полковник, когда они вышли на крыльцо.
  - Да, граф.
  - Отвяжите ее и сделайте мне честь - пройдите со мною несколько шагов по улице.
  Зарецкой, ведя в поводу свою лошадь, отошел вместе с графом Сеникуром шагов сто от дома золотых, дел мастера. Поглядя вокруг себя и видя, что их никто не может подслушать, полковник остановился, кинул проницательный взгляд на Зарецкого и сказал строгим голосом: - Теперь позвольте вас спросить, что значит этот маскарад?
  - Я хотел узнать, жив ли мой друг, который, будучи отчаянно болен, не мог выехать из Москвы в то время, как вы в нее входили.
  - И у вас не было никаких других намерений?
  - Никаких, клянусь вам честию.
  - Очень хорошо. Вы храбрый и благородный офицер - я верю вашему честному слову; по знаете ли, что, несмотря на это, вас должно, по всем военным законам, расстрелять как шпиона.
  - Знаю.
  - И вы решились, чтоб повидаться с вашим другом...
  - Да, полковник! для этого только я решился надеть французской мундир и приехать в Москву.
  - Признаюсь, я до сих пор думал, что одна любовь оправдывает подобные дурачества... но минуты дороги: малейшая неосторожность может стоить вам жизни. Ступайте скорей вон из Москвы.
  - Я еще не виделся с моим другом.
  - Отложите это свидание до лучшего времени. Мы не вечно здесь останемся.
  - Надеюсь, граф... но если мой друг жив, то я могу спасти его.
  - Спасти?
  - То есть увезти из Москвы.
  - Так поэтому он военный?
  - Да, граф; но, может быть, ваше правительство об этом не знает?
  - Извините! Я знаю теперь, что ваш друг офицер, следовательно, военнопленный и не может выехать из Москвы.
  - Как, граф? вы хотите употребить во зло мою откровенность?
  - Да, сударь! Я поступил уже против совести и моих правил, спасая от заслуженной казни человека, которого закон осуждает на смерть как шпиона; но я обязан вам жизнию, и хотя это не слишком завидный подарок, - прибавил полковник с грустной улыбкою, - а все я, не менее того, был вашим должником; теперь мы поквитались, и я, конечно, не допущу вас увезти с собою пленного офицера.
  - Но знаете ли, полковник, кто этот пленный офицер?
  - Какое мне до этого дело!
  - Знаете ли, что вы успели уже отнять у него более, чем жизнь?
  - Что вы говорите?
  - Да, граф! Этот офицер - Рославлев.
  - Рославлев? жених...
  - Да, бывший жених Полины Лидиной.
  - Возможно ли? - вскричал Сеникур, схватив за руку Зарецкого. - Как? это тот несчастный?.. Ах, что вы мне напомнили!.. Ужасная ночь!.. Нет!.. во всю жизнь мою не забуду... без чувств - в крови... у самых церковных дверей... сумасшедшая!.. Боже мой, боже мой!.. - Полковник замолчал. Лицо его было бледно; посиневшие губы дрожали. - Да! - вскричал он наконец, - я точно отнял у него более, чем жизнь, - он любил ее!
  - Что ж останется у моего друга, - сказал Зарецкой, - если вы отнимете у него последнее утешение: свободу и возможность умереть за отечество?
  - Нет, нет! я не хочу быть дважды его убийцею; он должен быть свободен!.. О, если б я мог хотя этим вознаградить его за зло, которое, клянусь богом, сделал ему невольно! Вы сохранили жизнь мою, вы причиною несчастия вашего друга, вы должны и спасти его. Ступайте к нему; я готов для него сделать все... да, все!.. но, бога ради, не говорите ему... послушайте: он был болен, быть может, он не в силах идти пешком... У самой заставы будет вас дожидаться мой человек с лошадью; скажите ему, что вы капитан Данвиль: он отдаст вам ее... Прощайте! я спешу домой!.. Ступайте к нему... ступайте!..
  Полковник пустился почти бегом по площади, а Зарецкой, поглядев вокруг себя и видя, что он стоит в двух шагах от желтого дома с зелеными ставнями, подошел к запертым воротам и постучался. Через минуту мальчик, в изорванном сером кафтане, отворил калитку.
  - Это дом купца Сеземова? - спросил Зарецкой, стараясь выговаривать слова, как иностранец.
  - Да, сударь! Да кого вам надобно? Здесь стоят одни солдаты.
  - Mнe нужно видеть самого хозяина.
  - Хозяина? - повторил мальчик, взглянув с робостию на Зарецкого.
  - Да у нас, сударь, ничего нет...
  - Не бойся, голубчик, я ничем вас не обижу. Подержи мою лошадь.
  Мальчик, посматривая недоверчиво на офицера, выполнил его приказание.
  Зарецкой вошел на двор. Небольшие сени разделяли дом на две половины: в той, которая была на улицу, раздавались громкие голоса. Он растворил дверь и увидел сидящих за столом человек десять гвардейских солдат: они обедали.
  - Здравствуйте, товарищи! - сказал Зарецкой.
  Солдаты взглянули на него, один отвечал отрывистым голосом:
  - Bonjour, monsieur! - но никто и не думал приподняться с своего места.
  - Куда пройти к хозяину дома? - спросил Зарецкой.
  - Ступайте прямо; он живет там - в угольной комнате, - отвечал один из солдат.
  - Не! la vieille!.. (Эй, старуха!.. (фр.)) - продолжал он, застучав кулаком по столу. - Клеба!
  - Что, батюшка, изволите? - сказала старуха лет шестидесяти, войдя в комнату.
  - Arrives, donс, vieille sorciere... (Подойди сюда, старая ведьма... (фр.)) Клеба!
  - Нет, батюшка!..
  - Нет, батушка!.. Allons сейшас!.. Клеба, - ou sacristi!.. (Ну же!.. черт возьми!.. (фр.))
  - Не трогайте эту старуху, друзья мои! - сказал Зарецкой. - Вот вам червонец: вы можете на это купить и хлеба и вина.
  - Merci, mon officier! (Спасибо, мой офицер! (фр.)) - сказал один усатый гренадер. - Подождите, друзья! Я сбегаю к нашей маркитанше: у ней все найдешь за деньги.
  Зарецкой, сделав рукою знак старухе идти за ним, вышел в другую комнату.
  - Послушай, голубушка, - сказал он вполголоса, - ведь хозяин этого дома купец Сеземов?
  - Да батюшка, я его сожительница.
  - Тем лучше. У вас есть больной?
  - Есть, батюшка; меньшой наш сын.
  - Неправда; русской офицер.
  - Видит бог, нет!.. - вскричала старуха, побледнев как полотно.
  - Тише, тише! не кричи. Его зовут Владимиром Сергеевичем Рославлевым?
  - Ах, господи!.. Кто это выболтал?
  - Не бойся, я его приятель... и также русской офицер.
  - Как, сударь?..
  - Тише, бабушка, тише! Проведи меня к нему.
  - Ох, батюшка!.. Да правду ли вы изволите говорить?..
  - Увидишь сама, как он мне обрадуется. Веди меня к нему скорее.
  - Пожалуйте, батюшка!.. Только бог вам судья, если вы меня, старуху, из ума выводите.
  Пройдя через две небольшие комнаты, хозяйка отворила потихоньку дверь в светлый и даже с некоторой роскошью убранный покой. На высокой кровати с ситцевым пологом сидел, облокотясь одной рукой на столик, поставленный у самого изголовья, бледный и худой как тень Рославлев. Подле него старик, с седою бородою, читал с большим вниманием толстую книгу в черном кожаном переплете. В ту самую минуту, как Зарецкой показался в дверях, старик произнес вполголоса: "Житие преподобного отца нашего..."
  - Александр!.. - вскричал Рославлев.
  - Нет, батюшка! - перервал старик, - не Александра, а Макария Египетского.
  - Тише, мой друг! - сказал Зарецкой. - Так точно, это я; но успокойся!
  - Ты в плену?..
  - Нет, мой друг!
  - Но как же ты попал в Москву?.. Что значит этот французской мундир?..
  - Я расскажу тебе все, но время дорого. Отвечай скорее: можешь ли ты пройти хотя до заставы пешком?
  - Могу.
  - Слава богу! ты спасен.
  - Как, сударь! - сказал старик, который в продолжение этого разговора смотрел с удивлением на Зарецкого. - Вы русской офицер?.. Вы надеетесь вывести Владимира Сергеевича из Москвы?
  - Да, любезный, надеюсь. Но одевайся проворней, Рославлев, в какой-нибудь сюртук или шинель. Чем простее, тем лучше.
  - За этим дело не станет, батюшка, - сказала старуха. - Платье найдем. Да изволите видеть, как он слаб! Сердечный! где ему и до заставы дотащиться!
  - Не бойтесь, - сказал Рославлев, вставая, - я почти совсем здоров.
  - Мавра Андреевна! - перервал старик, - вынь-ка из сундука Ваничкин сюртук: он будет впору его милости. Да где Андрюшина калмыцкая сибирка?
  - В подвале, Иван Архипович! Я засунула ее между старых бочек.
  - Принеси же ее скорее. Ну что ж, Мавра Андреевна, стоишь? Ступай!
  - Да как же это, батюшка, Иван Архипович! - отвечала старуха, перебирая одной рукой концы своей шубейки, - в чем же Андрюша-то сам выйдет на улицу?
  - Полно, матушка! не замерзнет и в кафтане.
  - Скоро будут заморозы; да и теперь уж по вечерам-то холодновато.
  - Я и сам не соглашусь, - перервал Рославлев, - чтобы вы для меня раздевали ваших детей.
  - И, Владимир Сергеич! что вы слушаете моей старухи; дело ее бабье: сама не знает, что говорит.
  - Я вам заплачу за все чистыми деньгами, - сказал Зарецкой.
  - Слышишь, Мавра Андреевна? Эх, матушка!.. Вот до чего ты довела меня на старости!.. Пошла, сударыня, пошла!
  Старуха вышла.
  - Нет, господа! - продолжал Иван Архипович, - я благодаря бога в деньгах не нуждаюсь; а если бы и это было, так скорей сам в одной рубашке останусь, чем возьму хоть денежку с моего благодетеля. Да и она не знает, что мелет: у Андрюши есть полушубок; да он же теперь, слава богу, здоров; а вы, батюшка, только что оправляться, стали. Извольте-ка одеваться. Вот ваш кошелек и бумажник, - продолжал старик, вынимая их из сундука. - В бумажнике пятьсот ассигнациями, а в кошельке - не помню пятьдесят, не помню шестьдесят рублей серебром и золотом. Потрудитесь перечесть.
  - Как вам не стыдно, Иван Архипович?
  - Деньги счет любят, батюшка.
  - Мы перечтем их после, - сказал Зарецкой, пособляя одеваться Рославлеву. - На вот твою казну... Ну что ж? Положи ее в боковой карман - вот так!.. Ну, Владимир, как ты исхудал, бедняжка!
  - Извольте, батюшка! - сказала старуха, входя в комнату, - вот Андрюшина сибирка. Виновата, Иван Архипович! Ведь я совсем забыла: у нас еще запрятаны на чердаке два тулупа да лисья шуба.
  - Теперь, - перервал Зарецкой, - надень круглую шляпу или вот этот картуз - если позволите, Иван Архипович?
  - Сделайте милость, извольте брать все, что вам угодно.
  - Ну, Владимир, прощайся - да в поход!
  - А где же мой Егор? - спросил Рославлев.
  - Сошел со двора, батюшка! - отвечала старуха.
  - Скажите ему, чтоб он пробирался как-нибудь до нашей армии. Ну, прощайте, мои добрые хозяева!
  - Позвольте, батюшка! - сказал старик. - Все надо начинать со крестом и молитвою, а кольми паче когда дело идет о животе и смерти. Милости прошу присесть. Садись, Мавра Андреевна.
  - Извините! - сказал Зарецкой, - нам должно торопиться!..
  - Садись, Александр! - перервал вполголоса Рославлев, - не огорчай моего доброго хозяина.
  - Я очень уважаю все наши старинные обычаи, - сказал Зарецкой, садясь с приметным неудовольствием на стул, - но сделайте милость, чтоб это было покороче.
  Старик не отвечал ни слова. Все сели по своим местам. Молчание, наблюдаемое в подобных случаях всеми присутствующими, придает что-то торжественное и важное этому древнему обычаю, и доныне свято сохраняемому большею частию русских. Глубокая тишина продолжалась около полуминуты; вдруг раз дался шум, и громкие восклицания французских солдат разнеслись по всему дому. "За здоровье императора!.. Да здравствует император!.." - загремели грубые голоса в близком расстоянии. Казалось, солдаты вышли из-за стола и разбрелись по всем комнатам.
  Старик, а вслед за ним и все встали с своих мест. Оборотясь к иконам и положа три земные поклона, он произнес тихим голосом:
  - Матерь божия! сохрани раба твоего Владимира под святым покровом твоим! Да сопутствует ему ангел господень; да ослепит он очи врагов наших; да соблюдет его здравым, невредимым и сохранит от всякого бедствия! Твое бо есть, господи! еже миловати и спасати нас.
  - Аминь! - сказала старуха.
  - Vive l'amour et le vin!..( Да здравствует любовь и вино!.. (фр.)) - заревел отвратительный голос почти у самых дверей комнаты.
  - Скорей, мой друг! скорей!.. - сказал Зарецкой. Рославлев молча обнял своих добрых хозяев, которые разливались горькими слезами.
  - Владимир Сергеич! - проговорил, всхлипывая, старик. - Я долго называл тебя сыном; позволь мне, батюшка, благословить тебя! - Он перекрестил Рославлева, прижал его к груди своей и сказал: - Ну, Мавра Андреевна! проводи их скорей задним крыльцом. Христос с вами, мои родные! ступайте с богом, ступайте! а я стану молиться.
  Старуха вывела наших друзей на улицу, простилась еще раз с Рославлевым и захлопнула за ними калитку.
  - Теперь, мой друг, не прогневайся! - сказал Зарецкой, - я

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 171 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа