Главная » Книги

Крестовский Всеволод Владимирович - Тьма египетская, Страница 8

Крестовский Всеволод Владимирович - Тьма египетская


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

;  - Первое. Талмуд вещает: "Три венца есть: венец закона, венец священства и венец царственный! Но венец доброго имени выше всех их вместе!" Ваше доброе имя, рабби, во всем этом деле признается выше всяких нареканий, оно останется по-прежнему кристально чистым, несокрушимо твердым и высокочтимым, как драгоценный алмаз, если вы соблаговолите последовать всем тем глубоко искренним и дружеским советам, какие, по решению сего высокого Собрания, будут вам преподаны.
   Бендавид почтительно поклонился в знак своего беспрекословного согласия.
   - Второе, - продолжал ав-бейс-дин, методически и последовательно загибая пальцы левой руки указательным правой. - Внучка ваша, девица Тамара, признается пока еще не оскверненной безвозвратно ни душой, ни телом, а потому священнейший долг каждого еврея - способствовать всеми средствами и стараться всеми силами, как можно наипоспешнее, вырвать ее из нечестивых когтей гегенема. Приступить к этому каждый обязан немедленно же, невзирая на день субботний, ибо тут дело идет о спасении от смертной погибели души еврейской.
   Бендавид вторично поклонился еще почтительнее. Это постановление подавало ему нить некоторой надежды. Было утешительно уже и то, что он получал теперь право не считать пока Тамару умершей.
   - Третье, - продолжал между тем ав-бейс-дин. - Принять все меры к немедленному же удалению не только из города, но и из самого края нашего главного виновника всего содеянного зла, и да не дерзнет более этот гнусный наглец никогда и ни под каким предлогом не только возвращаться в наши места, но и где бы то ни было помышлять о вашей внучке. Чтобы согнуть его в дугу и заставить безусловно покориться справедливому постановлению Совета, в наших руках имеются все средства. Шамеш-гакагал привел в точную известность по пинкесу все долговые обязательства этого негодяя во всем районе, куда лишь простирается луч власти нашего праведного кагала, - обязательства как по векселям, распискам и верительным письмам, так и по подписным магазинным и иным счетам. Сумма всех таких обязательств оказалась в 41600 рублей. Кагал берет на себя понуждение всех евреев, приобретших на графа Каржоль де Нотрека право меропии[138], немедленно же, то есть не позже пяти часов нынешнего дня, представить под страхом херима, в катальную канцелярию все такие документы, и, для облегчения вам сделки, обязать владельцев получить по оным не ту сумму, какая в них обозначена, а лишь ту, какая была действительно ими выдана. Согласны ли вы на этих условиях скупить все долговые обязательства графа Каржоля?
   - Согласен, - отвечал Бендавид, - но с тем, что я плачу всю их стоимость полностью.
   При этих словах, весь кагал даже рот разинул от изумления. Спятил, что-ли, старик с ума, что отказывается вдруг от такого великолепного гешефта?! Возможно ли, платить более сорока тысяч, когда человеку предлагают купить все за восемь, много за десять!.. И он не хочет!.. Сумасшествие!..
   - Да, не иначе, - подтвердил Бендавид. - Я не хочу, чтобы мои братья во Израиле потеряли из-за меня хоть одну полушку из своих барышей, я не допущу, чтобы хоть один из них мог роптать на меня. Я плачу всё, до последней копейки. Я сказал.
   - Делает вам великую честь, - поклонился ему в пояс председатель. - Иного ответа, впрочем, кагал и не мог ожидать от вашего всему миру известного великодушия. Поэтому, - продолжал он, - высокий Совет праведного кагала разрешает вам, если бы потребовалось, распорядиться сегодня же, невзирая на день субботний, вашими денежными средствами собственноручно, в том размере, в каком признаете нужным. Равным образом, и всем владельцам означенных документов, буде пожелают, разрешается на тех же основаниях принять за них уплату сегодня же. Шамеш-гакагал немедленно составит законное постановление, как на еврейском, так и на русском языках, что реб Соломон Бендавид есть единственный собственник всех долговых обязательств графа Каржоля, скупленных им на законных основаниях.
   Бендавид снова отдал почтительный поклон.
   - Четвертое, - продолжал председатель. - Разрешатся начать немедленное преследование помянутого Каржоля всеми доступными кагалу, явными и тайными способами, а равно принять все меры к успешному склонению на нашу сторону чиновников. За денежными средствами на это вы, рабби Соломон, конечно, не постоите. Для этой цели Совет с почетом избирает двух тайныx преследователей в лице достойных талмуд-хахомим, рабби Ионафана ламдана и рабби Абрама, сына Иоселя Блудштейна, ибо в Талмуде сказано: "тот не талмуд-хахам, кто не умеет жалить и мстить, как змея"; мы же в этом отношении вполне полагаемся на их талмудическую и житейскую мудрость и опытность. Поручаем им действовать так, как Бог осветит их разум в пользу настоящего богоугодного, великого и заповедного дела. Да принесут они в том надлежащую присягу и да поведет их Господь по благочестивейшему и благопоспешному пути, на срам и поношение врагам и на торжество Израиля!
   Рабби Соломон, рабби Ионафан и рабби Абрам Блудштейн в ответ на это отвесили, каждый по молчаливому поклону.
   - Пятое. Так как со стороны настоятельницы здешнего женского монастыря это уже не первый случай способствования гибели душ евреев, то высокий Совет кагала, в справедливом гневе своем, постановляет над нею херим: искоренить ее навсегда из здешнего края какими бы то ни было способами и путями, какие раньше или позднее окажутся в нашей возможности.
   - Аминь! - единодушно ответило враз все Собрание.
   - Шестое, - продолжал председатель. - Впредь до возвращения девицы Тамары Бендавид в лоно еврейства, она приравнивается к тем изверженным из Израиля незаконнорожденным, кои, по закону нашему, не имеют ни прав наследия, ни вообще каких-либо гражданских прав, а посему все принадлежащее ей имущество движимое и недвижимое, - последнее от недр земли и до высоты небес, - а равно и все ее наследственные капиталы объявляются под запрещением.
   Собственником же их кагал города Украннска объявляет себя самого и всецело препоручает их попечению морейне Соломона Бендавида, на его ответственность, но с тем однако, что досточтимый муж сей, под страхом херима, обяжется пред пречистым и праведным кагалом - ни под каким видом, ни прямо, ни косвенно, ни полностью, ниже малейшей долей не помогать означенной девице Тамаре ни из своих, ни из отнимаемых у нее по закону средств, во все дни живота ее, пока не возвратится в еврейство. - Рабби Соломон, принимаете ли на себя такое обязательство?
   - Принимаю, - тихо промолвил старик упавшим голосом.
   - В таком случае, приглашаю вас к договору.
   Ав-бейс-дин и Бендавид протянули друг другу через стол свои правые руки и энергично пожали их.
   - Аминь! - единодушно скрепило этот акт все Собрание.
   - Да будет же лист ваш зелен! - пожелал Соломону председатель с поклоном, и все остальные члены также поклонились ему и пожелали всякого благополучия, а главное, как только удастся выцарапать Тамару из клештера, немедленно же отдать её замуж за доброго, "богобоязненного еврея, тогда-де и всем её глупостям конец!
   - В заключение же, - продолжал председатель, - Совет постановляет еще следующее: для скорейшего устранения постигших нас смуты и горести, обвести белой ниткой синагогу и еврейское кладбище и, ссучив из нее фитиль, нарезать его и вставить в восковые свечи, которые будут зажигаться в синагоге во время молитвы. При совершении сего испытанного, верного средства, каждому предоставляется сделать доброхотное пожертвование, на основании притчи Соломона "Милостыня спасает от смерти".
   - Аминь! - ответило Собрание.
   - Еще одну минуту! - остановил ав-бейс-днн нетерпеливых членов, готовых уже встать из-за стола и лететь поскорее домой, где их давно ожидали вкусные кугли, щупаки и цымисы. - Раббосай! Одну минуту терпения!.. Да предстанет пред пречистый кагальный стол гимназист Айзик Шацкер!
   Шамеши тотчас же ввели и поставили Айзика на надлежащее место.
   - Сын мой! - милостиво обратился к нему председатель. - Пречистое Собрание единогласно признает, что ты в настоящем деле, от начала и до конца, вел себя, как подобает истинно доброму и честному еврею, а посему, в пример прочим, благосклонно жалует тебя званием илуйя[139].
   Взыгравший от радости Айзик бросился почтительно целовать полу талеса и руку ав-бейс-дина. О, теперь карьера его, можно сказать, обеспечена, теперь он знает, что далеко пойдет во Израиле!.. Такое лестное отличие, да еще данное самим Советом кагала, выпадает на долю немногих.
   Соломон Бендавид тоже, с видом благосклонности, погладил по голове своего приемыша, и Айзик облобызал также и его руку. До нынешнего дня старик и не подозревал, что в его семье обретается такая будущая "краса Израиля", на которую он и внимания-то мало обращал, давая этому бедному родственнику приют и образование, лишь ради богоугодного дела.
   Члены между тем столпились у столика шамеш-гакагала для подписи протокола нынешнего заседания по известной формуле, которая гласила, что "для полного скрепления сначала и до конца всего изложенного, а также дабы все оно сохранилось до скорейшего пришествия нашего праведного освободителя Мессии - да ускорится оно в наши дни! - мы, роши, тубы и коры города, ныне подписываемся пером железным и пером свинцовым, твердо и навеки. Первым подписался ав-бейс-днн, с необходимым прибавлением к своему имени условного эпитета "смиренный", за ним остальные, но уже без эпитетов, а в заключение шамеш-гакагал скрепил и удостоверил собственноручной подпись "славного и великого раввина, государя нашего Боруха, сына великого раввина Иоселя Натансона.
   - Итак, мы покончили! - провозгласил председатель. - Принесем же теперь молитву об искоренении христианства, как нельзя более подобающую нам в настоящих прискорбных обстоятельствах.
   И обратясь лицом к орн-гакодешу, ав-бейс-дин воздел свои руки горе и вдохновенным голосом громко стал читать наизусть молитву:
   - "Слава Тебе, Боже, сокрушающему врагов и покоряющему нечестивых! Клеветникам да не будет надежды и да сгинут в миг все миним![140] Да искоренятся сейчас все враги народа Твоего! Искорени, сокруши и истреби мгновенно в наши дни всех смутителей! Слава Тебе, Боже, сокрушающему врагов и покоряющему нечестивых!"
   - Аминь! - откликнулся весь кагал, и затем Собрание объявлено закрытым.
  

XIII. РАББИ ИОНАФАН И РАББИ АБРАМ, ХОДАТАИ

   Был час обеденный. Господин Горизонтов возвращался из консисторского присутствия домой хотя и усталый, но в самом игривом расположении духа. Он был вполне доволен собой. "Дело" графа Каржоля было уже им "очищено", - бумага подписана владыкой и тотчас же отправлена с консисторским рассыльным по назначению, к игуменье Серафиме. Из ста рублей, оставленных ему графом сегодня утром, конечно, не перепало консисторской братье "на молитву" ни полушки; зато дебелая стряпуха его будет с обновой. Она уже давно приставала к нему с просьбой купить ей на платье зеленого полатласу, и он обещал ей, да все откладывал до получения "наградных", а теперь, благодаря нежданно перепавшей "благостыне", вдруг открылась возможность побаловать бабу подарком и ранее обещанного срока. Можно будет благоприятелей, "дружков" созвать "на вечерушку" побаловаться в стуколку да попеть хором под гитару бурсацкие песни. И заранее уже представляя в собственном воображении, как хорошо все это выйдет, господин Горизонтов не без приятности напевал себе тенорком под нос:
  
   "Не дивитеся, друзья,
   Что не раз
   Промеж вас
   На пиру веселом я
   Призадумывался".
  
   Вдруг, в коридоре, почти перед самыми дверьми его квартиры, он был остановлен неожиданным вопросом:
   - Извините, чи то не ви будете гасшпидин закретарь ад консшистория?
   Горизонтов удивленно поднял глаза и увидел пред собой сухощаво-длинную, вихлявую фигуру какого-то пожилого еврея, с почтительно приподнятой фуражкой.
   - Нет, это я буду секретарь. А тебе что? - спросил он.
   - Балшова дела до вас иймеем, интэресново дела... очень, очень даже интэресново, - выразительно подчеркнул проситель.
   - Ну, любезный, - лениво зевнул ему на это секретарь, - с делами приходи завтра, а теперь я есть хочу и дел никаких слушать не стану.
   - Гхарашьо! - охотно согласился еврей, с предупредительным поклоном. - Ви себе кушайте, а ми себе будем ждать. Как ви покушаете, то ми поговорим.
   - Как я покушаю, то лягу спать и ни о чем с тобой разговаривать не стану, - слегка насмешливо впадая в его тон, заметил Горизонтов.
   - Ой-вай! - с тонкой улыбочкой помотал головой проситель. - Извините, гасшпидин, но это таково делу, что ви как только вслышите, то не захочете спать... Может, и кушать не захочете.
   - Да ты кто такой? - недоверчиво оглядывая его, спросил Горизонтов.
   - Я-а?.. Я Ионафан ламдан, пленипотент ад гасшпидин Соломон Бендавид... Понимаете? - выразительно подмигнул еврей, подняв к прищуренному глазу указательный палец.
   Горизонтов кисло наморщился. Догадаться было не трудно, что дело должно идти о Тамаре, и хотя предупредительное напоминание об очень большом интересе этого дела давало ему некоторые намеки на весьма привлекательные перспективы, тем не менее, ввиду только-что отправленной бумаги к Серафиме, перспективы эти туманились и несколько досадными "заковыками". Во всяком случае, казалось необходимым выслушать Бендавидовского "пленипотента".
   - Хорошо, потолкуем, - согласился он, и пригласил ламдана войти в квартиру.
   Рабби Ионафан, очутившись в знакомой уже нам комнате, прежде всего попросил хозяина, из предосторожности, притворить поплотнее дверь и никого не принимать, а затем прямо приступил к делу. Он без обиняков пояснил, что граф Каржоль "закрутил" внучку Бендавида, чтобы женившись воспользоваться ее состоянием и только с этой целью хочет "навертать ее на православие"; что со стороны Тамары, кроме увлечения наружностью и блеском такого большого "пурица"[141], нет никакого более серьезного побуждения изменять своей религии; что увлечение, разумеется, скоро пройдет, а несчастье останется, тем более, когда Каржоль разочаруется в своих ожиданиях, не получив ровно ничего за Тамарой, и изо всего этого "кепського дела" ничего не выйдет, - кроме "ногх грейсер шкандал", а потому-де Бендавид готов сделать какое угодно "благодарное одолжение", если ему помогут вернуть из монастыря его внучку; он готов даже пожертвовать за это самой игуменье на монастырь несколько тысяч и, кроме того, заплатить за совет и содействие "добрым людям", что, во всяком случае, составит для них нечто более существенное, чем приобретение души какой-нибудь глупенькой евреечки. - "И на сшто васшему Богу таково пустово душа, извините!.."
   - Все это понятно, заметил Горизонтов. - Не понимаю только одного: с какой стати со всем этим делом вы собственно ко мне обращаетесь? Причем я-то тут?
   - Ой, васше внсокоблагородие!.. - Как не ви, то хто же?!.. Мы вже знаем, за каково дела до кого обернуться. Пускай тольке поскорейш вертают нам ее назад из клештер - абы только нехрещену - а мы вже будем благодарить вам, как Богу... Бендавид аж тисяча рубли не пожалеет за таково дела.
   При этих словах Горизонтов снова наморщился и раздумчиво запустил пальцы в свою подбородную шерстину.
   "Эка досада, право!" думалось ему. "И дернула ж нелегкая поторопиться с этой бумаженкой!.. Ведь не пошли мы ее, можно бы сейчас же дать строжайшее предписание возвратить девчонку родным, и всему бы делу конец... Тысяча... Нет, черт возьми, тут не тысячью попахло бы: поприжаться малость, так и все три дали бы... Да неужто же нельзя поправить?" задал он внутренно самому себе подбадривающий вопрос.
   А рабби Ионафан достал между тем из бокового кармана старый бумажник и молча, неторопливо и отчетливо принялся отсчитывать из него, одну за другой, пять сотенных бумажек. Отсчитал и положил на стол перед Горизонтовым.
   - Это что же такое? Зачем? - спросил последний как бы удивленно и даже несколько сурово.
   - На хлопоты, - не смущаясь, пояснил еврей с тою спокойно самоуверенной и деловито деликатною манерой, которая вообще присуща сынам Израиля в подобных щекотливых положениях. - А как, даст Бог, покончим дело, - прибавил он еще деликатнее, - то гасшпидин закретар иймеет получить еще пьятьсот за хлопоты.
   - Ну, это ты, любезный, убирай назад... Убирай, убирай! - торопливо и грубо заговорил Горизонтов, отодвигая к ламдану пачку бумажек. - Больно вы прытки, как погляжу я! В этаком деле да захотели какой-нибудь тысченкой подмаслить! Нет, брат, шалишь! Я и рук себе марать не стану... Ты думаешь, это легко устроить?.. А прогонят меня за эту вашу паршивую жидовку со службы, так я с чем же останусь? С твоею тысячью? На нее и живи?.. Нет, брат, себе дороже!.. Проваливай!
   - Васше високоблагородное благородие! - поднял Ионафан к пейсам обе ладони. - Зачиво ви сердитесь?.. Ну, зачиво?!.. Зжвините! Насшево дело дать, васшево дело взять. Ви скажите сколько?
   Горизонтов, засунув руки в кармашки брючек, озабоченно прошелся несколько раз по комнате. Ламдан выжидательно следил за ним глазами. Он, как опытный охотник, спокойно наблюдал свою дичь, зная, что в надлежащий момент она сама подойдет к нему на верный выстрел.
   - Вот что, - сказал наконец секретарь, остановясь перед поднявшимся с места евреем. - Чем даром-то бобы разводить, так лучше начистоту.
   Рабби Ионафан молчаливым поклоном выразил покорную готовность выслушать условия Горизонтова.
   - Денег мне от вас покуда никаких не нужно, - внушительно продолжал этот последний. - Мое правило, коли взять, то надо уж и сделать, по совести, а дело ваше, повторяю, трудное... очень трудное... и едва ли что удастся тут поправить... Но так и быть, похлопочу, попытаюсь...
   Ионафан поспешил вторично поклоном выразить свою благодарность.
   - Пускай гасшпидин закретар тольке захочет, а поправить, он завиерно поправит, - почтительно проговорил он таким тоном, в котором так и сквозило, что ты, брат, басни-то мне не рассказывай!
   - Если хлопоты мои пойдут на лад, - продолжал Горизонтов, - в таком случае ты мне выдашь тысячу в задаток, а затем, коли дело выгорит, то при окончании еще две тысячи. Согласен - ладно, а нет - проваливай!
   - Уй, васше високоблагородие... Трох тисячов! - ужаснулся ламдан, всплеснув руками. - Ну, и за сшто тут трох тисячов?! - Завеем пустова дело! И скудова взять нам таких деньгов, подумайтю!.. Каб вы были один - ну, гхарашьо. А то когда вам трох тисячов, то правитель с губернаторского кинцелярия скажет, давайте и мине трох тисячов, и гасшпидин палачмейстер захочет тоже трох тисячов, - ну, и сколько же тогда тисячов надо положить на гибернатор?!.. Может, и сам гибернатор захочет, а может и вице-гибернатор, и увсе советники, и прекарор, а может и еще хто... и сколько же это будет тисячов?!..
   - Ну, ну, ну, ничего, брат! - с циническим смешком похлопал его по плечу Горизонтов. - Ничего, у Бендавида, говорят, денег-то куры не клюют, мошна толстая, вытянет, не обеднеет...
   Рабби Ионафан с сокрушенным вздохом и горькой усмешкой покачал головою.
   - Н-ну! Верить полторы! - предложил он решительным образом. - Тысяча пятьсот рубли - гхарошаво деньги... Ей- Богу, гхарошаво!
   - Сказано три, и ни копейки меньше! - отрезал Горизонтов. - А нет, - продолжал он полушутя, полусерьезно, - так завтра же окунем вашу жидовочку в купель и капут! Тогда уже на всю жизнь потрефим ее, и ничего не поделаешь, хе-хе-хе... Так-то!
   Проблеск негодования и презрения мелькнул было на один миг в глазах еврея; но он смолчал и тотчас же постарался подавить в себе всякое внешнее проявление этого невольно сказавшегося чувства.
   Горизонтов, между тем, продолжал, руки в кармашки, шагать по комнате.
   - Васше високоблагородие! - минуту спустя, убедительно начал ламдан, глядя на Горизонтова умильно заискивающими глазами. - Верьте на честю, кабы можно, ми бы радыи были дать вам и пьять тисячов - такому гхарошому, благородному гасшпидину зачэм не дать! - дали бы и десять, дали бы и двадцать! Но когда же не можно... Как Бога люблю, не можно!
   Горизонтов, молча и как бы не слыша, продолжал маячить по диагонали из угла в угол.
   - Н-ну! - после минутного колебания, решительно поднял голову ламдан. - Пускай вже будет так: тисяча на задатек, тисяча на кинец. Васше високородие! Берите двох тисячов... га?.. Двох!.. Каб мине хто дал таких деньгов, - ой- вай! - я был бы самый счастливый чаловек на свете... Н- ну, кончаймы на двох!.. Ну, и прошу вас, как благероднаво чаловека... Подумайтю, какие деньги!
   - У меня что сказано, то свято, - нетерпеливо и резко оборвал его Горизонтов. - Или три, или убирайся к черту, - я есть хочу!
   В это время он уже обдумывал план предстоящих действий и, чтобы не путаться с Каржолем в виду таких крупных денег, даже великодушно решил себе, что не жаль будет и возвратить ему несчастную его сотнягу, с извинением, что при всем-де старании, ничего не мог поделать, так как владыка решительно не пожелал подписать бумагу. Это даже благородно будет! - По крайней мере, пускай не думает, свинья он этакая, что только одни, мол, графы благородны бывают! - Горизонтовы тоже благородны!
   - Что ж ты стоишь еще?! - повернулся он к переминавшемуся на месте ламдану. - Чего ждешь-то?.. Ведь тебе сказано!
   - И это вашево последняво слова? - грустно, почтительно и тихо спросил еврей.
   - Разумеется, последнее.
   - Ну, то я так и скажу Бендавиду, - может, он и будет согласный. А вы, васше високоблагородие, - прибавил он вкрадчиво просительным тоном, - зараз начинайте вже ваших хлопотов... пожалуста! Бо время, знаете, дорого.
   - Эге! - рассмеялся ему в глаза Горизонтов. - Шутник ты, любезный, как погляжу... "Зараз"... Нашел дурака! Они еще думать будут дать ли не дать ли, а я им хлопочи!.. Вишь, какие гешефтмахеры!.. Хе-хе!.. Уж и то, кажись, благороднее поступать, как я с вами, невозможно. Иной, на моем месте, потребовал бы сейчас же все деньги на стол, вперед, а без того и разговаривать не стал бы. А я, между тем, не беру с вас ни копейки. Поведи-ка вы это дело судом, так адвокатам-то не три тысячи переплатите. Да и дело-то такое, что его никакой адвокат не выиграет. А он еще торгуется!
   Еврей потупился в колеблющемся раздумьи.
   - Н-ну, хай будет так! - решительно махнул он, наконец, рукой, убедясь, что у этого кремня ничего не выторгуешь. - Пускай по-вашему, только приймайтесь же за зараз...
   - Так, стало быть, три? - доточно переспросил его Горизонтов.
   - Три, - подтвердил ламдан, склоняя голову.
   - Ну, вот, и давно бы так! А то все в вас эта проклятая манера жидовская поторговаться, терпеть не могу!.. Только вот что, - как бы спохватясь, прибавил он внушительно, - уговор лучше денег. Если ты теперь соглашаешься с тем, чтобы потом понадуть меня, так знай наперед, что в моей воле во всякое время повернуть дело и так, и этак, и что хотя я его и оборудую, но девица будет возвращена вам не раньше, как ты принесешь мне все деньги, до копейки. Понимаешь?
   Ламдан на это лишь поклонился, приподняв к лицу обе ладони.
   - Вы только делайте ваше, - проговорил он методически и веско, - а наше мы вже изделаем как надо. То внерно.
   - Ну, то-то же! Начистоту лучше! - внушительно кивнул ему Горизонтов, и они расстались.

______________

   В то самое время как у рабби Ионафана происходило это свидание с Горизонтовым, другой катальный уполномоченный, Абрам Иоселиович Блудштейн вел переговоры по тому же делу с правителем губернаторской канцелярии, у которого он был "своим человеком", ссужая его иногда под расписки кое-какими деньжонками. Здесь вопрос шел о том, каким бы образом склонить симпатии губернатора к евреям настолько, чтобы он захотел повлиять своим авторитетом на игуменью и убедить ее в необходимости немедленно же возвратить Тамару ее дедушке. Абрам Блудштейн, как человек, живавший в Петербурге, и даже не без успеха ведший там одно время какую-то тяжбу с казною, считался среди своих украинских единоверцев тертым калачом, юристом и дипломатом, которому в его гешефтах много помогает умение не только говорить довольно бойко, но и писать по-русски. Благодаря знакомству с Петербургом, он усвоил себе некоторые цивилизованные привычки, носил чистое белье, жилеты и сюртуки современного покроя, коротко подстригал бороду и волосы на висках, оставляя лишь некоторый намек на пейсы, и, вообще, мнил о себе, как о человеке вполне цивилизованном, столичном, причем, однако, все эти его новшества не мешали ему на деле быть самым ревностным евреем и пользоваться уважением своих соплеменников, даже настолько, что он состоял членом украинского кагала, коему был в иных случаях весьма полезен именно в качестве тертого калача по части дипломатики. В результате его переговоров с правителем дел губернаторской канцелярии было слезное прошение, составленное им вместе с кагальным шамешем. Это прошение, в качестве уполномоченного от городского еврейского общества, Блудштейн должен был представить губернатору не позже как завтра утром. На нынешний же день надлежало исполнить предварительную часть задачи, а именно, осторожно и ловко воздействовать на губернатора со стороны гуманных чувств и либеральных симпатий, так, чтобы не только прошение было принято благосклонно, но еще сам губернатор взял бы на себя роль убеждателя Серафимы и думал бы при этом, что таковая роль принята им по собственной своей инициативе! Эту часть задачи любезно согласился выполнить правитель дел, который давно уже в совершенстве изучил всю натуру, все привычки и слабые стороны своего патрона и потому не опасался в душе за успех своей миссии, хотя и представлял ее пред Абрамом Иоселиовичем крайне трудною и даже опасною. Но ведь нельзя же иначе: по труду и вознаграждение.
   "Ваше превосходительство, высокопросвсщенный наш начальник губернии!" гласило прошение Абрама Блудштейна. "С болезненным и горестным впечатлением от вчерашнего инцидента, мы предстали пред вашею превосходительною особой, как к представителю целого, всего правительства, чтобы пред вами выразить нашу скорбь, облегчить наше удрученное сердце и просить вас о помощи в нашем страшном горе, в каком мы находимся теперь. Вчера нас постиг один из самых чувствительных ударов, и на эту страшную весть все наше еврейское общество прозвучало болезненным стоном и поразилось тревогою ввиду небывалого и неслыханного события". Вслед за сим приступом рассказывалась вся интрига Каржоля с Тамарой и особенно выставлялись на вид его своекорыстные цели, как равно и то, что никакое серьезное побуждение, кроме легкомысленного увлечения, не руководит несовершеннолетнею девицею Бендавид в намерении изменить вере своих отцов. - "Означенный граф", говорилось далее в прошении, "поранил так чувствительно наши религиозные и народные чувства, что мы стоим в остолбенении и немом гневе. Поэтому, приближаемся к вашей губернаторской милости с надеждой и верой, что ваша известная гуманность и справедливость никогда не допустит к тому, так как вы обеспечены официальным разрешением правительства, чтобы удовлетворять наши основательные желания. А потому слезно просим вас не лишать нас вашим доверием к нам, как и мы продолжаем быть уверены на ваше превосходительство".
   По мнению нескольких членов кагала, имевших случай прослушать предварительно это произведение рабби Абрама из уст самого автора, ничего не могло быть лучше по силе трогательной чувствительности и неотразимой убедительности.
  

XIV. ДАЛЬНЕЙШИЕ ХОДЫ КАРЖОЛЯ

   Выпроводив от себя в карете Ольгу Ухову, измученный граф тотчас же разделся и бросился в постель; но спалось ему недолго. В третьем часу дня он проснулся, и первая мысль, тотчас же пришедшая ему в голову, была об Ольге и Тамаре. - А что, если жиды какими-нибудь путями постараются довести до сведения Тамары, что они рано утром застали у него в запертой квартире "генеральскую барышню"?
   "Невозможного в этом нет ничего", должен был он сознаться самому себе, и эта мысль встревожила, его не на шутку.
   "Да, это совершенно возможно. Это они даже с особенным удовольствием нарочно постараются сделать. Да если при этом сама Ольга, спасая себя, начнет сегодня же благовестить в обществе о своем участии в Тамарнном приключении, и если об этом как-нибудь дойдет до Тамары еще с другой стороны, - ой-ой, черт-возьми! Ведь этим все дело, пожалуй, будет погублено... Закрадется подозрение, думать станет, явятся сомнения, ревность, недоверие к нему, а затем - кто знает! - может быть, родные добьются свидания с нею, а раз допустят родных - ну, тут уж дрянь дело!.. Пойдут все эти слезы, мольбы, убеждения, станут изображать его черт знает в каком свете и, пожалуй, успеют расхолодить девчонку...
   "Хорошо еще, если ему удастся в эти дни свидеться с нею, тогда ничего; тогда он постарается и сумеет все это как-нибудь перевернуть по-своему, объяснить, представить ей в должном свете, - ну, словом, "зарядить" Тамару снова, и этим подогреет в ней и ее чувство, и ее веру, в самого себя. А если не удастся?..
   "Все дело, надо сознаться, пока еще на волоске висит и вся эта великолепно задуманная им комбинация может вдруг, из- за какого-нибудь пустяка, просто в прах развеяться... Да еще выйдет, пожалуй, скандал, который пошатнет его репутацию, создаст ему фальшивое положение в обществе... Эх, черт возьми, скверно!..
   "Как бы предупредить Тамару?.. Самому идти и просить свидания неловко: игуменье очень уж странным, пожалуй, покажется. Разве написать?.. И написать в таком тоне, что если бы даже письмо попало как-нибудь не в ее руки, а хоть бы и в руки самой Серафимы, то чтоб оно оставлало впечатление не более, как теплого дружеского участия, но чтобы в то же время, для самой-то Тамары истинный смысл его был вполне ясен.
   "Что ж, разумеется; написать - порешил Каржоль. - Так будет лучше всего, благо на этот счет есть уже заручка в послушнице Наталье".
   И присев к письменному столу, он обдуманно написал Тамаре следующие строки:
   "Ваше исчезновение из дома, как и следовало ожидать, переполошило всех евреев. Какими-то судьбами они успели пронюхать о моем участии в этом деле. "Сплетен и басен по этому поводу пошло уже по городу множество. Приплетают к делу даже одну из ваших приятельниц, распуская на этот счет невообразимый вздор. Можете себе представить, как злы теперь на меня евреи и какие мины поведутся ими против меня. Хотя я нисколько их не боюсь, но тем не менее, ввиду всего этого, предупреждаю и прошу вас об одном: какие бы слухи, сплетни и клевета на меня и на других ни дошли до вас, с какой бы то ни было стороны, - не верить ничему ни на одно слово и быть твердо убежденной, что я безукоризненно чист пред вами и что как был, так и впредь навсегда останусь самым надежным, преданным и бескорыстным вашим другом. Умоляю вас верить в меня, несмотря ни на что, и оставаться неколебимо твердою в принятом вами благом намерении, тем более, что вы пришли к нему в силу своего собственного внутреннего убеждения. Верьте, что дни передряг и испытании скоро пройдут и тогда наступит для вашей души желанный мир и покой, каких вы не найдете более в покидаемом вами еврействе, а с этим миром явится и невозмутимо светлое счастье".
   "Ваш Валентин Каржоль".
   Заклеив конверт, граф надписал на нем: "Послушнице Наталье, для передачи" - и позвонил своего "испытанного" человека.
   - Вот что, голубчик, - сказал он, - на тебе это письмо и сейчас же отнеси ты его в Свято-Троицкий монастырь. Вызови там под воротами старика-сторожа, дай ему рубль денег, а если мяться станет, дай два, дай три, наконец, во что бы то ни стало уломай его вызвать к тебе послушницу Наталью, игуменьину келейницу, а сам дожидайся у него в сторожке, чтобы лишнему народу на глаза не попадаться, - понимаешь?.. Ну, и когда придет к тебе эта Наталья, шустрая такая, востроглазенькая, ты отдай ей это письмо и скажи, что от давешнего, мол, господина, который утром был у матушки с барышней; просят, мол, передать, а она уж там знает. Смотри ж ты мне, обваргань это дело живо и ловко! Тебя, впрочем, не учить как, сам понимаешь. Да чтоб письмо непременно было самой ей из рук в руки передано, не иначе!
   Отправив таким образом своего надежного посланца, граф, не дожидаясь его возвращения, сам поспешно принялся за свой туалет. Он решил, что теперь было бы недурно проведать, говорят ли уже в городе о его ночных и утренних похождениях, и как и что именно говорят, как относятся в обществе ко всему этому делу. А если молва и не успела еще проникнуть во все гостиные, то было бы весьма полезно предупредить возможность ее невыгодного для него направления. Для этого лучше всего отправиться к губернаторше, благо у нее теперь как раз приемные часы, и постараться привлечь ее на свою сторону. А раз она будет за него, то одно уже это намного обессилит всякие дурные толки и сплетни.
   В начале пятого часа граф Каржоль де Нотрек уже входил в мягкую гостиную украинской губернаторши.
   - Ah, le voici!.. Легки на помине! - не вставая с диванчика, лениво протянула она ему руку из-за раздвижного чайного столика, на котором стоял пред нею серебряный спиртовой самоварчик и севрский чайный сервиз с лотком, наполненным какими-то миниатюрными крендельками и воздушными сухариками.
   У губернаторши, в ее дневные приемные часы, сообразно петербургскому обычаю, обыкновенно появлялся чайный столик, вносимый лакеем, причем она собственноручно разливала чай в маленькие чашечки своим посетителям. Это была благотворительная и авторитетная "особа с весом", лет уже под сорок, сохранившая, вместе с привычкой "меланжировать" французское с нижегородским, еще следы тщательно реставрируемой красоты и потому днем садящаяся не иначе, как затылком к свету.
   Каржоль, кроме хозяйки, нашел в ее гостиной еще двух губернских барынь: одну "контрольную", другую "акцизную" и - совершенно неожиданно для себя - Ольгу Ухову. Впрочем, встреча с последнею хотя несколько и озадачила, однако же явно не смутила его. Он только подумал про себя с некоторым опасением, не наплела бы она тут чего-нибудь такого, не совсем сообразного... Влопается, пожалуй.
   Но Ольга сидела совершенно спокойная, как ни в чем не бывало.
   - Садитесь и рассказывайте, comment von! les affaires?., у a-t-il du nouveau? - приветливо пригласила его хозяйка, принимаясь наливать ему чашку. - Olga nous a raconte deja, как это вы с нею пристроили cette petite juive au couvent.
   - Да, но если бы вы знали, чего мне это стоило и как меня напугали утром эти противные евреи, - ввернула кстати свое слово Ольга.
   - А что такое? - с любопытством повернулась к ней губернаторша.
   - Да как же! Мы условились, что граф отведет ее к Серафиме и сейчас же вернется за мной, чтоб еще до рассвета проводить меня домой. Понятно, что мне вовсе не было охоты афишировать себя с ним на улице засветло, - из этого у нас вывели бы Бог знает какие заключения... И вот, жду, жду его, сижу час, сижу два - не возвращается. Наконец, меня сон сморил, и я, как сидела на оттоманке, так и заснула, как убитая. Вдруг какой-то шум, голоса, стуки в дверь, - что такое?!.. Просыпаюсь, слышу какой-то гвалт жидовский и спросонья не могу даже сообразиться, где я и что со мной... Перепугалась ужасно, кричу: отворите! выпустите меня! - Вдруг дверь открывается... на пороге - граф, а за ним - целая орава жидов... Можете представить себе мое положение и до чего я смешалась! С перепугу наговорила им, кажется, какого-то вздора, но слава Богу, они убедились, по крайней мере, что это не Тамара, и то хорошо.
   - Однако, какие смелые нынче барышни, - не без ядовитости заметила акцизная дама. - Я бы, кажется, ни за что не решилась...
   Дама же контрольная ничего не сказала, а только ехидно усмехнулась и, скромно потупив глаза, стала разглаживать на своем стеклярусном доломане какую-то бахромку.
   - Non, cela mе plait, - авторитетно поддержала Ольгу хозяйка. - В своем роде. сest de I'heroisme, и в таких случаях, мне кажется, надо смотреть на побуждения и цели, а не на то, чем это может показаться городскому злословию... Non, chere Olga, japprouve votre conduite. Это прекрасно, - то, что вы сделали с графом... А я и не знала, граф, - обратилась она к Каржолю, - que vous etes aussi parmis les ревнители de lOrthodoxie?
   - Ce nest quune eventualite, - скромно пожал Каржоль плечами. - Но вообще, почему же не помочь благому намерению, раз ко мне обратились с этим?
   - О, разумеется! И всякий из нас, я уверена, сделал бы на вашем месте то же. Но это great attraction нынешнего дня... и скажите, граф, как же теперь эта евреечка? В монастыре? Приютили ее там?
   - Все, как не надо лучше, - отозвался Каржоль. - Seraphine - une femme de coeur, celle-la! - разве она могла отказать!.. Правда, сначала она было несколько затруднялась, но, увидя слезы и мольбы этой бедняжки, elle a dit: "так Богу угодно" и приняла ее. Дали ей там отдельную кeлийку, рядом с самой Серафимой, где она, по крайней мере, проживет спокойно jusquau bapteme. Вероятно, вас будут просить крестною матерью. Uous ne refuserez pas, sans doute?
   - Certainement, - с благочестиво скромным достоинством повела головой губернаторша.
   - Вообще, вы бы сделали un vrai bienfait a cette pauvre petite, если бы взяли ее немножко под свое покровительство, - продолжал он просящим и убеждающим тоном. - Надо бы было прежде всего оградить eе от всех этих жидовских посягательств. Ведь они, наверное, будут теперь всячески домогаться помешать ее обращению, вырвать ее так или иначе из монастыря, чтобы вернуть в свой кагал, а раз это случится, - вы понимаете, - жизнь ее будет ужасна, невозможна, невыносима просто!
   - Mais cest commence deja, les домогательства! - выразительно веским тоном объявила ему губернаторша.
   - Как так?! - удивленно вскинулся на нее глазами Каржоль. - Какие домогательства?
   - Comment, разве вы еще не слыхали? - удивилась в свою очередь хозяйка.
   - Ровно ничего не знаю. В чем дело?
   - О, как же!.. Mon Simon "так губернаторша обыкновенно называла своего супруга" давеча за завтраком рассказал мне целую историю. Figurez vous, часов около десяти утра, еще к поздней обедне звонить не начинали, как у монастырских ворот собралась откуда-то целая толпа de jeunes juifs, deleves et d' оборванцы, и настойчиво стала требовать, чтобы их допустили к игуменье.
   Привратник им, конечно, отказал, и так как ворота были заперты, то они принялись разносить их, ломиться силою; но это не удалось - ворота оказались достаточно крепки. Тогда они стали кидать в них грязью и камнями, - horreur! - это в святые-то лики, aux saintes images, qui se trouvent lа!.. Каково!?.. А затем камни полетели через стену во двор и одним из них чуть было нe зашибло какую-то старушку-монахиню. Ну, словом, on a bloque et bombarde le couvent, формальным образом, в продолжение чуть не целого часа, пока не явилась наконец полиция. Пришлось собрать целую дюжину полицейских, чтоб разгонять их.
   - Ну, и что ж, захватили кого-нибудь из негодяев? - спросил Каржоль с видом будто бы негодования.
   - Представьте, никого, - все разбежались.
   - Это ужасно... Но, по крайней мере, заметили кого-нибудь в лицо?
   - Н... не знаю, может быть. Моn Simon нe говорил мне. Он сам ничего не знал, пока не приехал к нему полицмейстер. Ну, тогда, конечно, Simon распорядился а lа minute поставить к обоим воротам полицейские посты, pour la defense, и с тех пор, слава Богу, эти безобразия не повторились более. Но каковы евреи!., а?.. Et voila её quon appele une "угнетенная нация"... Как вам это понравится?!
   - Возмутительно! - пожал плечами Каржоль, уверенный, что к монастырю направились именно тe самые жидки, которые осаждали и его квартиру. - Надо бы coute que coute, открыть и арестовать зачинщиков. Вы бы настояли на этом, право, - заботливо посоветовал он. - Это необходимо. Ведь подумайте, после этого и нам, да и никому не безопасно выходить на улицу... Что ж это за безобразие!
   "Хорошо, что я в карете!" подумалось ему кстати.
   В это время пробило пять часов - урочная пора, когда у губернаторши прекращался eе прием - и поднявшиеся гости стали откланиваться.
   - Ну что, как дома? - вполголоса спросил Каржоль Ольгу, по выходе из гостиной.
   - Ничего, все уладила, - назаметно обронила она ему мимоходом и проскользнула вперед, к акцизной и контрольной дамам.
   Каржоль считал, что для обеспечения Тамары сделано им пока все, что надо, и потому с более легким сердцем отправился домой, забившись в глубь своей кареты. Ему нe хотелось, чтоб его замечали нe столько евреи, сколько просто знакомые. Вообще, лучше бы было, если бы о нем теперь поменьше говорили.
  

XV. СКРУТИЛИ!

   К пяти часам пополудни, оба "ходатая", рабби Ионафан и рабби Абрам, сошлись уже в нотариальной конторе у шамеш-гакагала. К этому сроку все долговые обязательства графа Каржоля были уже собраны. Ни единый человек не дерзнул ослушаться или замедлиться в исполнении постановления катального Совета, - и шамеш оформил переход этих документов в единовладение Бендавида надлежащим нотариальным актом, с которого его помощник спешно снимал теперь копию для ходатаев. Полчаса спустя по их прибытии, копия была готова, тут же засвидетельствована нотариусом и вручена рабби Ионафану, вместе с доверенностью от имени Бендавида. После этого оба ходатая немедленно же отправились к Каржолю.

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 142 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа