Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Одноэтажная Америка, Страница 12

Ильф Илья, Петров Евгений - Одноэтажная Америка


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

-то отношение, и ни одним словом не упомянул о людях, которые спроектировали и выстроили эту плотину, этот великий памятник победы человека над природой.
  Посещение Боулдер-дам, помимо возможности собственными глазами увидеть техническое чудо, представляло для нас особый интерес. Мы собирались встретиться с инженером Томсоном, одним из немногих американских инженеров, получивших от советского правительства орден Трудового Красного знамени.
  Белые домики Боулдер-сити так ослепительно отражали вечное солнце пустыни, что на них больно было смотреть. Хотя городок выстроен временно, сейчас уже наполовину пуст, а после окончания монтажных работ на станции совершенно опустеет и, вероятно, будет снесен, - он показался нам более приятным, чем его асфальтово-бензиновые собратья (типа Галлоп), собирающиеся существовать вечно. В нем очень много газонов, цветников, баскетбольных и теннисных площадок.
  С мистером Томсоном мы встретились в гостинице и сейчас же отправились на строительство.
  Томсон, главный монтажный инженер "Дженерал Электрик" - худой, черный, сорокалетний человек с длинными угольными ресницами и очень живыми глазами, - несмотря на день отдыха (мы приехали в воскресенье), был в рабочих брюках и короткой замшевой курточке с застежкой-молнией. Нам сказали, что он один из лучших, а может быть, и самый лучший шеф-монтер в мире, некоторым образом чемпион мира по монтажу колоссальных электрических машин.
  У чемпиона были загорелые, покрытые свежими ссадинами, мозолистые руки. Томсон вырос в Шотландии. В его безукоризненной английской речи заметно выделяется раскатистое шотландское "р". Во время войны он был английским летчиком. В его лице таится еле заметное выражение грусти, которое часто бывает у людей, отдавших войне несколько лет своей жизни. Он курит трубку, а иногда, по старой фронтовой привычке, свертывает из желтой бумаги скрутки.
  Профессия почти что отняла у него родину, - так по крайней мере нам показалось. Он англичанин, работает в американской компании и разъезжает по всему миру. Вероятно, нет ни одной части света, где мистер Томсон" не смонтировал бы нескольких машин. В СССР Томсон прожил семь лет, работал в Сталинграде и на Днепрострое, получил орден Трудового Красного знамени; теперь вот здесь, в пустыне, под страшным солнцем монтирует машины гидростанции Боулдер-дам. Тут он проработает еще год. Что будет потом? Он не знает. Может быть, поедет в Южную Америку, а может быть, "Дженерал Электрик" пошлет его куда-нибудь в другое место - Индию, Австралию или Китай.
  - Я очень хотел бы съездить в СССР, - сказал Томсон, - посмотреть, как там теперь. Ведь я оставил у вас кусок своего сердца. Видите ли, у нас с женой нет детей, и я называю своими детьми смонтированные мной машины. В России у меня несколько детей, самых любимых детей. Мне хотелось бы их повидать.
  Он стал вспоминать людей, с которыми работал.
  - Я никогда не забуду минуты, когда монтаж Днепрогэса был закончен и я передал Винтеру рубильник, чтобы он своей рукой включил первый ток. Я сказал ему: "Мистер Винтер, суп готов". На глазах у Винтера были слезы. Мы расцеловались по русскому обычаю. У вас есть много хороших инженеров, но Винтер - фигура совершенно исключительная. Таких, как он, мало на свете. Их можно пересчитать по пальцам. Что он сейчас? Где он?
  Мы сказали, что Винтер руководит Главгидроэнергостроем,
  - Это очень жалко, - сказал Томсон. - Нет, правда, такой человек не должен работать в канцелярии.
  Мы объяснили, что Главгидроэнергострой - не канцелярия, а нечто гораздо более значительное.
  - Я это понимаю, - ответил Томсон, - но все равно, это не дело для мистера Винтера. Это полководец. Он должен быть на поле сражения. Он должен быть начальником какой-нибудь стройки. Я знаю, вы продолжаете очень много строить. Сейчас уже дело прошлое, и обо всем можно говорить откровенно. Большинство наших инженеров не верили, что из первой пятилетки что-нибудь выйдет, им казалось невероятным, что ваши необученные рабочие и молодые инженеры смогут когда-либо овладеть сложными производственными процессами, в особенности электротехникой. Ну, что ж! Вам это удалось! Теперь это факт, которого никто не будет отрицать.
  Томсон попросил миссис Адамс пустить его к рулю автомобиля, так как нам предстоял довольно опасный участок пути, и ловко повел машину по головокружительному спуску на дно кэньона.
  По дороге нам несколько раз открывался вид на плотину.
  Представьте себе быструю горную реку Колорадо, протекающую по дну огромного каменного коридора, стены которого представляют собой высочайшие, почти отвесные скалы черно-красного цвета. Высота скал шестьсот пятьдесят футов. И вот между двух созданных природой стен кэньона руки человека создали из железобетона третью стену, преграждающую течение реки. Эта стена идет полукругом и похожа на застывший водопад.
  Полюбовавшись на Боулдер-дам снизу, мы поднялись наверх, чтобы пройти по поверхности плотины. Томсон попросил нас идти только по правой стороне. Мы с громадной высоты увидели осушенное дно кэньона со следами, оставленными великой стройкой, - кусками опалубки и строительным мусором. На дно бездны медленно спускался подвешенный к стальному тросу железнодорожный вагон.
  Мы прошли до конца плотины и повернули обратно.
  - Теперь можно перейти на левую сторону, - сказал мистер Томсон
  Это был хорошо подготовленный эффект.
  По ту сторону плотины лежало большое, чистое, прохладное озеро.
  Дойдя до центра плотины, мистер Томсон внезапно остановился, широко расставив ноги по обе стороны белой черты.
  - Теперь, - сказал он, - я стою одной ногой в Аризоне, а другой - в Неваде
  Боулдер-дам, расположенный на стыке четырех штатов - Аризоны, Невады, Юты и Калифорнии, - дает пустыне не только электричество, но и воду. Кроме электростанции, здесь будет еще центр оросительной системы Всеамериканского канала.
  - Скажите, - спросили мы Томсона, - кто автор проекта Боулдер-дам?
  К нашему удивлению, он не ответил на этот вопрос. Он мог лишь сообщить названия акционерных обществ, которые по заказу правительства выполняли эту работу.
  - Вероятно, - сказал Томсон, улыбаясь, - если какого-нибудь строителя спросить, кто здесь монтирует турбины, он не сможет назвать мое имя. Он скажет просто, что монтаж ведет "Дженерал Электрик Компани". Инженеры у нас, в Америке, не пользуются известностью. У нас известны только фирмы.
  - Позвольте, мистер Томсон, но это большая несправедливость. Мы знаем, кто построил собор Петра в Риме, хотя он был построен несколько веков тому назад. Авторы Боулдер-дам, где соединены замечательная техника и удивительное строительное искусство, имеют право на известность.
  - Нет, - сказал мистер Томсон, - я не вижу в этом несправедливости. Лично я, например, не ищу известности. Я вполне удовлетворен тем, что мою фамилию знают двести специалистов в мире. Кроме того, состояние современной техники таково, что действительно не всегда можно определить автора того или иного технического произведения. Эпоха Эдисона кончилась. Пора отдельных великих изобретений прошла. Сейчас есть общий технический прогресс. Кто строит Боулдер-дам? Шесть известных фирм. И это все.
  - Но вот в СССР есть инженеры и рабочие, которые пользуются большой популярностью. Газеты о них пишут, журналы печатают их портреты.
  - Вы просто увлечены строительством. Оно играет у вас сейчас слишком большую роль. А потом вы позабудете о нем и перестанете прославлять инженеров и рабочих.
  Мы долго еще говорили о славе, вернее - о праве на славу. Нам кажется, мы не убедили друг друга ни в чем. Позиция Томсона была нам ясна: капитализм отказал ему в славе, - вернее, присвоил его славу, и этот гордый человек не желает о ней даже слышать. Он отдает своим хозяевам знания и получает за это жалованье. Ему кажется, что они квиты.
  Стоя на вершине одного из самых прекрасных сооружений нашего века, о котором доподлинно известно лишь то, что оно неизвестно кем построено, мы говорили о славе в Соединенных Штатах.
  Слава в этой стране начинается вместе с паблисити. Паблисити же делают человеку только тогда, когда это кому-то выгодно.
  Кто пользуется в Америке действительно большой, всенародной славой? Люди, которые делают деньги, или люди, при помощи которых делает деньги кто-то другой. Исключений из этого правила нет. Деньги! Всенародную славу имеет чемпион бокса или чемпион футбола, потому что матч с их участием собирает миллион долларов. Славу имеет кинозвезда, потому что ее слава нужна предпринимателю. Он может лишить ее этой всенародной славы в ту минуту, когда этого ему захочется. Славу имеют бандиты, потому что это выгодно газетам и потому что с именами бандитов связаны цифры с большим количеством нулей.
  А кому может понадобиться делать славу Томсону или Джексону, Вильсону или Адамсу, если эти люди всего только строят какие-то машины, электростанции, мосты и оросительные системы! Их хозяевам даже невыгодно делать им славу. Знаменитому человеку придется платить больше жалованья.
  - Нет, серьезно, сэры, - сказал нам мистер Адамс, - неужели вы думаете, что Форд знаменит в Америке потому, что он создал дешевый автомобиль? О, но! Было бы глупо так думать! Просто по всей стране бегают автомобили с его фамилией на радиаторе. В вашей стране знаменит совсем другой Форд. У вас знаменит Форд-механик, у нас - Форд-удачливый купец.
  Нет, пожалуй, милейший мистер Томсон прав, отмахиваясь от американской славы. Слава в Америке - это товар. И как всякий товар в Америке, она приносит прибыль не тому, кто ее произвел, а тому, кто ею торгует.
   * Часть четвертая. "ЗОЛОТОЙ ШТАТ" *
   Глава тридцатая. РЕКОРД МИССИС АДАМС
  На границе Калифорнии нас остановили у инспекторской станции, обсаженной небольшими кактусами, и обыскали автомобиль.
  В Калифорнию нельзя провозить ни фруктов, ни цветов. Калифорнийцы боятся, что в их штат могут занести бактерии, вызывающие болезни растений. Инспектор наклеил на ветровое стекло нашего кара ярлык с изображением неестественно синих далей и зеленых пальм, и мы очутились в Калифорнии, в "Золотом штате".
  Однако, проехав инспекторский домик, никаких пальм мы не нашли. Продолжалась пустыня, такая же величественная и прекрасная, как в Аризоне, Неваде и Нью-Мексико. Только солнце стало горячей и появилось много кактусов. Целый лес кактусов торчал из песка по обе стороны дороги. Кактусы были большие, величиной с яблоню. Их ветви, такие же толстые, как самый ствол, казались искалеченными в пытке, как бы обрубленными до локтя, растопыренными руками.
  Так прошло полдня. Мы позавтракали бананами и орехами, как обезьяны. Дорога переходила с плато на плато, неуклонно повышаясь. Кактусы исчезли так же внезапно, как и появились. На горизонте показалась решетчатая башня. За ней - вторая, потом третья. Они походили на боевые машины марсианских воинов. Мы пересекли линию высокого напряжения, построенную для передачи тока со станции Боулдер-дам в Калифорнию. Электричество мерно шагало через пески и холмы пустыни.
  - Сэры, - спросил мистер Адамс, - у вас звенит в ушах? Признавайтесь.
  Мы прислушались. В ушах действительно звенело. Мистер Адамс очень обрадовался.
  - Это разреженный воздух, - сказал он. - Пусть это вас не поражает, мистеры. О, но! Мы незаметно забрались на довольно большую высоту. Но я думаю, что это последний наш перевал.
  Мистер Адамс, как и всегда, оказался прав.
  Вскоре мы стали спускаться по красивой извилистой дороге вниз - в новую пустыню. Мы увидели ее с очень большой высоты. Она была совсем не похожа на те пустыни, к которым мы успели привыкнуть за неделю. Окутанная легким туманом испарений, она проявлялась постепенно, с каждым новым витком дороги. Мы осторожно съезжали все ниже и ниже. После большого перерыва снова началась жизнь: вспаханные поля, оросительные каналы, зеленая озимь, длинные, уходящие в туманный горизонт коричневые виноградники и нефтяные вышки города Бекерсфильда. Был декабрь. Появились пальмы, деревья, девушки в юбках и девушки в брюках. Девушки в своих длинных широких брюках из тонкой шерсти и с легким платочком на шее были признаком того, что близок Голливуд. Это кинематографический стиль - ходить в таких брюках. В них - просторно и удобно.
  Эта часть Калифорнии - орошенная пустыня. Если Калифорнию лишить орошения на одну лишь неделю, она превратится в то, чем была, - в пустыню. Если не полить цветов один день, они пропадут.
  - Нет, серьезно, сэры! - вскричал мистер Адамс. - Калифорния - это замечательный штат! Здесь принципиально не бывает дождя. Да, да, да - именно принципиально. Вы просто оскорбите калифорнийца, если скажете ему, что здесь возможен дождь. Если же в день вашего приезда дождь все-таки идет, - калифорниец страшно сердится, пожимает плечами и говорит: "Это что-то непонятное. Живу здесь двадцать лет, здесь у меня одна жена умерла, а другая заболела, здесь у меня дети выросли и кончили гай-скул, а дождь вижу в первый раз!" Нет, правда, сэры. Вы не хотите понять, что, такое Калифорния. Уверяю вас - дождь здесь все-таки бывает!
  Бекерсфильдские нефтяные вышки, в отличие от оклахомских, металлических, были сделаны из дерева.
  Здесь более старые месторождения нефти. И опять, рядом с вышками, мы увидели жалкие лачуги. Таков закон американской жизни: чем богаче место, чем больше миллионов высасывают или выкапывают там из земли, тем беднее и непригляднее хибарки людей, выкапывающих или высасывающих эти миллионы.
  Впрочем, сосут нефть не только крупные компании. Сосут - так сказать, в индивидуальном порядке - и местные жители, владельцы домиков и фордиков. Они делают скважину рядом с нефтеносными землями компаний прямо в своем садике, в гараже или гостиной и сосут себе полегоньку несколько галлонов в день. Такой способ добычи американцы называют почему-то "дикой кошкой".
  Бекерсфильд отличается от сотни виденных нами Галлопов только пальмами. Но это довольно существенная разница: Галлоп с пальмами гораздо приятнее Галлопа без пальм.
  Торговля и реклама носят здесь более оживленный характер, чем в пустыне. После бесконечных и однообразных "Пей Кока-кола" здесь чувствовалась нью-йоркская лихость в заботах о потребителе. Хозяин маленькой газолиновой станции при выезде из Бекерсфильда повесил над своим заведением комического человечка, составленного из пустых банок от автомобильного масла. Человечек раскачивался по ветру, гремел и стонал, как одинокое, всеми забытое привидение. И в его стонах явственно слышалось: "Покупайте только пенсильванское масло. Это масло из квакерского штата. Квакеры - хорошие люди, у них не может быть плохого масла!"
  А еще дальше, над ремонтной автомобильной станцией ("сервис-стейшен"), висел такой залихватский плакат, что мистер Адамс, заметивший его первым, громко забил в ладоши и крикнул:
  - Бекки! Стоп здесь!.. Да, да, сэры, - сказал он, - вы должны вдуматься в этот плакат, если хотите понять американскую душу.
  На плакате значилось:
  "Автомобильный сервис. Здесь вас всегда встретят с дружеским смехом!"
  Мы живо представили себе бытовую картинку: изуродованного пассажира на исковерканной машине, вроде той, которую мы видели в гараже Грэнд-кэньона, встречают хихиканьем.
  - Нет, нет, мистеры, серьезно, смех-это стиль американской жизни.
  Это правильно. Американский смех, в общем, хороший, громкий и жизнерадостный смех, иногда все-таки раздражает.
  Предположим, встречаются два американца.
  J-й американец (улыбаясь). How do you do!
  2-й американец (показывая часть зубов). How do you do!
  1-й. Как поживаете? (Смеется.)
  2-й. Очень хорошо. Спасибо! (Показывает все тридцать два зуба, среди которых видны три золотых.) А вы как поживаете?
  1-й. Вери найс! Прекрасно! (Громко смеется.) Как идут ваши дела?
  2-й. Найс! (Хохочет.) А ваши?
  1-й. Великолепно! (Бешено хохочет.) Ну, до свиданья, кланяйтесь жене!
  2-й. Спасибо. Ха-ха-ха! Вы тоже кланяйтесь! (Извергая целый водопад смеха, изо всей силы хлопает первого по плечу.) Гуд бай!
  1-й (покачивается от хохота и хлопает по плечу второго). Гуд бай!
  (Садятся в свои автомобили и разъезжаются в разные стороны с огромной скоростью.)
  В таком разговоре возможен еще один вариант, который, в общем, почти не меняет дела:
  1-й американец (улыбаясь). Как идет ваш бизнес?
  2-й американец (смеется). Очень плохо, Верн бед. А ваш?
  1-й (хохочет). Омерзительно! Вчера вылетел со службы.
  2-й (надрываясь от смеха). Как поживает ваша жена?
  1-й. Она довольно опасно заболела. (Пытается сделать серьезное лицо, но бодрый, жизнерадостный смех вырывается наружу.) Вчера был... ха-ха-ха... Вчера... ах, не могу!.. Вчера был доктор.
  2-й. Риали? Правда? Ах, как жалко! Я вам сочувствую, дружище! (С бодрым смехом хлопает первого по плечу.)
  Американцы смеются и беспрерывно показывают зубы не потому, что произошло что-то смешное, а потому, что смеяться - это их стиль.
  Америка-страна, которая любит примитивную ясность во всех своих делах и идеях.
  Быть богатым лучше, чем быть бедным. И человек, вместо того чтобы терять время на обдумывание причин, которые породили бедность, и уничтожить эти причины, старается всеми возможными способами добыть миллион.
  Миллиард лучше, чем миллион. И человек, вместо того чтобы бросить все дела и наслаждаться своим миллионом, о котором мечтал, сидит в офисе, потный, без пиджака, и делает миллиард.
  Заниматься спортом полезнее для здоровья, чем читать книги. И человек все свое свободное время отдает спорту.
  Человеку необходимо иногда развлекаться, чтобы отдохнуть от дел, и он идет в кино или бурлеск, где его не заставят думать над каким-нибудь жизненным вопросом, так как это помешало бы ему отдыхать.
  Смеяться лучше, чем плакать. И человек смеется. Вероятно, в свое время он принуждал себя смеяться, как принуждал себя спать при открытой форточке, заниматься по утрам гимнастикой и чистить зубы. А потом - ничего, привык. И теперь смех вырывается из его горла непроизвольно, независимо от его желания. Если вы видите смеющегося американца, это не значит, что ему смешно. Он смеется только по той причине, что американец должен смеяться. А скулят и тоскуют пусть мексиканцы, славяне, евреи и негры.
  Мы
  выехали
  на
  прекрасную
  четырехполосную
  дорогу Лос-Анжелос-Сан-Франциско и снова попали в автомобильный вихрь, от которого стали было отвыкать в пустыне. Дорога, разделенная белыми полосами, была черная - цвета смолы, она жирно блестела. Мимо, сверкнув стеклами, со свистом проносились автомобили. Издали они казались очень высокими, так как дорога отражала их колеса. Мчались "бьюики", "форды", "крайслеры", "паккарды", ревели и фыркали, как коты, бесчисленные машины. Вечное движение идет на американских дорогах.
  Калифорния славится автомобильными катастрофами. Вдоль дороги все чаще стали попадаться большие плакаты, увещевавшие шоферов ехать поосторожнее. Они были превосходно выполнены, лаконичны и страшны. Огромный полисмен, держа труп девочки в левой руке, правой указывал прямо на нас. Внизу была подпись: "Прекратите эти убийства!" На другом плакате был изображен обезумевший, всклокоченный человек с детским трупом на руках. И подпись: "Что я наделал!"
  - Нет, Бекки, я не хочу, чтобы нас встречали дружеским смехом, - говорил мистер Адамс. - Сэры, вы хотите, чтобы наш разбитый кар встретили дружеским смехом? Бекки, ты должна держаться сорока миль.
  Миссис Адамс попыталась было возражать, но плакаты произвели на нас такое сильное впечатление, что мы присоединились к мистеру Адамсу, и наш авантюристически настроенный драйвер покорился.
  - Бекки, - восклицал мистер Адамс, - неужели ты хочешь, с трудом держа мой тяжелый труп, кричать на всю Калифорнию: "Что я наделала!"
  Потом мистер Адамс углубился в карту и, сосредоточенно ворча, стал проводить по ней какие-то прямые и кривые линии.
  - Сэры! - сказал он наконец. - Мы должны заехать в Секвойя-парк. Это тут недалеко. У города Делано надо будет свернуть направо. Крюк небольшой - миль шестьдесят, не больше. Заедем на пять минут, а потом снова на дорогу, и прямо в Сан-Франциско. Нет, сэры, не говорите мне ничего. Будет просто глупо не заехать в Секвойя-парк. Нет, правда, мы должны быть настоящими путешественниками.
  Сейчас мы очень благодарны мистеру Адамсу за то, что он затащил нас в Секвойя-парк; но тогда мы были слишком утомлены путешествием через пустыню, слишком переполнены впечатлениями и слишком сильно стремились в Сан-Франциско, чтобы сразу согласиться на этот шаг.
  Состоялся летучий совет, на котором мистер Адамс, всегда такой осторожный, держал себя, как Суворов.
  Было принято решение - заехать в Секвойя-парк на пять минут.
  Покуда мы доехали до Делано, прошло часа два. Справа показались горы. Мы свернули к ним. Это была Сиерра-Невада, горная цепь, протянувшаяся на пятьсот миль между плоскогорьем Колорадо и Калифорнийской долиной.
  Снова перед нами были суровые горные виды, снова миссис Адамс, в восторге подымая обе руки и высовываясь из окна, кричала: "Смотрите, смотрите!" - и мы умоляли ее положить руки обратно на рулевое колесо и обратить глаза на дорогу, клятвенно обещая, что за обедом мы опишем ей все красоты в художественной форме. Но до обеда было еще далеко.
  Начался подъем по живописной дороге среди мелких скал, ручейков и густой, сверкающей на солнце хвои. Как радостно было с каждым поворотом возноситься все выше к голубому небу, туда, где на недосягаемой для нас высоте виднелась снежная вершина. Внизу, в почти отвесных зеленых склонах просвечивали узкие полоски дороги, по которой мы проехали уже час назад, а ручейков и вовсе не стало видно. Скоро солнце тоже оказалось внизу.
  - Где же секвойи? - тоскливо спрашивали мы.
  - Нет, не говорите мне - "где секвойи?" - довольно растерянно отвечал мистер Адамс. - Секвойи скоро будут,
  - Но уже время обеда, - заметила миссис Адамс, поглядев на часы и одновременно с этим проделывая новый головокружительный поворот.
  - Нет, Бекки, серьезно, нельзя так рассуждать - "уже время обеда!". Нет, правда, мне больно слушать, когда ты так рассуждаешь.
  - Мы думали, что заедем на пять минут, а уже прошло часа четыре.
  Но вот показалась входная будочка национального парка, и мы, облегченно вздохнув, отдали по доллару. Однако прошло еще около часа пути, прежде чем мы увидели первую секвойю.
  - Смотрите, смотрите! - крикнула миссис Адамс, останавливая автомобиль.
  Сперва мы ничего не могли заметить. Вровень с дорогой неподвижно стоял целый лес хвойных вершин, стволы которых росли из склонов под нашими ногами. Но одна вершина, смешавшись с прочими, чем-то отличалась от них. Приглядевшись, мы заметили, что ее хвоя темнее и имеет несколько другую форму. Мы осторожно посмотрели вниз. В то время как стволы других деревьев оканчивались совсем близко, косо врастая в склоны, - этот ствол, толстый, как башня, шел прямо в бездну, и невозможно было проследить, где он начинается.
  - Ну, что вы скажете, сэры! - ликовал мистер Адамс. - Вы, кажется, спрашивали, где секвойи?
  - Смотрите, смотрите! - снова крикнула миссис Адамс.
  На этот раз пришлось посмотреть не вниз, а вверх. Рядом с нами подымался из земли ствол другого гигантского дерева. Не удивительно, что мы не сразу его заметили. Он был слишком велик, слишком ненормален среди обычных стволов окружавших его елей и сосен, чтобы глаз, воспитанный на естественной разнице между маленьким и большим, мог бы сразу отметить этот феномен.
  Мы медленно поехали дальше, от дерева к дереву. Оказалось, что первые два, перед которыми мы остановились в изумлении, были самыми маленькими экземплярами. Теперь мы ехали по древнему сумрачному лесу, фантастическому лесу, где слово "человек" перестает звучать гордо, а гордо звучит лишь одно слово - "дерево". Секвойи, принадлежащие, по мирному выражению ученых, "к семейству хвойных", растут по соседству с обыкновенными елями и соснами и поражают человека так, будто он увидел среди кур и поросят живого птеродактиля или мамонта.
  Самому большому дереву четыре тысячи лет. Называется оно "Генерал Шерман". Американцы - люди чрезвычайно практичные. Возле "Шермана" висит табличка, где с величайшей точностью сообщается, что из одного этого дерева можно построить сорок домов, по пяти комнат в каждом доме, и что если это дерево положить рядом с поездом "Юнион Пасифик", то оно окажется длиннее поезда. А глядя на дерево, на весь этот прозрачный и темный лес, не хотелось думать о пятикомнатных квартирах и поездах "Юнион Пасифик". Хотелось мечтательно произносить слова Пастернака: "В лесу клубился кафедральный мрак" - и стараться как можно спокойней представить себе, что это "семейство хвойных" мирно росло, когда на свете не было не только Колумба, но и Цезаря, и Александра Македонского, и даже египетского царя Тутанхаммона.
  Вместо пяти минут мы пробыли в лесу часа два, пока сумрак не сгустился еще больше. Об обеде нельзя было и думать до возвращения в долину. И. мы поступили бы лучше всего, если б, не медля ни минуты, отправились обратно. Но тут вдруг супруги Адамс переглянулись, и на их лицах появились две совершенно одинаковых зловещих улыбки. Нам стало ясно, что задумали наши -милые друзья. Тщетно мы умоляли их опомниться, подумать о беби. Супруги были непреклонны. Взявшись за ручки, они отправились "брать информацию". К счастью, они вернулись очень быстро, так как "брать информацию" было решительно негде, разве что у "Генерала Шермана". Лес давно уже опустел. Стало очень холодно.
  - Ну, вот и прекрасно. Едем обратно старой дорогой.
  - Придется ехать, - со вздохом сказала миссис Адамс, запуская мотор.
  - Нет, серьезно, сэры, - сказал мистер Адамс, - хорошо было бы разузнать, нет ли какой-нибудь другой дороги в долину.
  - Зачем же нам другая дорога? Есть прекрасная дорога, по которой мы ехали.
  - Сэры! Лишняя информация никогда не помешает.
  И тут, к нашему ужасу, мы увидели фигуру сторожа. Делать ему было нечего, настроение у него было прекрасное, и он что-то весело насвистывал. Супруги Адамс набросились на него, как вурдалаки.
  - How do you do! - сказала миссис Адамс.
  - How do you do! - ответил сторож.
  И пошли расспросы. Не менее пятидесяти раз сторож сказал "иэс, мэм!" - и такое же количество раз "но, мэм!"
  - Сэры! - воскликнул мистер Адамс, усаживаясь в машину. - Есть новая дорога. Мимо дерева "Генерал Грант". Оно тут близко, в пятнадцати милях.
  - Но уже темно. Мы все равно ничего не увидим.
  - Да, да, да, сэры! О, но! Не говорите так - "мы ничего не увидим". Не надо так говорить.
  Перед тем как окончательно двинуться в путь, миссис Адамс решила еще раз удостовериться в правильности полученной информации и снова подозвала сторожа.
  - Значит, ехать прямо? - спросила она.
  - Иэс, мэм.
  - Пока не доедем до "Генерала Гранта"?
  - Иэс, мэм.
  - А потом направо?
  - Но, мэм. Налево.
  - Значит, налево?
  - Иэс, мэм.
  - А не направо?
  - Но, мэм.
  - До третьего перекрестка?
  - Но, мэм. До второго перекрестка.
  - Тэнк ю вери мач! - крикнул мистер Адамс.
  И начался великий ночной поход с вершин Сиерра-Невады в Калифорнийскую долину. Около двух часов мы ехали в полной тьме. Что росло вокруг, мы не видели и больше, вероятно, никогда не увидим. Возможно, что был там и генерал Грант, и генерал Ли, и еще десяток южных и северных генералов. На поворотах свет наших фар скользил по ровным меловым скалам.
  Слева была глубочайшая черная пропасть, очень далеко внизу еле светились несколько огоньков. Вдруг наша машина дернулась, задние колеса стало заносить. Мы сразу же вспомнили день несчастий, Скалистые горы, Галлоп - и замерли. Автомобиль, потерявший управление, косо стал поперек дороги, метров десять скользил задом и наконец остановился в нескольких сантиметрах от края бездны.
  - Нет, нет, сэры, - забормотал мистер Адамс, силясь выйти из машины и ударяя локтем в стекло, - спокойней, спокойней... Да, да, да... Это ужасно! Все пропало!
  Выйдя на дорогу, мы увидели, что стоим на льду.
  Одна цепь была в порядке. Мы ее надели и стали осторожно толкать машину. Миссис Адамс ловко развернулась, и автомобиль осторожно двинулся дальше. У нас вошло в традицию во время тяжелых дорожных переживаний сохранять горделивое молчание. Молчали мы и сейчас. Только мистер Адамс горячо шептал:
  - Бекки! Бекки! Не больше пяти миль в час! Нет, серьезно. Ты должна понимать, что такое падение с высоты Сиерра-Невады.
  Между вершинами нависших над бездной елей показался очень большой червонный месяц.
  Спуск по обледеневшей дороге совершался долго. Мы потеряли всякое представление о времени, а наши желудки всякое представление о еде. Наконец ледяной наст окончился, но прибавилась новая беда. Красный столбик прибора, показывающего уровень бензина в баке, опустился почти до предела и был еле заметен.
  - Наш газолин к черту пошел! - с восторгом и ужасом крикнул мистер Адамс.
  Мы проехали еще некоторое время, прислушиваясь к работе мотора и соображая, как мы устроимся на ночь, когда бензин иссякнет и машина остановится.
  И тут произошло то, что должно было произойти в Америке, стране автомобильных чудес. Показалась газолиновая станция, маленькая станция, всего с одной колонкой. Но как мы ей обрадовались! Снова начинался сервис! Начиналась жизнь! Заспанный человек, бормоча "иэс, мэм" и "но, мэм", налил полный бак бензина. Проехав миль двадцать, мы заметили, что он забыл привернуть пробку. Мы до самого города Фрезно ехали без пробки, боясь выбрасывать из окна окурки, так как решили, что открытый бензин может воспламениться и наш кар "к черту пойдет", а вместе с ним, естественно, к черту пойдем и мы.
  Долгое время мы ехали по дороге, с двух сторон обсаженной пальмами.
  Город Фрезно, знаменитый, как объяснил нам мистер Адамс, тем, что в нем живет много греков, спал. На улицах не было ни души. Только один полисмен огромного роста медленно обходил магазины и возле каждого из них останавливался, чтобы посмотреть, цел ли замок. Американские греки могли спать спокойно.
  Когда мы подъехали к гостинице, было двенадцать часов ночи. Спидометр показывал, что в этот день мы проехали триста семьдесят пять миль. Миссис Адамс просидела за рулем шестнадцать часов подряд. Это был настоящий рекорд. Мы хотели крикнуть "ура", но не смогли. Не было голоса.
   Глава тридцать первая. САН-ФРАНЦИСКО
  Миль за пятьдесят до Сан-Франциско путешественники становятся свидетелями борьбы двух конкурирующих организаций - хозяев моста Сан-Матео и хозяев парома. Дело в том, что в Сан-Франциско, если ехать туда со стороны Окленда, можно проникнуть лишь через залив. Сперва вдоль дороги попадаются скромные небольшие плакаты. На одних рекламируется мост, на других - паром. Путешественник еще ничего не понимает. А плакаты становятся все шире и выше, все убедительней звучат голоса хозяев моста и хозяев парома.
  "Самый краткий и дешевый путь в Сан-Франциско - через мост Сан-Матео!" - гремят хозяева моста.
  "Самое быстрое и приятное путешествие в Сан-Франциско - на пароме! Первоклассный ресторан. Очаровательный вид на Золотые ворота!" - надрываются хозяева парома.
  В том месте, где дороги разветвляются, плакаты достигают идиотических размеров. Они заслоняют небо и солнце. Здесь путешественник должен окончательно выбрать направление.
  Мы выбрали паром. Очевидно, из чувства противоречия хозяевам моста Сан-Матео. Мы видели, как несколько машин решительно направились в сторону моста. Вероятно, из чувства отвращения к хозяевам парома.
  Проехав Окленд, бензиново-асфальтовый вид которого лишний раз подтвердил, что мы находимся в Америке, мы остановились у пристани паромов. Там уже дожидалась небольшая очередь автомобилей. Ждать пришлось недолго, минут десять. Зазвонил колокол, и к пристани причалил широконосый паром с двумя тонкими и высокими, поставленными рядышком трубами. Матросы бросили сходни, и из парома гуськом выехали на волю несколько десятков автомобилей. Мы не увидели ни одного пешего пассажира. Машины проехали мимо нашей моторизованной очереди и направились в Окленд. Тотчас же снова зазвонил колокол, и на еще тепленькие, пахнущие бензином и маслом, места гуськом двинулась наша очередь. Вся операция выгрузки и погрузки заняла не больше двух минут. Автомобили расположились на нижней палубе, по обе стороны машинного отделения, в два ряда с каждой стороны. И паром отчалил.
  - Я думаю, можно не запирать машину, - заметила миссис Адамс, глядя на пассажиров, которые, легкомысленно оставив дверцы своих каров открытыми, устремились на верхнюю палубу.
  - Но ключ от мотора я на всякий случай возьму с собой, - сказал мистер Адамс. - Ты должна помнить, Бекки, что осторожность - лучший друг путешественника.
  Мы поднялись наверх. Над машинным отделением было крытое помещение, с деревянными диванчиками, двумя механическими бильярдами, автоматом, выбрасывающим жевательную резинку, и маленьким ресторанчиком. На носу и на корме помещались палубы для прогулок, а с боков, над автомобилями, выдавались мостики с двумя спасательными шлюпками на концах. На корме трещал звездный флаг.
  Тут был старинный пароходный мир, с запахом водорослей и горячего машинного масла, со вкусом соли на губах, с облупившейся эмалью поручней, со свистками и паром, со свежим новороссийским ветром и севастопольскими чайками, которые с криком носились за кормой. Залив был так широк, что сначала мы не могли различить на горизонте другого берега. В этом месте ширина залива больше пяти миль. Казалось, что мы выходим в открытое море.
  - Я думаю, сэры, - сказал мистер Адамс, - что вы не собираетесь любоваться Золотыми воротами?
  Мы сказали, что именно собираемся.
  - И напрасно, сэры. Золотые ворота очень напоминают ваши московские Мясницкие ворота в том смысле, что их вовсе нет. А есть просто выход из залива в океан, который, кстати, с парома и не виден.
  - Но паром всю дорогу рекламировал вид на Золотые ворота.
  - Нет, серьезно, сэры, - сказал мистер Адамс, - вы слишком многого требуете от акционерного общества сан-францискских паромов. Нет, правда, вы получаете право ехать через залив, вы получаете приют для вашего кара, вы можете получить из автомата жевательную резинку. А вы еще хотите видеть Золотые ворота! Надо, мистеры, пожалеть хозяев парома. Если уже сейчас они еле существуют из-за конкуренции моста Сак-Матео, то что станется с ними через два года, когда будет закончена вот эта штука, только на одну борьбу с которой они истратили миллион долларов!
  И мистер Адамс показал рукою на сооружение, представлявшееся издали протянутыми через залив проводами.
  Так вот оно, всемирное чудо техники - знаменитый висячий мост! Чем ближе подходил к нему паром, тем грандиозней казался мост. Правее, совсем почти на горизонте, виднелись контуры второго строящегося моста через залив.
  "Импайр Стейт Билдинг", Ниагара, фордовский завод, Грэнд-кэньон, Боулдер-дам, секвойи и теперь висячие сан-францискские мосты, - все это были явления одного порядка. Американская природа и американская техника не только дополняли друг друга, чтобы, объединившись, поразить воображение человека, подавить его, - они давали очень выразительные и точные представления о размерах, размахе и богатстве страны, где все во что бы то ни стало должно быть самое высокое, самое широкое и самое дорогое в мире. Если уж блестящие дороги, то полтора миллиона километров! Если уж автомобили, то двадцать пять миллионов штук! Если уж дом, то сто два этажа! Если уж висячий мост, то с главным пролетом в полтора километра длиною.
  Теперь миссис Адамс могла спокойно кричать: "Смотрите! Смотрите!" Ее никто не останавливал. И она широко пользовалась своим правом. Паром проходил мимо поднимавшегося из воды решетчатого пилона. Он был широк и высок, как "Генерал Шерман". С высоты его наш паром казался, вероятно, таким маленьким, как человек на дне Грэнд-кэньона. Пилон до половины был выкрашен серебристой алюминиевой краской. Другая половина была еще покрыта суриком.
  Отсюда уже хорошо был виден Сан-Франциско, подымавшийся из воды, как маленький Нью-Йорк. Но он казался приятней Нью-Йорка. Веселый, белый город, спускающийся к заливу амфитеатром.
  - Вот, вот, сэры, - говорил мистер Адамс, - вы не знаете, что собою представляет этот залив! Серьезно. В нем могут свободно разместиться военные флоты всех держав мира. Да, да, да. Хорошо было бы собрать здесь все эти флоты и пустить их ко дну.
  Весело болтая, мы попеременно любовались то мостом, то городом.
  - Откуда вы, земляки? - раздался вдруг явно волжский бас.
  Мы оглянулись. Перед нами стоял матрос с парома, в суконной форменке, из-под которой виднелся одинаковый у всех моряков мира полосатый тельник. На черной ленте его синей фуражки выведено название парома: "Голден Гейт" ("Золотые ворота"). У него широкое красное лицо, седые виски и голубенькие глаза.
  - Неужели из России?
  - Из Москвы.
  - Ах ты боже мой! - воскликнул палубный матрос парома "Голден Гейт". - Неужели из Москвы! Да вы не думайте, я вам не враг. Ну как в России? Как в Москве? А в Сибири вы не бывали?
  И, не дожидаясь ответа ни на один из своих вопросов, он торопливо стал рассказывать о себе. Он, видно, давно томился желанием поговорить и теперь говорил, захлебываясь и поглядывая на приближающийся берег.
  - Ив Благовещенске не бывали? Жалко, мой родной городок. Черт меня знает! Сорвался в девятнадцатом году, во время Колчака. Не то чтоб бежал, а так... А впрочем, вернее - бежал... Фу, как вспомню! У меня на Амуре три брата плавают. Все вроде меня, пошире даже. Все трое капитаны, пароходами командуют. А ведь я, знаете, тоже был капитаном. У нас в семье все капитаны. Капитанская семья. И вот теперь... Эх, черт... - Простой матрос. И где? На пароме! Еще спасибо, что взяли...
  - Что ж это вы так? Ведь были бы сейчас капитаном.
  Раздался свисток. Паром быстро подходил к берегу.
  - Зато камфорт! - Он произнес на английский лад: "камфорт". - Имею камфорт!
  Мы так и не поняли - говорил он серьезно или горько иронизировал над своим паромным "камфортом".
  - Ну, счастливо оставаться! - крикнул он. - Бегу! Служба!
  Мы поторопились вниз и поспели как раз вовремя, потому что с парома опускали сходни и все автомобили, кроме нашего, уже нетерпеливо фыркали.
  - Скорей давай ключ от мотора! - крикнула мужу миссис Адамс.
  По быстроте, с которой мистер Адамс стал рыться в карманах, мы поняли, что сейчас произойдет катастрофа. Не найдя ключа в жилетке, он торопливо принялся за пиджак.
  - Ну что же ты! - подгоняла миссис Адамс
  Первые машины уже съезжали на берег.
  - Сейчас, Бекки, сейчас!..
  Сзади раздался нетерпеливый сигнал.
  - Ты потерял ключ! - сказала миссис Адамс.
  - Ак, Бекки, Бекки, - бормотал мистер Адамс, копаясь в карманах и поднося к глазам какие-то слежавшиеся бумажки, - не говори так - "ты потерял ключ".
  А вокруг стон стоял от автомобильных сигналов. Гудели машины позади нас и машины, поджидавшие своей очереди на берегу. К нам подбежала группа матросов.
  - Живей, живей! - кричали они.
  Оглушенный криками, мистер Адамс вместо планомерных поисков стал делать совершенно непонятные движения, - он протер очки и заглянул под автомобиль, потом посмотрел на пол, поочередно поднял обе ноги, потом сделал попытку побежать на верхнюю палубу.
  Но ждать дольше было просто невозможно. Лихие матросы, среди которых мы заметили нашего амурского капитана, живо усадили нас в машину и с криком, очень похожим на "вира", принялись толкать ее к пристани.
  - Ай'м вери, вери сори! - бормотал мастер Адамс, раскланиваясь в обе стороны, как президент. - Ай'м терибли сори! Я ужасно сожалею!
  Под непрерывные звонки парома, гудки автомобилей и обидный смех шоферов матросы выкатили нас на булыжную пристань и, виляя задами, побежали обратно на паром. А мистер Адамс остался лицом к лицу со своей разгневанной супругой.
  - Ай'м терибли сори! - продолжал бормотать мистер Адамс, отвешивая поклоны.
  - Ну! - воскликнула миссис Адамс. - Мы долго еще будем стоять здесь на пристани?

Другие авторы
  • Горький Максим
  • Диккенс Чарльз
  • Огарев Николай Платонович
  • Билибин Виктор Викторович
  • Богословский Михаил Михаилович
  • Красовский Александр Иванович
  • Кронеберг Андрей Иванович
  • Тучков Сергей Алексеевич
  • Франковский Адриан Антонович
  • Горчаков Дмитрий Петрович
  • Другие произведения
  • Глаголь Сергей - Пути Художественного театра
  • Белинский Виссарион Григорьевич - О критике и литературных мнениях "Московского наблюдателя"
  • Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич - Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола
  • По Эдгар Аллан - Маска Красной смерти
  • Замятин Евгений Иванович - Дракон
  • Потапенко Игнатий Николаевич - Несколько лет с А. П. Чеховым
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Кубарем по заграницам
  • Щеголев Павел Елисеевич - Встречи с Толстым
  • Ильф Илья, Петров Евгений - Тоня
  • По Эдгар Аллан - Философия обстановки
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 192 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа