Главная » Книги

Вересаев Викентий Викентьевич - Сестры

Вересаев Викентий Викентьевич - Сестры


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

  

    Викентий Викентьевич Вересаев. Сестры

   --------------------------------
  Роман в трех частях
  1933
  Сканирование и обработка : http://probib.narod.ru/ --------------------------------
  
  
  

Часть первая

  НА УЗКОЙ ДОРОГЕ
  Толстая тетрадь1 в черной клеенчатой обложке с красным обрезом. На самой первой странице, той, которая плохо отстает от обложки и которую обыкновенно оставляют пустою, написано:
  
  В тихом сердце - едкий пепел,
  В темной чаше - тихий сон
  Кто из темной чаши не пил,
  Если в сердце - едкий пепел,
  Если в чаше - тихий сон?
  В Ходасевич "Счастливый домик" 2
  
  Это теперь превзойдено и погребено.
  Нинка-друг! Тебе передаю наш дневник, - последнее личное, что осталось у меня,- да, последнее. Больше не повторится то, что здесь записано.
  
  Жизнь не раз разразится громом
  И не раз еще бурей вспенится,
  Но от слов дорогих и знакомых
  Закаляется сердце ленинца
  Посмертное - Николая Кузнецова 3
  
  Пусть и в тебе закаляется сердце, когда будешь перечитывать - такие некомсомольские - мысли нашего дневника. За последнее время мы здорово с тобою разошлись. Я с большой тревогой слежу за тобой. Но все-таки надеюсь, что обе мы с тобою сумеем сохранить наши коммунистические убеждения до конца жизни, несмотря ни на что. Но одна моя к тебе просьба напоследок: Нинка! Остриги косы! Дело не в косах. А - отбрось к черту буржуазный пережиток.
  Кончила заниматься ерундовыми дневниками комсомолка Лелька Ратникова, бывшая вузовка. Навсегда ухожу в производство.
  Москва. 14 августа 1928 г.
  
  Если перевернуть эту страницу, то вторая,- первая по-настоящему,- имеет такой вид. Наверху крупными печатными буквами выведено.
  
  

    НАШ ОБЩИЙ ДНЕВНИК.

  
  Потом нарисовано два овала и под ними подпись:
  
  Здесь будут наши фотографические карточки.
  Затем двустишие:
  Будет буря! Мы поспорим
  И поборемся мы с ней!
  Москва. 3 мая 1925 года.
  
  А со следующей страницы идут дневниковые записи двумя различными почерками. Один почерк - Лельки: буквы продолговатые, сильно наклоненные, с некрепким нажимом пера. Одна и та же буква пишется разно: "т", например,- то тремя черточками, то в виде длинной семерки, то просто в виде длинной линии с поперечною чертою вверху. Другой почерк - Нинки: буквы большие, с широкими телами, стоят прямо, как будто подбоченившись, иногда даже наклоняются влево.
  Даты редки.
  
  

    x x x

  
  (Почерк Лельки.) - Вот как странно: сестры. Полгода назад почти даже не знали друг друга. А теперь начинаем писать вместе дневник. Только вот вопрос: писать дневник, хотя бы даже отчасти и коллективный (ведь нас двое),- не значит ли это все-таки вдаряться в индивидуализм? Ну, да ладно! Увидим все яснее на деле.
  Как заглядывается на меня Володька Черновалов. Смешно. А я к нему отношусь только по-братски. Причины следующие: могу любить тогда, когда на меня внимания не обращают, а затем... Забыла, что - второе. Вспомнила. Я не считаю за любовь тихое чувство, хорошее, ласковое отношение. Любовь - буря, непонятный океан горя и волнений. Этого тут нет, и он слишком показывает, как меня сильно любит. Притом он интеллигент, в нем мало комсомольского. Нет, милый,- смывайся! Полюбить, так полюблю парня-рабочего, пролетария, который за рабочий класс жизнь готов отдать. А ты на девчонку смахиваешь, размазня.
  
  

    x x x

  
  
  (Почерк Нинки.) - Май, самый светлый месяц в году. Под моим руководством находится шестьдесят пролетарских детей - юных пионеров. Моя задача - дать им коммунистическое направление, выработать из них бойцов за лучшее будущее, приучить к дисциплине и организации. Когда я говорю им о классовой борьбе, бужу в них ненависть к буржуазии и капиталистическому строю, глаза на их худых мордочках загораются революционным огнем, и мне ясно представляется, как растет из них железная когорта выдержанных строителей новой жизни. Очень весело жить на свете.
  На днях все они выезжают за город, будут жить в палатках, на свежем воздухе, но вблизи деревни и организовывать таких же детей крестьян в отряд юных пионеров. Сейчас много занимаюсь, через две недели кончу зачеты и поеду к пионерам в лагерь. Уж теперь радуюсь, как подумаю: жизнь и спанье на чистом воздухе, сигналы пионерской трубы и барабанная дробь, веселые и в то же время глубокие беседы с ребятами. Вся жизнь у меня в работе. Часто думаю: как бы я могла жить и находить удовлетворение в жизни, если бы не была в комсомоле? Совершенно не представляю себя в роли "беспартийной". Чем хорош комсомол? У комсомольца каждый миг рассчитан, на все надо смотреть с выдержанным, марксистским взглядом, все у него рационально и материалистично, следовательно, абсолютно истинно. И перед ним - широкая, прямая, освещенная ярким солнцем дорога, проложенная нашими вождями - Карлом Марксом, Фридрихом Энгельсом и Ильичом.
  
  

    x x x

  
  (Почерк Нинки.) - Вчера были с Лелькой у мамы. Как всегда, она очень нам обрадовалась, стала варить кофе, готовить яичницу. Делать она ничего не умеет: кофе у нее всегда убегает, яичница выходит, как гуттаперча. А через два часа, тоже как всегда, мы разругались и ушли. Конечно, о большевиках и советской власти.
  А ведь была она большевичкой до самого Октября. Ее муж, наш отец,- знаменитый революционер Александр Ратников, повешенный Столыпиным 4. Маме хотели дать за его деятельность и смерть персональную пенсию в двести рублей, но она отказалась и живет на девяносто - сто рублей жалованья. Сначала работала в кооперации, а когда кооперацию стали обольшевичивать, то ушла в этнографический музей. Она - сухая, нервная, глаза постоянно вытаращены, говорит без умолку и все ругает советскую власть: за аморализм, за "неразборчивость в средствах", за дискредитирование идеи социализма и превращение его в "шигалевщину" (это в романе Достоевского "Бесы", говорят, есть такой дурак Шигалев, нужно бы, собственно, прочесть). С самого великого Октября,- мне тогда было девять лет, а Лельке одиннадцать,- с самых тех пор она нам ругала и изобличала коммунизм. Мы поэтому горячо его полюбили, и возненавидели мертвый интеллигентский морализм.
  И поступили в комсомол. Я удрала из дому пятнадцати лет, как только кончила семилетку. Жизнь вихрем закрутила меня. Целый приключенческий роман можно бы написать из того, что я переиспытала с пятнадцати лет до последнего года, когда поступила в МВТУ. Кем я ни была: библиотекарем, бандитом, комиссаром здравоохранения, статистиком. И где я ни побывала: на Амуре, на Мурмане, в Голодной степи. Больше всего полюбила зной зауральских пустынь, хотя больше всего вынесла там страданий.
  Лелька оказалась терпеливее: выдержала с мамой до запрошлого года, когда кончила девятилетку. Но когда поступила в МГУ, - тоже ушла. И иначе мы не можем, хоть и жалко маму. Она часто потихоньку плачет. А сойдемся - и начинаем друг в друга палить электрическими искрами.
  Так и сегодня.
  Мирно сидели за столом, ели жареную гуттаперчу, потом стали пить кофе. Лелька рассказывала, как они у себя, на факультете, вычистили целую компанию помещичьих и поповских сынков и дочек. Мама загорелась, вытаращила глаза, спросила'
  - Что же, это хорошо? Мы ответили:
  - Конечно, хорошо. Какой смысл для советской власти за счет рабочих и крестьян давать оружие образования в руки классовых своих врагов?
  И началось! "Да если бы в нашу советскую нынешнюю школу пришли Герцен и Кропоткин, Добролюбов и Чернышевский, то их выбросили бы, как дворянских и поповских сынков!" И много, много говорила.
  Милые детишки от пятидесяти лет и выше! Нам с вами никогда ни о чем не столковаться. Мы настолько старше вас, настолько опытнее и мудрее, что речи ваши нам кажутся наивным лепетом. Нам приходится сюсюкать, чтоб разговаривать с вами, а это очень скучно.
  Я маму люблю и даже уважаю, но только - на расстоянии не ближе как за километр.
  
  

    x x x

  
  (Почерк Лельки.) - Сегодня я ходила в бюро и просила нагрузки. Предложили работать библиотекарем при ячейковой библиотеке. Но я, конечно, отказалась. (Дураков теперь нет.)
  Хочу работать при какой-нибудь производственной ячейке, среди рабочих ребят. Записали руководителем комсомольской политшколы. Ура!
  Что-то ждет меня впереди? Сорвусь или справлюсь ?
  Дорогой мой товарищ, вы должны справиться, и не средне, а очень хорошо, должны уметь быть агитатором и пропагандистом, должны суметь подойти к рабочим ребятам, взять от них все лучшее и дать им все лучшее свое. А еще нужно забыть себя, забыть слово "я", раствориться в массе и думать "мы".
  
  

    x x x

  
  Я и два наши парня ездили в райком. Они оба давно на политпросветработе, и в этом году им не хотелось быть руководами. Шли и ворчали.
  Я молчала, от волнения горели щеки. Что если в райкоме сделают предварительную политпроверку, и я не подойду? До черта будет тяжело и стыдно. Наверное, там будет заседать целая комиссия. Оказалось все очень просто: в пустой комнате сидел парень. Он нас только спросил, работали ли мы в этой области, и записал, какой ступенью хотим руководить. Буду работать на текстильной фабрике, там все больше девчата. С ребятами интереснее, а с девчатами легче.
  
  

    x x x

  
  Lieber Genosse! 5 Вы справляетесь со своею работой, и я жму вашу лапку.
  
  

    x x x

  
  (Почерк Нинки,) - Завтра уезжаю в лагерь к своим пионерам.
  Вчерашний вечер наполнил мою душу чем-то новым, таким ярким, как солнце сейчас. У нас в клубе вчера читали пролетарские писатели,- я видела и слышала этих пионеров нашей, пролетарской литературы. Потом наши ребята выступали с критикой. Очень удивил меня Шерстобитов. Он активист, говорит складно. Один из поэтов прочел два стихотворения, очень хороших, где рассказывал о лунной ночи и о своей любви к дивчине. Шерстобитов стал его крыть и заявил, что современная пролетарская молодежь не думает о поцелуях и лунных ночах, а думает о социализме, что пролетариату чужда "любовь двух сердец", потому что мысли его заняты мировой революцией. Это как же, значит? Пролетариат перестанет размножаться? Или будет простая случка, без всякой любви, как у быков и коров? Притом я хорошо знаю: сам Шерстобитов здорово крутит с девчонками. И вдруг он навсегда стал мне противен. Вместо лица вижу у него маску. Очень хотелось бы сбить ее.
  
  

    x x x

  
  (Почерк Лельки.) - Нинка уехала к своим пионерам вот уже две недели. Как-то без нее скучно. Уж привыкла, чтоб она приходила ко мне из общежития. Сидим, болтаем, знакомимся: мы, в сущности, очень мало знаем друг друга, ведь не видались несколько лет. Но я ее очень люблю, и она меня. Она садится за этот дневник и пишет. Иногда ночует у меня.
  Мы вместе с Володькой Черноваловым занимаемся в кружке по диамату. Читаем, беседуем. Сегодня вышли на улицу, он вдруг говорит таким странным голосом:
  - Лелька, я тебя люблю. Об этом надо мне много с тобою поговорить.
  Я сухо ответила:
  - Много говорить нечего: мое отношение к тебе товарищеское.
  Он опустил голову и пошел прочь. Все-таки приятно думать, что есть парнишка, который всегда рад меня увидеть, пожать мою лапу.
  
  

    x x x

  
  Почему на фабрике ребята так любят бузить? Как они не устают шуметь и дурачиться?
  Вечер провела в клубе текстильщиков. Один парень поцеловал меня при ребятах, я реагировала, как на щекотку, ребята смеялись. Так и надо было сделать: глупо было бы показывать обиду, от этого они бы только еще больше смеялись.
  * * *
  Дневник! Я расскажу тебе на ухо то, что меня мучает: я б-о-ю-с-ь своей аудитории. Перед тем как идти к ребятам, что-то жалобно сосет в груди. Я неплохо готовлюсь к занятиям, днями и вечерами просиживаю в читальне Московского комитета, так что это не боязнь сорваться, не ответить на вопросы, а другое. Но что? Просто как-то неудобно: вот я, интеллигентка, поварилась в комсомоле, начиталась книг и иду учить рабочих ребят. Пробуждать в них классовое сознание. Правильно ли это?
  Я стараюсь раствориться в их массе, быть такой, как они, даже отчасти их лексикон переняла, но все это не то. Я все еще одиночка, обособленная и далекая им.
  А в общем все эти рассуждения и самовопросы - чистейшая интеллигентщина, от которой начинает тошнить.
  
  

    x x x

  
  Все-таки я Володьку совсем не отшила. И сказать уже всю правду? Мне с ним все-таки как-то приятно бывать. Выработалась привычка, вернее - потребность, с ним видеться. Общая работа, интересные споры - и первая ласка. Я уклонялась, не хотела (считала, нет у меня любви "по-настоящему"), и все-таки поцелуй - в губы. И после собрания за руку шли домой.
  
  

    x x x

  
  Сентябрь 1925 г. - Видимся с Володькой очень часто, вместе читаем. Он еще какой-то зеленый, на меня смотрит почтительно. Вообще он слишком мне подчиняется, я этого не люблю.
  
  

    x x x

  
  Вчера шла по Остоженке, встретила Володьку. Так как ему не хватает стипендии, то он, чтоб подправить экономику, время от времени подрабатывает. Теперь он работает на стройке. Шел в брезентовой Спецовке, весь вымазанный известкой, в пыли. Когда увидел меня, просиял. Как-то эта встреча меня заставила многое передумать. Полно, уж- такой ли он интеллигент? Хорошо он выглядел в спецодежде.
  Мы взялись за руки, было солнце и желтеющие листья ясеней над церковной оградой. Он позвал меня к себе домой. Умылся, вытирал мозолистые руки полотенцем. Смотрела на свои руки и думала: не так уж они много работали физическим трудом, так что особенно мне чваниться нечем.
  Пили чай. На окне стоял в горшке большой куст белых хризантем. Я невольно все время поглядывала на цветы, и не было почему-
  то покоя от вопроса: почему цветы? Сам он их себе купил или... принес ему кто-нибудь? Купит ли себе парень сам цветы? Или станет ли парень парню приносить цветы?
  Я не выдержала. Ужасно глупо. Он что-то рассказывал, а я вдруг с обидой, с задрожавшими губами, прервала его:
  - Откуда у тебя эти цветы?
  Он замолчал, поднял брови, пристально поглядел на меня,- вдруг расхохотался, крепко охватил меня и стал целовать. Дурак!
  
  

    x x x

  
  Нинка воротилась в Москву. Виделись с нею. Много рассказывала о своей работе с пионерами.
  
  

    x x x

  
  (Почерк Нинки.) - Октябрь, морозистый и звонкий... А в душе совсем не звонко. Все, что есть во мне так наз. пролетарского, все это - начало, чуждое мне. В этом я убедилась. Потому-то мне и скверно так сегодня, потому-то так нелепы были сегодняшние мои поступки. Все мысли мои о том, что я стала "настоящей" комсомолкой,- буза. Та же внешность - кожаная куртка и красная косынка, не хватает стриженых косм и папироски в зубах. Но этого не будет, хотя могло быть легко. Но не сейчас. Ша! Довольно подделок,- сказала я себе.
  
  

    x x x

  (Почерк Лельки.) - Ничего не понимаю. Что все это значит?
  
  

    x x x

  
  (Почерк Нинки.) - Минутное настроение. Мне тогда было очень тяжело.
  
  

    x x x

  
  (Почерк Лельки.) - Пишу после почти двухмесячного перерыва. Многое было, но не стоит записывать.
  Вчера вечером произошел очень нервный и очень тяжелый разговор с Володькой.
  
  
  • Нет, Володька, брось! То, что между нами было,- это не любовь.
  •   Это так у меня было - интерес к никогда еще не испытанному, тоска по
      настоящей любви.
      
      
      То кровь кипит, то сил избыток.
      
      Повторю еще раз: по-настоящему я полюблю только парня-рабочего, настоящего, пролетария по духу и по крови.
      И он - плакал! Какой странный и неприятный вид, когда плачет мужчина! Он мне орошал руки своими слезами, целовал руки, как барышням целовали в дореволюционные времена, так что они стали совсем мокрые.
      Я засмеялась.
      - Чего ты?
      - Никогда до сих пор не видала, как плачут взрослые мужчины. Смешно.
      И стала вытирать руки носовым платком.
      Он вскочил. Быстро надел пальто. Стало стыдно. Я, как стояла к нему спиной, так подалась, откинула голову и с ласковым призывом подставила ему под губы лоб. Но он положил мне сзади руки на плечи и, задыхаясь, прошептал на ухо:
      
      О, не бойтесь я не нищий!
      Спрячьте ваше подаянье!
      
      И выбежал.
      Стыдно черт те как.
      
      

      x x x

      
      Нет, все-таки - не по мне он. Размазня, интеллигент. Вспомню, как он плакал,- становится презрительно-жалко.
      И вообще мне со студентами-интеллигентами как-то тесно, душно. С пролетариями вольнее.
      
      

      x x x

      
      (Почерк Нинки.) - На трамвае неожиданно встретилась с Басей Броннер. Не видела ее с тех пор, как кончили с нею семилетку. Жизнь у ней была очень тяжелая: пятнадцати лет ушла от родителей-торговцев, нуждалась, очень голодала, с трудом кончила семилетку. А теперь, оказывается, она работает простой работницей, галошницей, на резиновом заводе "Красный витязь" 6, за Сокольниками. Мне она очень понравилась. Обязательно возобновлю с нею знакомство.
      
      

      x x x

      
      Была у Баси в селе Борогодском. Хоть это вовсе не село, а та же Москва, только дома поменьше и пореже. И в середине дымит огромный завод резиновый. Бася меня водила и все показывала. Решено: завязываю с нею очень близкое знакомство. Она мне сильно нравится. Ушла в самую гущу пролетариата и насквозь пропиталась его духом. Работницы другие ей говорят:
      - Ну, ты - интеллигентка. Разве ты с нами долго станешь работать? Пришла, чтобы в вуз поступить или выдвинуться по партийной линии.
      Но она им хочет показать на деле, что и интеллигенты умеют быть настоящим пролетариатом, а не для карьеры идут на фабрики и заводы.
      
      

      x x x

      
      (Почерк Лельки.) - Володьку не видела больше месяца, даже не знаю, где он. Говорят, уехал куда-то. Как-то не хватает мне чего-то без него. Ну, к черту! Буза!
      Я прочла сегодня в одной книжке: "Большевизм по заслугам славится своею стройною законченностью и монолитностью в области мировоззрения". И стало мне очень грустно. Я замечаю за собою, что частенько я смотрю на вещи не ленинскими глазами и думаю не большевистскими мыслями. Наступает новый год. Я бы хотела, чтоб в этом новом году у меня больше не было сумасбродных мыслей о жизни, о смерти и прочих идеализации чего бы то ни было, чтобы не было стремления и к индивидуализму. Я бы хотела смотреть на все явления жизни
      так,
      каковы они есть, и подходить к ним с марксистски-материалистическим, рациональным подходом.
      
      

      x x x

      
      (Почерк Нинки.) - Ого, Лелька! Как еще нам много приходится друг с другом знакомиться!
      
      

      x x x

      
      (Почерк Лельки.) - Вдруг в театре Революции встретилась с Володькой. Он, - как будто ничего не было,- быстро подошел ко мне, улыбается. Я не успела собою овладеть и радостно вспыхнула, сама не пойму отчего.
      Ходили с ним по фойе. Верно! Он уезжал. В Ленинград. И только что воротился. Ездил туда с Иван Ивановичем Скворцовым-Степановым 7, редактором "Известий",- их несколько ребят с ним поехало. Скворцова туда послал ЦК новым редактором "Ленинградской правды" и вообще возглавить борьбу с троцкизмом, который там очень силен.
      Мы даже забыли про спектакль. Пропустили целое действие. Ходили по фойе с притушенным электричеством, и он рассказывал, как их враждебно встретили наборщики "Ленинградской правды", как являлись депутации от заводов и требовали напечатания оппозиционных резолюций. Положение часто бывало аховое. Путиловцы бузили самым непозволительным образом. Весело было глядеть на Ивана Ивановича. Смеется, потирает руки. Большой, жизнерадостный, с громово смеющимся голосом. "Нет,- говорит,- положительно, я по природе - авантюрист! Вот это дело по мне! Это борьба! А сидеть в Москве, строчить газетные статейки..." Рассказывал Володька, как они все со Скворцовым-Степановым двинулись на завод, как рассыпались по цехам, как под крики и свистки выступали перед рабочими и добились полного перелома настроения.
      Повеяло от Володьки как будто запахом пороха. Свежим воздухом пахнуло, борьбою, движением. Скучно вдруг как-то и серо показалось здесь, у нас.
      Но вы, товарищ,- почему вы так вспыхнули, когда его неожиданно увидели? Нужно будет зазвать его к себе, вообще дать понять, что мне приятно его видеть.
      
      

      x x x

      
      (Почерк Нинки,) - Это мы пишем вместе, потому что сегодня мы очень полюбили друг друга и сблизились. И расшибли стену, которая была между нами. Вот как это случилось.
      Вечером ездили на Брянский вокзал8 провожать наших ребят, командированных на работу в деревне. Ждали отхода поезда с час. Дурака валяли, лимонадом обливались, вообще было очень весело. Назад вместе шли пешком вдвоем. Перешли Дорогомиловский мост 9, налево гранитная лестница с чугунными перилами - вверх, на Варгунихину горку, к раскольничьей церкви.
      Мы взбежали по лестнице. Нинка из нас остановилась на верхней ступеньке, а Лелька двумя ступеньками ниже. Смотрели сверху на замерзшую реку в темноте, на мост, как красноглазые трамваи бежали под голубым электрическим светом. И очень обеим было весело. Вдруг у Нинки сделались наглые глаза (Лелька требует поправить: "озорные",- ну ладно) - сделались озорные глаза, и она говорит:
      - Тебе нравится все время стоять на одной ступеньке?
      Лелька замолчала и долго пристально смотрела на Нинку, а Нинка задком галоши била по стенке ступени, смотрела Лельке в глаза и потом прибавила:
      - Или даже - твердо подниматься вверх со ступеньки на ступеньку?
      Лелька ответила очень медленно:
      - Это было бы очень хорошо, так бы и нужно. Но меня неудержимо тянет бегать по всем ступенькам, по всей лестнице, и вверх и вниз.
      Нинка сказала:
      - И меня тоже.
      И мы обе рассмеялись,- почему мы это скрывали одна от другой?
      Никто в мире этого не узнает, но мы друг про друга будем теперь знать, что и другая в "душе", или как там это назвать,- в сознании, что ли? - носит то же
      
      СИМВОЛ ЛЕСТНИЦЫ
      
      

      x x x

      
      (Почерк Нинки.) - Обо всем этом нужно говорить тихонько и интимно, потому что так легко испугаться самой себя и замолчать! Но что же делать, если это есть в душе? Вот в чем дело. Терпеть
      не могу пай-девочек и пай-мальчиков, живущих, действующих и думающих "как нужно". Мне тогда бешено хочется шарлатанить, и все взрывать к черту, и вызывать всеобщее негодование к себе. И я думаю: где это, у кого есть уже такая совсем полная истина? Позвольте мне раньше побегать по всей лестнице вверх и вниз, постоять на каждой ступеньке, все узнать самой и продумать все самой же. А поэтому, чтобы жизнь тебя не надула, нужно, хоть на время, стать "великим шарлатаном", не верить ни во что и в то же время во все верить, научиться понимать всех людей, стать насмешливым наблюдателем на арене жизни - и непрерывно производить эксперименты. Но в то же время я знаю: если нет на земле правды, то все же есть много маленьких правд, и первая из них: в классовой борьбе победит пролетариат, и только диктатура пролетариата... Ну, известно.
      
      

      x x x

      
      (Почерк Лельки.) - Над этим нужно подумать. Мне это какою-то стороною тоже чертовски близко, только было запрятано очень глубоко в душе. Гм! Быть "великим шарлатаном". Это завлекательно. Но с этим вместе мы безумно любим наш комсомол. В этом трагедия. Как жить без него и вне его? Ну что ж. Будем великими шарлатанами и экспериментаторами.
      
      

      x x x

      
      (Почерк Нинки.) - Только помнить: когда шарлатанишь, нужно все делать добросовестно и очень серьезно.
      
      

      x x x

      
      (Почерк Нинки.) - 9 февр. 1926 г. Только что вернулись из подшефной деревни. Комсомольская ячейка совместно с беспартийной молодежью организовала туда лыжную вылазку. С нами ездили и рабочие ребята с фабрики, где мы ведем общественную работу.
      Что за день был! Мне кажется, никогда в жизни мне так хорошо не было. Снег, солнце, запушенные инеем ели. Ребята такие близкие и родные. И веселье, веселье. Толкали друг друга в снег, топили в сугробах. Вылезая, фыркали и отряхивались, как собачата, брошенные в воду.
      Почему мне было так хорошо? Не потому ли, что в этот день я вся переродилась, стала другой, близкой ребятам, своей...
      Завязали связь с деревней, на той неделе деревенская молодежь приезжает к нам во втуз, на экскурсию. Обязались им помочь в организации пионеротряда. Но - главное: снег, солнце, задорные песни - и радость без предела.
      Это вообще. А в частности: обратно шли к станции медленно, уставшие. Я так устала идти на лыжах, что предпочла их взять на плечо, а сама идти по дороге. Легкий скрип за моею спиною, торможение. Мы рядом. Лазарь. Я давно к нему приглядываюсь,- кто он и что он?
      Постараюсь записать все то, что он мне рассказал. Вчера умерла его мать; вот уже два года, как он ее не видел, не видел с тех пор, как ушел из дому, поступил на фабрику, стал жить в рабочем общежитии. Визгливо кричала мать, грозился отец, и их крики еще раздавались на лестнице, когда он со своей корзинкой выходил из парадного. Отец - крупный торговец, еврей, культурный, начитанный, мать - местечковая, со всеми традициями, мелочная, с торгашеской психологией. И он, Лазарь, их сын, случайный и не к месту. Восточные глаза смотрят в стекла очков, честные, правдивые, и боль, боль в них.
      Вчера вечером умерла мать, а утром вчера она дрожащей рукой написала записку: "Приди проститься". Не пошел Лазарь прощаться с умирающей торговкой, по странной случайности получившей право называться его матерью. Прав ли он был?
      Что мне было ответить ему? Н-е з-н-а-ю. Это думала я. А говорила, что только так и мог поступить комсомолец.
      
      

      x x x

      
      Нинка поехала в гости к Басе Броннер в село Богородское, за Сокольниками. Бася, подруга ее по школе, работала галошницей на резиновом заводе "Красный витязь".
      Бася после работы поспала и сейчас одевалась. Не по-всегдашнему одевалась, а очень старательно, внимательно гляделась в зеркало. Черные кудри красиво выбивались из-под алой косынки, повязанной на голове, как фригийский колпак. И глаза блестели по-особенному, с ожиданием и радостным волнением. Нинка любовалась ее стройной фигурой и прекрасным, матово-бледным лицом.
      Бася сказала:
      - Идем, Нинка, к нам в клуб. Марк Чугунов делает доклад о международном положении.- И прибавила на ухо: - Мой парень; увидишь его. И заранее предупреждаю: влюбишься по уши - или я ничего в тебе не понимаю.
      Нинка с удивлением поглядела в смеющиеся глаза Баси,- слишком был для Баси необычен такой тон.
      В зрительный зал клуба они пришли, когда доклад уж начался. Военный с тремя ромбами на воротнике громким, привычно четким голосом говорил о Чемберлене, о стачке английских углекопов. Говорил хорошо, с подъемом. А когда речь касалась империалистов, брови сдвигались, в лице мелькало что-то сильное и грозное, и тогда глаза Нинки невольно обращались на красную розетку революционного ордена на его груди.
      Когда пошла художественная часть, Бася увела Чугунова и
      Нинку в буфет пить чай. Подсел еще секретарь комсомольской цеховой ячейки. Чугунов много говорил, рассказывал смешное, все смеялись, и тут он был совсем другой, чем на трибуне. В быстрых глазах мелькало что-то детское, и смеялся он тоже детским, заливистым смехом.
      Подошли два студента Тимирязевской сельскохозяйственной академии, Васины знакомые: не застали ее дома и отыскали в клубе. Перешли в комнату молодежи; публика повалила на художественную часть, и комната была пуста.
      Играли, дурачились. Устроили вечер автобиографий. Каждый должен был рассказать какой-нибудь замечательный случай из своей жизни. Почти у всех была за спиною жизнь интересная и страшная, каждому было, что рассказать.
      Первый жребий достался секретарю ячейки. Он рассказал про свой подвиг на гражданской войне, как ночью украл у белых пулемет, заколов штыком часового. Рассказывал хвастливо, и не верилось, что все было так, и Нинка слушала его с враждою. Потом тимирязевец рассказал, бывший партизан, тоже про свой подвиг. Третий жребий вытянул Чугунов.
      - Ну-с, что же бы вам рассказать? Нинка сказала:
      - Расскажите, как и за что вы получили орден Красного Знамени.
      Ей хотелось послушать, как и он будет хвастать, чтобы и к нему испытать то же враждебно-насмешливое чувство, как к первым двум.
      Чугунов внимательно поглядел на Нинку, усмехнулся, подумал и медленно ответил:
      - Я вам лучше расскажу, как я был приговорен к расстрелу. За трусость и отсутствие организаторских способностей.
      - Ого!
      Все оживились. Это было поинтереснее подвигов. Чугунов прислонился спиною к простенку между окнами и стал рассказывать.
      - Было это очень скоро после Октябрьской революции, в самом начале гражданской войны. Я тогда воротился из ссылки и работал слесарем на Путиловском заводе. И вот решил я поступить в Красную гвардию. Поступил. Наскоро нас обучили и послали на казанский фронт, против чехословаков. На длинном шнуре мотается у колен револьвер... А я хоть был материалист, но в то время питал чисто мистический страх перед всяким огнестрельным оружием: когда стрелял, зажмуривал оба глаза. Явился к командарму. "Из Питера? Рабочий-подпольщик? Чудесно!" Назначил меня комендантом станции Обсерватория. А нужно вам сказать...
      Он внимательно оглядел всех, усмехнулся.
      - Тут ребята все свои, и дело прошлое, скрывать нечего. Бои тогда были удивительные: три Дня стрельба - и ни одного убитого с обеих сторон. Побеждал тот, кто раньше оглушит противника, испугает его шумом пальбы. Вот так белые тогда оглушили нас, и наши побежали. В момент очистили мою станцию, я один. Что мне делать? Сел на паровоз и привел его в расположение нашего командования. Являюсь к командующему армией Каменскому. Он: "Как вы смели бросить свой пост?" - "Да там никого уж не осталось, я хоть паровоз спас, привел сюда".- "А почему у вас там никого не осталось? У вас есть революционное слово, есть револьвер. Сейчас же отправляйтесь назад и воротите беглецов".- "Да ведь дотуда семьдесят верст, как я попаду? Пути испорчены, поезда не ходят".- "Возьмите мою лошадь". А я никогда и верхом не ездил. Подвели мне лошадь, набрался я духу, сел,- она, подлая, повернула и прямо назад в конюшню; я ей - тпрууу! Все смеются. Кое-как слез, пошел на станцию свою пешком. Верст десять отошел. Навстречу во весь дух несется наша батарея - удирает. Ездовые нажаривают нагайками лошадей, чуть меня не затоптали. Поглядел я им вслед: ну-ка, останови их револьвером или революционным словом! Потом конница пронеслась галопом. ВсЕ иду вперед. Под вечер набрел на привал пехоты. Костры, варят хлебово. Я подсел. Думаю: вот когда момент пришел применить революционное слово! Завел речь издалека: "Самое,- говорю,- опасное на войне - это бежать; во время бегства всегда происходит наибольший урон; в это время бывает всего легче обойти". Они подняли головы: "Нешто обошли?" Испуг. "Вот человек говорит: обошли".- "А кто ты такой?" Писаных мандатов в то время почти еще не существовало, был мне просто устный приказ. "Да ты не шпион ли?" Один дядя бородатый печет картошку, мрачно говорит из-за костра: "А вы бы, землячки, пулю ему в брюхо, - было бы вернее". Насилу отвертелся, ушел. Опять являюсь к Каменскому. "Что это? Вы опять здесь?" А мне вдруг так ясно представилась вся бестолочь, которую я видел за эти дни, вся очевидная невозможность что-нибудь сделать единичными усилиями,- мне стало смешно, не мог удержаться, улыбнулся. Он остолбенел, с изумлением смотрит на меня. А я стою и самым дурацким образом улыбаюсь. Командарм пришел в ярость, сорвал с меня револьвер и велел арестовать. Был суд. Приговорили к расстрелу.
      Нинка спросила:
      - А почему не расстреляли?
      - Попросил для искупления вины отправить меня на фронт. Тогда как раз полковник Каппель прорвался нам в тыл, и посылался полк коммунаров ликвидировать прорыв. Там я получил боевое крещение.
      Нинка внимательно глядела на него. Мило стало его простое, открытое лицо и особенно то, как он просто все рассказал, не хвалясь и сам над собою смеясь.
      Следующая очередь была Нинки.
      Она сидела на столе, положив нога на ногу, и рассказывала. По плечам две толстых русых косы, круглое озорное лицо, чуть вздернутый нос. Брови очень черные то поднимались вверх, то низко набегали на глаза; от этого лицо то как будто яснело, то темнело.
      Рассказала она, как три года назад была в Акмолинской области. Поехала она из Омска в экспедиции для обследования состояния и нужд гужевого транспорта. Рассказывала про приключения с киргизами, про озеро Балхаш, про Голодную степь и милых верблюдов, про то, как заболела брюшным тифом и две недели самой высокой температуры перенесла на верблюде, в походе. Оставить ее было негде, товарищам остаться было нельзя.
      Воодушевилась, рассказывала очень хорошо. Все подбадривали, требовали дальше.
      Рассказала она и такое:
      - Наняли мы киргиза с верблюдами, подрядили на сорок верст. Но свернуть пришлось в сторону, других верблюдов нигде достать не могли, и пришлось нам его протаскать с собою верст триста. По ночам мы его поочередно караулили, чтоб не сбежал. Раз ночью все-таки убежал, со всеми своими верблюдами. На заре мы бросились за ним в погоню. Ведь что нас ждало: в глухой степи, пешие. В балке нашли отбившегося верблюда. Один из наших парней, Степка, очень сильный, сел на него. Пучок соломы верблюду под хвост, зажгли,- он ринулся как ошпаренная собака. Нагнали ребята киргиза, зверски его избили. На ночь связали. И вообще стали возить связанным.
      Еще рассказала, как они голодали, как делали набеги на одиночек-киргизов,- товарищи грабили, она держала верблюдов.
      - Своей части добычи и не брала, противно было. Мне только интересно было в этом поучаствовать.
      И вспыхнула: стыдно стало, что как будто оправдывается.
      Было уж поздно. В комнату набиралась чужая публика. Стали расходиться. Нинка вышла вместе с Басей и Чугуновым.
      Бася взволнованно говорила Чугунову:
      - Как мог ты, Марк, при всех рассказывать, как вы оглушали друг друга пальбой! Удивительно полезно молодежи слушать про такие геройские подвиги! Если даже это и было, то - к чему? А и было-то, наверно, только раз-два, как случайность.
      Глаза Баси сурово блестели. Марк с веселой усмешкой возразил:
      - Случайность? Ну, тебе, видно, лучше знать. Положил руку на плечо Нинки и спросил:
      - Скажи, что тебя понесло в Голодную степь? Ведь не могли ж тебя, такую юную, мобилизовать? Сколько тебе лет было? Нинка холодно ответила:
      - Пятнадцатый год. Я сама заявила желание. Даже не хотели брать. Я сказала, что мне минуло шестнадцать.
      - А что ты смыслила в гужевом транспорте?
      - Никто у нас не смыслил. Чистейшая была авантюра.
      - А как вы этого киргиза несчастного за собою таскали, как грабили их,- ужли тебе не было жалко?
      Черные брови Нинки по-детски высоко поднялись, потом набежали на самые глаза, темным облаком покрыв лицо.
      - Было жалко, ясно. Я очень плакала.- И прибавила с вызовом: - Только я люблю всякие эксперименты. Хотела и это все испытать.
      Глаза Марка весело смеялись.
      - Я и сам год целый пробыл в Туркестане, воевал с басмачами. Люблю тамошние степи! И ты, как вижу, любишь,- да?
      - Ага! - И глаза Нинки, невольно для нее, приветно загорелись.
      Бася и Марк провод

    Другие авторы
  • Буслаев Федор Иванович
  • Энквист Анна Александровна
  • Крейн Стивен
  • Скиталец
  • Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич
  • Берг Николай Васильевич
  • Колычев Е. А.
  • Круглов Александр Васильевич
  • Соловьев Владимир Сергеевич
  • Рачинский Григорий Алексеевич
  • Другие произведения
  • Крюков Федор Дмитриевич - Станичники
  • Горбунов Иван Федорович - Утопленник
  • Розанов Василий Васильевич - Государь и Государственная Дума
  • Осоргин Михаил Андреевич - Осоргин М.А.: биографическая справка
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Ответ Е. А. Соловьеву (продолжение)
  • Федоров Николай Федорович - Об объединении искусств
  • Белинский Виссарион Григорьевич - История о храбром рыцаре Францыле Венциане и о прекрасной королевне Ренцывене
  • Хмельницкий Николай Иванович - Хмельницкий Н. И.: Биографическая справка
  • Баратынский Евгений Абрамович - A.M.Песков. Боратынский
  • Лейкин Николай Александрович - Перед акробатами
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (24.11.2012)
    Просмотров: 332 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа