Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Одноэтажная Америка, Страница 11

Ильф Илья, Петров Евгений - Одноэтажная Америка


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

только прочной, широкой, удобной и безопасной при дожде, но еще добились и того, чтобы каждый ее поворот заставлял путешественника любоваться все новыми и новыми видами, десятком различных ракурсов одного и того же пейзажа.
  - Нет, серьезно, сэры, - говорил мистер Адамс, поминутно высовываясь из машины, - вы не хотите понять, что такое американский сервис. Это - высшая степень умения обслужить. Вам не надо карабкаться по скалам в поисках удобной точки для наблюдения. Вы все можете увидеть, сидя в машине. А поэтому покупайте автомобили, покупайте газолин, покупайте масло!
  Мы привыкли к пустыням, полюбили их и новую пустыню, открывавшуюся нам с довольно большой высоты, встретили как старого друга. Здесь начиналась резервация (заповедник) кочевого индейского племени наваго, или, как его называют, навайо. Это одно из самых больших индейских племен. В нем шестьдесят тысяч человек. Еще пять лет тому назад край этот был совершенно недоступным, и только недавно, с появлением новой дороги, сюда понемногу стали проникать туристы.
  Наваго ненавидят и презирают "бледнолицых братьев", которые уничтожали их несколько столетий, перегоняли все в худшие и худшие места и в конце концов загнали в бесплодную пустыню. Эта ненависть сквозит в каждом взгляде индейца. Индеец будет привязывать новорожденного младенца к маленькой доске и класть его прямо на грязный земляной пол вигвама, но не станет брать у белого человека его культуры.
  Индейцы почти совершенно не смешиваются с белыми. Это многовековое упорное сопротивление индейцев - вероятно, одно из самых замечательных явлений в истории человечества.
  Правительства, которые уничтожали индейцев, пытаются теперь сохранить их небольшое потомство. Во главе индейского департамента в Вашингтоне поставлен либеральный джентльмен. Устроены так называемые индейские резервации, где белым разрешается торговать с индейцами только под контролем государства. Предварительно прогнав индейцев с плодородных земель, за ними закрепили сейчас несколько жалких кусочков пустыни, и это считается большим благодеянием. Открыты музеи индейского искусства. У индейцев покупают за грош их рисунки, ковры, раскрашенные глиняные миски и серебряные браслеты. Построили несколько превосходно оборудованных школ для индейских детей. Американцы даже немножко гордятся своими индейцами. Так гордится директор зоопарка редким экземпляром старого льва. Гордый зверь очень стар и уже не опасен, когти его притупились, зубы выпали. Но шкура его прекрасна.
  Устраивая резервации, школы и музеи, забывают, что в основе развития народа лежит родной язык. В индейских школах преподают только белые и только на английском языке. Индейской же письменности не существует вовсе.
  Правда, каждое индейское племя говорит на своем особом языке, но это не препятствие. Была бы охота. И многие американские ученые, знатоки индейской культуры, в короткий срок создали бы письменность, хотя бы для нескольких важнейших племен.
  К полудню мы приехали в поселок Камерон. Здесь было несколько домиков - почта, торговый пункт, где индейцам продают товары, маленькая, но превосходно оборудованная гостиница с ресторанчиком, кэмп и два глиняных индейских вигвама.
  Мы вошли в один из них. Отца семейства не было дома. На полу сидела красавица индеанка, похожая на цыганку (обычно индейцы мужчины красивее женщин). Ее окружал целый выводок детишек. Самый маленький, грудной, был привязан к дощечке, которая лежала на земле. Самому большому было лет семь. Дети были грязные, но очень красивые, как мать.
  - Бекки! Бекки! - взволнованно крикнул мистер Адамс. - Скорей иди сюда! Здесь маленькие дети!
  Адамсы очень соскучились по своей беби и никогда не пропускали ни одного младенца, чтобы не взять его на руки, не приласкать, не подарить ему конфетку. Дети очень благоволили к мистеру Адамсу, охотно шли к нему на руки, лепетали что-то об овечках и лошадках; мамаши, польщенные вниманием, смотрели на мистера Адамса благодарным взглядом и отпускали ему на прощание такое нежное "гуд бай", как будто он был не случайно встретившимся путешественником, а добрым дедушкой, приехавшим из Канзаса, чтобы навестить своих горячо любимых внучат. В общем, супруги Адамс получали от таких встреч большое удовольствие.
  - Где, где дети? - воскликнула миссис Адамс, поспешно доставая из сумочки шоколадку и нагибаясь, чтобы войти в низенькую дверь вигвама.
  - Ну, юные джентльмены, - бодро сказал мистер Адамс, - кто из вас хочет получить шоколадку первым?
  Малыши испуганно заревели. Красавица мать растерянно пыталась их успокоить. Только старший, семилетний, которому, видно, тоже очень хотелось зареветь, пересилил себя, сжал грязные кулачки и посмотрел на нас с такой яростью, что мы тотчас же ушли.
  - Вот, вот, сэры, - сконфуженно сказал мистер Адамс, - индейцы с самых малых лет воспитывают в детях ненависть к белым. О, но! Да, да, да. Индейцы наваго - умные люди. За что бы им, в самом деле, любить белых!
  Когда мы выходили, к вигваму подъехал старинный заржавленный автомобиль (такого древнего экземпляра мы не видели даже в Техасе), и из него вышел отец семейства.
  - How do you do, sir, - сказал мистер Адамс, затевая разговор.
  Индеец не ответил. Он показал нам свои губы и сделал рукой отрицательный жест. Он не хотел разговаривать с белыми людьми. Проходя к своему вигваму с охапкой сухого бурьяна, он даже не посмотрел в нашу сторона. Мы интересовали его не больше, чем пыль пустыни. Его величественной походке и непроницаемости его лица мог бы позавидовать старый английский дипломат.
  Как отчетливо мы представили себе в ту минуту лицемерие всех этих индейских департаментов, школ, музеев, резерваций, всей этой суетливой благотворительности старого грешника, неумело замаливающего грехи прошлого.
  Когда мы выезжали из Камерона, нас предупредили, что теперь долго не будет жилья.
  Прекрасная дорога давала возможность развить очень большую скорость. Мы мчались по пустыне часов пять, не встретив ни души. Только однажды появилась белая лошадь. Она уверенно шла куда-то, одна, без провожатого. Да еще немного подальше был детур миль на десять. Здесь несколько шоссейных рабочих на дорожных машинах заканчивали последний участок пути.
  По обе стороны дороги лежала окрашенная пустыня. Мы гнались за солнцем, медленно опускавшимся в Тихий океан, куда-то в Японию, которая с американской точки зрения является страной заходящего солнца. Мы пересекали территорию наваго. Но где были эти шестьдесят тысяч нищих и гордых людей - этого мы не знали. Они были где-то вокруг со своими стадами, кострами и вигвамами. Несколько раз в течение дня на горизонте вырисовывалась фигура всадника, появлялся клуб пыли и быстро исчезал.
  Если и раньше пустыня казалась нам разнообразной, то сейчас она изменялась чуть ли не каждую минуту. Сперва шли ровные, как бы засыпанные какао холмики, формой своей напоминавшие вигвамы (так вот откуда индейцы заимствовали свою архитектуру!). Потом началось нагромождение гладких и круглых, на вид мягких, как подушки, и даже как подушки морщинистых у края, темно-серых возвышенностей. Затем мы оказались на дне небольшого кэньона. Тут пошла такая архитектура, такие мавзолеи, бастионы и замки, что мы совершенно перестали говорить и, высунувшись из окон, следили за проносящимся мимо нас каменным видением тысячелетий. Солнце зашло, пустыня стала розовой. Все это кончилось целым храмом на скале, окруженным ровными террасами. Дорога повернула к этому храму. Под ним протекала река Литтл Колорадо. Через нее был перекинут новый висячий мост. Тут кончалась резервация наваго. Сразу стало темно и холодно. Иссяк бензин. Захотелось есть. Но не успел мистер Адамс высказать мысль о том, что теперь все пропало и нам придется ночевать в пустыне, как сейчас же за мостом сверкнул огонек, и мы подъехали к домику. Возле домика мы со вздохом облегчения заметили газолиновую станцию. Кроме этих двух сооружений, которые стояли прямо в пустыне, даже не обнесенные заборами, не было ничего. Домик представлял собою то, что по-русски и по-испански называется "ранчо", а по-английски - "рэнч". И вот здесь, в пустыне, где на двести миль в окружности нет ни одного оседлого жилья, мы нашли: превосходные постели, электрическое освещение, паровое отопление, горячую и холодную воду, - нашли такую же обстановку, какую можно найти в любом домике Нью-Йорка, Чикаго или Галлопа. В столовой перед нами поставили помидорный сок в стопочках и дали "стейк" с костью в виде буквы Т, такой же красивый и невкусный, как в Чикаго, Нью-Йорке или Галлопе, и взяли с нас за все это почти столько же, сколько это стоит в Галлопе, Чикаго или Нью-Йорке, хотя, пользуясь безвыходным положением путешественников, могли взять сколько угодно.
  Это зрелище американского standard of life (уровня жизни) было не менее величественным, чем окрашенная пустыня. Если вы спросите, что можно назвать главной особенностью Соединенных Штатов Америки, мы можем ответить: вот этот домик в пустыне. В этом домике заключена вся американская жизнь: полный комфорт в пустыне рядом с нищими шалашами индейцев. Совсем как в Чикаго, где рядом с Мичиган-авеню помещается свалка. Куда бы вы ни ушли, путешественник, на Север, на Юг или на Запад, в Нью-Йорк, в Нью-Орлеан или Нью-Джерси, - вы всюду увидите комфорт и бедность, нищету и богатство, которые, как две неразлучные сестры, стоят, взявшись за руки, у всех дорог и у всех мостов великой страны.
  На парапете крыльца лежало пионерское ярмо, по бокам от него были расставлены несколько чурбанчиков окаменевшего дерева. На крыльце нас встретил седоватый ковбой, хозяин домика и газолиновой станции. Он приехал в пустыню из Техаса двадцать лет тому назад. В те времена любой гражданин Соединенных Штатов мог бесплатно получить в пустыне шестьсот акров земли и заняться скотоводством. Нужно было лишь вложить в эту землю двести долларов. Ковбой был тогда еще молодым человеком. Он завел скот, построил домик, женился. Еще пять лет тому назад от домика было двести миль до ближайшей дороги, можно было ездить только верхом. Но вот недавно провели дорогу, начали появляться туристы, ковбой выстроил газолиновую станцию, а из своего домика сделал гостиницу. В его бревенчатом холле горит большой камин, на стенах висят оленьи головы, индейские ковры и шкура леопарда, стоят несколько кресел-качалок и переносных ламп с картонными абажурами (точь-в-точь такие же стояли в номере нашего нью-йоркского отеля). Есть пианино и радио, которое беспрерывно играет или сообщает новости. Жена и дочка стряпают и подают. Сам ковбой, типичный американский муж и отец, с добродушной, немного задумчивой улыбкой помогает им по хозяйству, подкладывает в камин поленья и торгует газолином. Но уже видны элементы будущего большого отеля. Уже есть столик со специальным отделением для конвертов и бумаги. Покуда там еще лежат обыкновенные конверты, но скоро, наверно, на них появится виньетка с изображением отельного фасада, индейского профиля и красиво выведенного названия: "Отель Пустыня" или "Отель Наваго-бридж", уже выставлены для продажи индейские ковры и безделушки. Среди этих ковров есть два, которые хозяин не хочет продавать, хотя ему уже один раз давали по Двести пятьдесят долларов за каждый.
  - Но, сэр, - сказал мистер Адамс, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, - вы должны рассказать нам, чем замечательны эти ковры.
  Старый ковбой оказался прекрасным собеседником.
  - Уэлл, - сказал он медленно, - это религиозные индейские ковры, или, как индейцы называют, платья. Они достались мне давно от одного индейца. Видите, джентльмены, у наваго есть поверье, что если кто-нибудь заболеет, больного нужно закутать в эти платья. Поэтому они всегда приходят за ними ко мне. Я им, конечно, никогда не отказываю. В то время как больной лежит, закутанный в ковры, племя танцует особый танец, посвященный его выздоровлению. Иногда танцует несколько дней подряд. Я очень люблю и уважаю наваго. Мне было бы очень неприятно продать ковры и лишить их такого целебного средства.
  Хозяин поднялся, подошел, постукивая высокими каблучками своих ковбойских сапог, к камину и подложил большое полено. Потом вернулся и продолжал:
  - Наваго действительно замечательный народ. Они безукоризненно честны. У них совершенно не бывает преступлений. Мне кажется, они даже не знают, что такое преступление. За двадцать лет я научился их так уважать, как никогда не уважал ни одного белого человека. И мне их очень жалко. У них здорово умирают дети. Ведь они не хотят никакой помощи от белых. Белому влиянию они не поддаются, не пускают белых в свои вигвамы. У меня с наваго хорошие отношения, но хотя я двадцать лет живу с ними - я чужой для них человек. А народ замечательный, уж такой честный народ, что и представить трудно.
  Старый ковбой рассказал нам историю об одном индейце из племени наваго, который решил вдруг заняться торговлей.
  - У индейца каким-то образом оказался небывалый капитал - двести долларов. То ли он продал скот, то ли нашел на своем участке немножко нефти, только деньги у него появились. И он решил торговать. Он отправился из пустыни в ближайший городок, закупил на двести долларов разных товаров и привез их в свое родное кочевье. Представьте себе индейца, занимающегося коммерцией! Ведь это был первый такой случай в истории племени наваго. Торговля пошла довольно живо. Но вот я заметил, что мой друг-индеец стал торговать несколько странным способом. Меня это так поразило, что я сперва подумал даже, что он сошел с ума. Он, видите ли, продавал свои товары ровно за такую же цену, какую заплатил за них сам. Ну, тут я принялся втолковывать другу, что так торговать нельзя, что он разорится, что товары надо продавать дороже их цены.
  - То есть как это дороже? - спросил меня индеец.
  - Очень просто, - ответил я, - ты, скажем, купил вещь за доллар, а должен продать ее за доллар двадцать.
  - Как же я продам ее за доллар двадцать, если она стоит только доллар? - спрашивает меня этот коммерсант.
  - В том-то и заключается торговля, - говорю я, - купить дешевле, а продать дороже.
  Ну, тут мой индеец страшно рассердился.
  - Это обман, - сказал он, - купить за доллар, а продать за доллар двадцать. Ты советуешь мне обманывать людей.
  Тогда я ему говорю:
  - Это вовсе не обман. Ты просто должен заработать. Понимаешь - заработать.
  Но с моим другом-индейцем сделалось что-то странное. Он перестал вдруг понимать самые обыкновенные вещи.
  - Как это - заработать? - спросил он.
  - Ну, оправдать свои расходы.
  - У меня не было никаких расходов.
  - Но ты все-таки ездил в город, покупал, привозил, работал!
  - Какая же это работа! - сказал мне индеец. - Покупать, привозить. Это не работа. Нет, что-то ты мне не то советуешь!
  Убедить его не было никакой возможности. Как я ни старался - ничего не вышло. Он был упрям как бык и твердил все время одно: "Ты мне советуешь нечестное дело". Я ему говорю: "Это торговля", а он мне говорит: "Значит, торговля - нечестное дело". И, представьте себе, он продолжал торговать так же, как и начал, а вскоре и совсем бросил это занятие. И закрылось единственное у племени наваго коммерческое предприятие с индейским капиталом.
  ...Мы вспомнили об этом индейце месяц спустя, когда сидели в сенате Соединенных Штатов Америки во время допроса Джона Пирпонта Моргана-младшего сенатской комиссией. Мы еще вернемся к этому эпизоду в конце книги.
  Комиссия занималась вопросом о роли Моргана в вовлечении Соединенных Штатов Америки в мировую войну.
  - Скажите, - спросил сенатор Най, - ведь вы знали, что, экспортируя в Европу деньги, вы поддерживаете войну?
  - Да. Знал.
  - Почему же вы это делали?
  - Как почему? - удивился громадный старик, приподнявшись на своем стуле. - Да ведь это бизнес! Торговля! Они покупали деньги, я их продавал.
  ...Жена позвала нашего хозяина в столовую, помочь ей накрывать на стол. Вскоре позвали и нас.
  Когда мы обедали, в комнату вошел высокий человек в сапогах и ярко-красной суконной рубахе, опоясанной лентой револьверных патронов. У него были рыжеватые волосы с сильной проседью, роговые очки и ослепительная улыбка. Его сопровождала женщина. Они поздоровались с хозяевами и уселись за соседний столик. Человек в красной рубахе услышал, что мы говорим между собою на каком-то иностранном языке, и громко сказал женщине, которая пришла вместе с ним:
  - Ну, жена, это, наверно, французы. Наконец-то ты имеешь случай поговорить по-французски.
  - Я не знаю французского языка, - ответила жена.
  - Как ты не знаешь! Вот тебе раз! Мы с тобой женаты пятнадцать лет, и в течение этого времени ты каждый день твердила мне, что родилась в двух часах езды от Парижа.
  - Я и родилась в двух часах езды от Парижа.
  - Ну, так поговори с людьми по-французски.
  - Да говорю тебе, что не знаю французского языка. Я родилась в Лондоне, а Лондон действительно в двух часах езды от Парижа, если лететь на самолете.
  Человек в красной рубахе шумно захохотал. Видно, эта семейная шутка повторялась каждый раз, когда супруги встречались с иностранцами.
  Почва для выступления мистера Адамса была подготовлена, и он не замедлил выступить.
  - Я вижу, сэр, что вы веселый человек, - сказал мистер Адамс, делая вежливый шажок вперед.
  - Шурли! - воскликнул человек в красной рубахе.
  И он в свою очередь сделал шаг по направлению к мистеру Адамсу.
  В глазах обоих светилось такое неутолимое, сумасшедшее желание поговорить, что нам стало ясно - они должны были встретиться сегодня в пустыне, они не могли не встретиться. С такой неестественной быстротой вспыхивает лишь любовь с первого взгляда.
  - How do you do, sir! - сказал мистер Адамс, делая еще один шаг вперед.
  - How do you do! - сказал человек в красной рубахе и тоже сделал шаг. - Вы из Нью-Йорка? - спросил он.
  - Шурли! - взвизгнул мистер Адамс. - А вы живете здесь?
  - Шурли! - зарычал незнакомец.
  Через секунду они со страшной силой уже хлопали друг друга по спинам, причем низенький Адамс хлопал своего нового друга почти что по талии, а высокий друг хлопал мистера Адамса почти что по затылку.
  У мистера Адамса был необыкновенный нюх на новые знакомства. Человек в красной рубахе оказался одним из самых интересных людей, каких мы встречали в Соединенных Штатах Америки.
  - Это единственный белый человек, - сказал о нем наш хозяин-ковбой, - которого индейцы приняли как своего. Он живет с индейцами и иногда приезжает ко мне в гости.
  Биография этого человека необычайна.
  По окончании колледжа он сделался миссионером, женился и отправился к месту своей новой службы - в пустыню, к индейцам наваго, чтобы обращать их в христианство. Однако новый миссионер скоро понял, что индейцы не хотят христианства. Все его попытки разбивались об упорное сопротивление индейцев, которые не только не хотели принимать новую веру, но и вообще не желали иметь никакого дела с белыми людьми. Ему приходилось очень трудно, но индейцы ему понравились. Через год он отправился к своему начальству и заявил, что отказывается обращать индейцев в христианство.
  - Я вижу свой христианский долг в том, чтобы помогать людям, - сказал он, - вне зависимости от того, какую религию они исповедуют. Я хорошо все продумал. Если вы хотите, я останусь жить в пустыне с индейцами, но предупреждаю - я не буду делать ни малейшей попытки обратить их в христианство. Иначе я никогда не стану своим человеком у индейцев. Я просто буду помогать им чем могу, буду звать для них докторов, буду объяснять, как надо ухаживать за детьми, давать житейские советы. До сих пор еще не было случая, чтобы наваго приняли белого человека. Но если мне это удастся, тогда мы можем подумать и об обращении их в христианство.
  Церковной администрации такие речи показались слишком радикальными.
  - Вы должны действовать как все миссионеры, - сказали ему.
  Он отказался.
  Тогда его уволили со службы. И чудак остался со своими опасными идеями, с женой и без копейки денег.
  Он снова поехал в пустыню. На этот раз с твердой решимостью никогда оттуда не возвращаться. Это было восемнадцать лет тому назад. Он поселился в кочевье наваго и стал вести жизнь индейца. Денег у него не было. Он, так же как индейцы, занимался охотой и скотоводством. Проходили годы. Индейцы привыкли к странному веселому и храброму человеку в очках. Постепенно ему стали доверять, он становился своим человеком. Иногда он ездил в город, устраивал подписку для индейских детей, уговаривал индейцев лечиться у докторов и не привязывать новорожденных к дощечке. Он в совершенстве овладел языком наваго и очень полюбил индейцев. Он все никак не мог собраться начать пропаганду христианства. "С этим я еще успею", - думал он. А еще через некоторое время и совсем бросил думать о христианстве. Оглянувшись назад, он понял, что прошла большая и, по всей вероятности, лучшая часть его жизни и что прошла она хорошо. Он был счастлив.
  - Я хотел сделать индейцев христианами, - сказал нам человек в красной рубахе, опоясанной лентой револьверных патронов, - но получилось совсем не так, как я ожидал: они сделали меня индейцем. Да! Теперь я самый настоящий индеец. Хотите, я сниму с вас скальп?
  И, громко хохоча, он сделал вид, что хочет снять скальп с мистера Адамса.
  Потом он сел и, все еще продолжая улыбаться, задумчиво добавил:
  - Я не знаю более честных, благородных и чистых людей, чем индейцы. Они научили меня - любить солнце, луну, пустыню, научили понимать природу. Я не представляю себе, как мог бы жить сейчас вдали от индейцев.
  - Сэр! - сказал вдруг мистер Адамс. - Вы хороший человек!
  Он вынул платок и вытер глаза, не снимая очков. На следующий день мы поднялись в шесть часов. Начинало светать, но солнце еще не взошло. Было холодно, как в эту пору в Москве. Мы дрожали в своих демисезонных пальто. Песок был покрыт инеем. Пустыня казалась сумрачной и не такой красивой, как вчера. Мы сбегали к мосту, чтобы еще раз посмотреть на речку Литтл Колорадо. Над нами снова была скала в виде храма, окруженного террасами. На этот раз и она показалась нам не такой волшебной, как вчера. Когда мы, согреваясь на ходу, бежали обратно к домику, взошло солнце. Пустыня сразу же осветилась и стала красивой. Через полчаса мы уже сняли пальто, а еще через полчаса стало просто жарко.
  Перед тем как отправиться в дальний путь (до Боулдер-дам надо было проехать триста миль), мы остановились у газолиновой станции. Там мы увидели миссионера в красной рубахе. Он заменял ковбоя, который был занят по хозяйству. Они с Адамсом снова принялись хлопать друг друга по спинам.
  - Ай эм болшевик! - крикнул бывший миссионер на прощание, показывая на свою красную рубаху и хохоча во все горло. - Гуд бай!
  - Гуд бай, сэр! - крикнул мистер Адамс в ответ.
  Дорога шла в гору. И, оглядываясь назад, на пустыню наваго, мы долго еще видели маленький домик, и мост, и газолиновую станцию, рядом с которой виднелась красная рубашка миссионера-индейца.
  В последний раз мы смотрели на пустыню наваго, удивляясь тому, как в центре Соединенных Штатов, между Нью-Йорком и Лос-Анжелосом, между Чикаго и Нью-Орлеаном, окруженные со всех сторон электростанциями, нефтяными вышками, железными дорогами, миллионами автомобилей, тысячами банков, бирж и церквей, оглушаемые треском джазбандов, кинофильмов и гангстерских пулеметов, - умудрились люди сохранить в полной неприкосновенности свой уклад жизни.
   Глава двадцать восьмая. ЮНЫЙ БАПТИСТ
  Подъем среди желтых скал продолжался часа полтора. Давно уже скрылись маленький домик ковбоя, газолиновая станция и мост через речку Литтл Колорадо, а пустыня индейцев наваго все еще лежала позади внизу, последний бесплодный приют чистокровных, стопроцентных американцев, вся беда которых заключается в том, что у них красная кожа и что они способны не к торговле, а к рисованию и к воинственным, но безопасным танцам.
  Еще два-три поворота, и пустыня исчезла Внезапно мы попали в чудный курортный Тироль, в Швейцарию, на Кавказ. Это было возвращение междупланетных путешественников с Марса на Землю, в один из ее красивейших уголков - в девственный лес Канаб. На дороге лежал чистый пушистый снег. По сторонам возвышались ровные большие сосны. Сверкало декабрьское солнце.
  В Америке бывают такие метаморфозы.
  Чудесное видение скоро кончилось. Дорога пошла вниз, и мы въехали в штат Юта, о чем извещал небольшой плакат. Тут снова была пустыня, но уже бо- лее теплая. Проехали небольшой поселок. Вокруг домиков росли деревья и было несколько газолиновых станций. Прошли две белых женщины. Одна из них везла в коляске младенца, цивилизованного младенца, родители которого знают, что такое радио, механический бильярд и витамины. Это уже не индейский младенец, прикованный к дощечке.
  - Вы знаете, сэры, что в штате Юта живут мормоны? - спросил мистер Адамс.
  Мы снова принялись жалеть, что не заехали в город Соленого озера и так и уедем из Америки, не увидев мормонов.
  - Нет, серьезно, сэры, нельзя так рассуждать, - сказал мистер Адамс, - из города Соленого озера мы ни за что не пробрались бы в Калифорнию, так как в это время года перевалы уже наверно обледенели. О, но! Я прошу вас вспомнить Скалистые горы!
  - Хич-хайкер! - крикнула вдруг миссис Адамс
  Мы увидели человека, который стоял у дороги с чемоданчиком в ногах.
  - Возьмем? - спросил мистер Адамс.
  Мы некоторое время вглядывались в хич-хайкера, оценивая его. На нем был ярко-желтый брезентовый пыльник. На вид хич-хайкеру было лет двадцать.
  - Стоит ли? Уж слишком у него скучный оптимистический пыльник.
  - А вдруг он мормон! - сказал мистер Адамс.
  Это решило дело.
  - Возьмем!
  Хич-хайкер, к сожалению, оказался не мормоном, а обыкновенным, весьма верующим баптистом.
  Мальчик был хороший. Он снял свой пыльник и оказался в сером пиджаке и рабочих вельветовых штанах цвета ржавчины. У него было смуглое прыщавое лицо с небольшими черными бачками. Его история - это обыкновенная история американского молодого человека. Сын небогатого фермера из Небраски. Конечно, окончил гай-скул. Конечно, ездил в Аризону, чтобы найти работу и скопить денег на поступление в колледж. Конечно, работы не нашел. Сейчас согласен заняться чем угодно. У него хорошие руки. Работать он умеет. Хочет попытать счастья в Калифорнии. Если и там ничего не выйдет, придется вернуться к отцу и провести скучную фермерскую зиму. Что ж! Станет охотиться на диких кошек и койотов. А весной будет видно. Вернее - ничего не будет видно. Дела плохи. Колледж недосягаем. А на поправку дел нет никаких надежд. Так и все молодые люди его возраста, наш хич-хайкер оказался совершенно лишенным чувства любопытства и за всю дорогу ни о чем нас не спрашивал. Но зато охотно говорил о себе и отвечал на вопросы.
  Когда его спросили, что он знает о Москве, он ответил:
  - Там делали пятилетний план.
  - А что это такое - пятилетний план?
  - Это когда все работают и им за это дают кушать три раза в день.
  - Ну, хорошо, сэр, - сказал мистер Адамс, - допустим, что это так. А что вы еще слышали?
  - Я слышал, что пятилетний план был удачный и теперь там делают второй пятилетний план.
  - Ну, а что представляет собою второй пятилетний план?
  - Я не знаю, - ответил молодой человек. - Я слышал, что там все имеют работу и помогают друг другу. Но все равно, скоро будет война и сейчас же после войны второе пришествие Христа на землю. И русских ждет гибель, так как они безбожники. Без веры в бога никто не спасется от адских мук. Так говорит библия.
  - А кто вам сказал, что скоро будет второе пришествие?
  - Это говорил наш пастор.
  - И скоро?
  - Очень скоро, - совершенно серьезно ответил молодой баптист, - года через два-три.
  - Отлично, сэр! - воскликнул мистер Адамс. - Предположим, что это так. Вы только что сказали, что русские помогают друг другу и что у них все работают. Значит, они хорошие люди?
  - Да, - ответил баптист подумав.
  - Прекрасно, сэр! Они не эксплуатируют один другого и любят друг друга. С вашей точки зрения, они организовали царство божие на земле. Но они не верят в бога. Как быть? Ну, ну, сэр! Ответьте мне на этот вопрос!
  - Раз они не верят в бога, они не войдут в рай, - сказал баптист твердым голосом, - они погибнут.
  - Но ведь они хорошие люди. Вы сами сказали.
  - Все равно. Да, они делают хорошее дело. Это нам и пастор говорил, потому что, понимаете, пастор - справедливый человек. Но в библии сказано, что хороших дел мало. Нужна вера. Так что им суждено погибнуть.
  - Нет, серьезно, сэр, - настаивал мистер Адамс, - вы умный молодой человек и окончили гай-скул. Неужели Христос, вторично придя на землю, покарает сто семьдесят миллионов прекрасных русских парней, которые добились того, что у них нет голодных и безработных, что все сыты и счастливы? Да, да, да, сэр! Вы только подумайте! Сто семьдесят миллионов человек, людей труда, хороших, честных. Неужели бог окажется таким жестоким и не пустит их в рай?
  Наш хич-хайкер тяжело задумался. Ему было явно жалко хороших русских парней. Он долго колебался, прежде чем ответить.
  Но даже эта поразительная, ужасающая и трогательная картина встречи ста семидесяти миллионов советских атеистов с маленьким баптистским богом не смогла переубедить нашего спутника.
  - Видите, - сказал он, запинаясь, - так сказано в библии. А ее нужно либо принимать целиком, либо...
  - Ну, ну, сэр, либо... - воскликнул мистер Адамс в полном восторге.
  - Без веры в бога никто не спасется, - пробормотал наш спутник.
  - Смотрите! Смотрите! - крикнула миссис Адамс.
  Мы въезжали в Зайон-кэньон (Сионский кэньон), и разговор с юным баптистом прекратился.
  В контрольной будочке никого не было. Мы остановили машину и дали несколько гудков, но никто не пришел.
  - Обратите внимание, сэры, - сказал мистер Адамс, - с нас не хотят брать долларов. Да, да, да, мы увидим Зайон-кэньон бесплатно.
  Некоторое время мы ехали между тесных красных скал, из которых в разные стороны торчали сосны и какие-то корни. Ущелье расширялось. Некоторые скалы были прорезаны длиннейшими прямыми трещинами, некоторые - исчерчены, как арифметическая бумага.
  - Хотите, сэры, - сказал мистер Адамс, - я продам вам прекрасное литературное сравнение? Сколько дадите? Ничего не дадите? Хотите даром? Ну, хорошо: ветер писал на этих скалах свою историю. Подойдет? Запишите в свои книжечки. Нет, серьезно, я считаю, что обогатил этим русскую литературу.
  Мы сделали несколько поворотов. Ущелье расширялось еще больше. Еще вчера нам казалось, что на свете не может быть ничего более величественного, чем Грэнд-кэньон. Но прошел всего лишь один день, и мы увидели нечто если я не такое громадное, то неизмеримо более сложное и фантастическое. На Грэнд-кэньон мы смотрели сверху. Зайон-кэньон мы проезжали по дну или по выступам стен, в которых была пробита дорога. Грэнд-кэньон представлялся нам формой гор, горами наоборот. Здесь мы видели стены кэньона, которые представлялись нам горами в обыкновенном понимании этого слова. Тот пейзаж казался нам холодным пейзажем чужой планеты. Здесь не было и не может быть никаких сравнений. Мы попали в волшебное царство детских снов и видений. На дороге, по которой мы ехали, лежала тень, а нависшие сверху толстые скалы были освещены солнцем. Мы проехали медно-красную выемку и очутились в новом огромном ущелье. Очень высоко, на фоне неба, виднелись красные башни, карусели, пирамиды, морды животных. Над дорогой и под ней косо росли сосны. Вниз сползали высохшие русла речек. Далеко на освещенной солнцем скале блеснул замерзший ручеек, как аккуратно приклеенная полоска жести.
  Мы въехали в туннель. Некоторое время мы подвигались в полной темноте. Потом впереди показался свет. В стене туннеля была прорублена широкая арка, которая выходила на терраску с каменными перилами. Мы вышли из машины. Дверца хлопнула, как пушка. Всюду были скалы. Виднелся маленький кусочек неба. Внизу стояло тихое болотце воды. В такой торжественной обстановке человек либо молчит, либо начинает делать ужасные глупости. Мы вдруг, ни с того ни с сего, стали издавать пронзительные крики, чтобы узнать, есть ли здесь эхо. Оказалось, что эхо есть.
  В туннеле, который протянулся на полтора километра, был прорублен специально для обозрения кэньона и стоил больше миллиона долларов, строители устроили еще несколько окон. И из каждого окна открывался новый вид. Очень далеко внизу светились асфальтовые петли дороги, по которой бесшумно катились маленькие автомобили. Почти все скалы и резкая тень от них обязательно что-нибудь или кого-нибудь напоминали - кошачью голову, когти, тень от паровоза. Венцом всего была колоссальная фигура индейца, высеченная природой в скале, - индеец со спокойным строгим лицом и с какой-то коробочкой на голове, все-таки напоминающей перо.
  Мы выехали из туннеля и через пять минут уже спускались по тем петлям дороги, на которые только что смотрели из окна. На шоссе валялись желтые опавшие листья. Попалось несколько лужиц, покрытых тонким льдом. Тень противоположной стены коснулась ноги индейца. Была полная, беспредельная тишина. Мы ехали на самой малой скорости, выключив мотор. Мы спускались вниз тихо и торжественно, как парящая птица.
  Появилось деревцо с желтенькими цыплячьими листьями, за ним другое - с зелеными листьями. Мы попали в лето.
  Сегодня в один день, вернее даже за несколько часов, перед нами прошли все четыре времени года.
  Перед тем как покинуть Зайон-кэньон, мы заехали в знаменитую расселину между скалами, которую обожествляли индейцы и которая называется "Храм Синоуава". Посредине расселины на огромном цоколе сидел пузатый, безобразный бог. Мы долго смотрели на него, прежде чем поняли, что это сделано не людьми, а природой. Вокруг монумента шумела быстрая речка, ворочая камушки.
  Мы уже не удивлялись тому, что природа предвосхитила индейскую архитектуру, индейские рисунки и даже самого индейца. Такие выводы, напрашивающиеся после пустыни наваго, показались после Зайон-кэньона слишком бедными и нерешительными. Здесь было ясно, что все искусство - и египетское, и греческое, и китайское, и готика, и стиль Империи, и даже голый формализм - все это уже когда-то было, было миллионы лет тому назад гениально придумано природой.
  - Будем веселиться, сэры, - сказал мистер Адамс, когда мы, узнав дорогу на Лас-Вегас, дали хороший ход. - Прошу помнить, что за всю эту красоту мы не заплатили ни одного цента.
  Не успел он это сказать, как на пути показалась будочка, из которой приветливо выглядывал человек в форменной фуражке. Он остановил нас, взял два доллара и, проведя языком по круглой зеленой бумажке, наклеил ее на стекло нашего кара.
  - Гуд бай, сэр! - сказал мистер Адамс печально и сейчас же добавил: - Нет, серьезно, мистеры, два доллара за всю эту красоту! О, но! Я считаю, что мы дешево отделались!
  Наш попутчик-баптист попросил ссадить его в ближайшем городке. Он долго тряс нам руки и твердил, что мы хорошие люди. Он взвалил свой фанерный чемоданчик на плечо, взял под мышку желтый пыльник и пошел прочь. Но, сделав несколько шагов, он повернулся и спросил:
  - А если бы я попал в Россию, я тоже получил бы работу?
  - Конечно, - ответили мы, - как и все люди в России.
  - Так... - сказал юный баптист. - Значит, была бы работа! Так...
  Он хотел сказать еще что-то, но, видно, раздумал и быстро, не оглядываясь, пошел по улице.
   Глава двадцать девятая. НА ГРЕБНЕ ПЛОТИНЫ
  Хотя мы множество раз торжественно давали мистеру Адамсу честное слово с наступлением сумерек останавливаться, наш испытанный кар подъезжал к городку Лас-Вегас в полной темноте. Луна еще не взошла. Где-то впереди медленно вращался белый маячок. Через некоторое время он ушел влево, потом остался позади. На смену ему пришел другой маячок. В этом месте наш путь совпадал с трассой воздушной пассажирской линии на Лос-Анжелос. Иногда из тьмы вырывался колеблющийся свет. Он быстро разрастался, и вот высоко впереди появлялись два автомобильных глаза. Минуту они бежали нам навстречу, потом снова исчезали и уже совсем близко выскакивали опять. Дорога шла волнами, с холма на холм. Великое молчание пустыни прерывали лишь тяжелые вздохи и бормотание мистера Адамса.
  - Бекки! Бекки! Не так быстро. Сорок миль в час - это слишком много.
  - Оставь меня в покое, - сдержанно ответила миссис Адамс, - иначе я сойду, и дальше можете ехать сами.
  - Ну, Бекки! Бекки! It's impossible! -стонал муж.
  - I don't want to speak with you! {Я не желаю с тобой разговаривать! (англ.)} - воскликнула жена.
  И супруги устроили короткую словесную стычку на английском языке. Воздушные маяки освещали их гневные профили и стекла очков.
  Наконец впереди появились огоньки Лас-Вегас.
  Чего только не вообразит москвич в морозный декабрьский вечерок, услышав за чаем речи о ярких дрожащих огнях, города Лас-Вегас! Живо представятся ему жгучие мексиканские взгляды, пейсы, закрученные, как у Кармен, на шафранных щечках, бархатные штанишки тореадоров, навахи, гитары, бандерильи и тигриные страсти.
  Хотя мы уже давно убедились в том, что американские города не приносят путешественнику неожиданностей, мы все же смутно на что-то надеялись. Слишком уж заманчиво играли огни чужого города в теплой черной пустыне. Кто его знает! А вдруг, проснувшись в кэмпе и выйдя на улицу, мы увидим южные кофейни под тентами, живописные базарчики, где над горами овощей возвышается наглая морда верблюда, услышим говор толпы и крики осликов. Но Соединенные Штаты соединенными усилиями нанесли нашему воображению новый удар. Проснувшись в кэмпе и выехав на улицу, мы увидели город Галлоп во всем блеске его газолиновых колонок, аптек, пустых тротуаров и забитых автомобилями мостовых. Нам показалось даже, что сейчас, как в Галлопе, из-за угла выскочит зеленый полугрузовичок и ударит нас в бок, а после этого мистер Адамс с кроткой улыбкой на лице пройдет сквозь витрину автомобильного магазина. Скучно было глядеть на это однообразное богатство. Проезжая пустыню, мы побывали в нескольких десятках городов, и, если не считать Санта-Фе и, может быть, Альбукерка, все это были Галлопы. Едва ли можно найти на свете более парадоксальное положение: однообразные города в разнообразной пустыне.
  Лас-Вегас окончательно излечил нас. С тех пор мы уже никогда не надеялись натолкнуться в новом городе на какую-нибудь неожиданность. Это принесло пользу, потому что во время дальнейшего пути нас все-таки подстерегали замечательные сюрпризы. Чем меньше мы их ожидали, тем приятней они были для нас.
  В Лас-Вегас мы оставались ровно столько времени, сколько понадобилось для того, чтобы съесть в аптеке "брекфест намбр три" и, развернувшись возле сквера, где росли столбы электрического освещения, ринуться вон из города. Сделали мы это так поспешно, что нарушили правила уличного движения, установленные в городе Лас-Вегас, - поехали навстречу потоку автомобилей, в то время как возле сквера разрешалось двигаться лишь в одну сторону. К нам немедленно подкатил полицейский автомобиль. Сидевший в нем полисмен велел нам остановиться.
  - Ай'м вери, вери сори, - сказала миссис Адамс тонким голосом. - Я очень, очень извиняюсь!
  - Вери, вери, мистер, офисер! - поддержал мистер Адамс.
  На этот раз нам тоже не дали страшного "тикета". Полисмен был рад, что наивные нью-йоркские провинциалы произвели его в "офисеры", и ограничился лишь небольшой речью о правилах уличного движения в городе Лас-Вегас, которая была выслушана мистером Адамсом с глубоким вниманием, сопровождавшимся восклицаниями:
  - Шурли, мистер офисер! Иэс, мистер офисер! Оф коре, мистер офисер!
  В заключение полисмен указал нам путь в Боулдер-сити.
  Проехав три блока, мы заметили, что полицейски" автомобиль снова нас догоняет. Неужели "мистер офисер" раздумал и все-таки решил вручить нам "тн- кет"? Миссис Адамс помчалась вперед, но полицейский "паккард" быстро настиг нас, и "мистер офисер", высунувшись из окошечка, сказал:
  - Леди! Я поехал за вами, так как боялся, что вы спутаете дорогу. Так и оказалось. Вы проехали два блока лишних.
  - Тэнк ю вери, вери мач! - вскричал мистер Адамс, облегченно вздохнув
  - Вери, вери! - поддержала миссис Адамс.
  - Вери мач! - отозвались мы, как эхо в Сионском кэньоне.
  До Боулдер-сити было всего тридцать миль, и через каких-нибудь пятьдесят минут мы уже подъехали к правительственной будочке, такой самой, какие бывают при въезде в американские национальные парки. Здесь будочка стояла у въезда в Боулдер-сити - городок, возникший во время строительства величайшей в мире плотины Боулдер-дам на реке Колорадо. В будочке нам дали билеты, на которых были отпечатаны правила для посещающих строительство, и мы проехали в городок.
  Как это ни странно, но о Боулдер-дам мы слышали в Соединенных Штатах Америки очень мало. Газеты об этом строительстве почти не писали, и только ко времени окончания постройки плотины, когда на торжественное ее открытие приехал Рузвельт, кинохроника посвятила Боулдер-дам несколько кадров. Мы видели эту хронику и запомнили речь президента. Он говорил о значении правительственной работы, восхвалял каких-то губернаторов и сенаторов, имеющих к строительству какое

Другие авторы
  • Горький Максим
  • Диккенс Чарльз
  • Огарев Николай Платонович
  • Билибин Виктор Викторович
  • Богословский Михаил Михаилович
  • Красовский Александр Иванович
  • Кронеберг Андрей Иванович
  • Тучков Сергей Алексеевич
  • Франковский Адриан Антонович
  • Горчаков Дмитрий Петрович
  • Другие произведения
  • Глаголь Сергей - Пути Художественного театра
  • Белинский Виссарион Григорьевич - О критике и литературных мнениях "Московского наблюдателя"
  • Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич - Материалы к истории и изучению русского сектантства и раскола
  • По Эдгар Аллан - Маска Красной смерти
  • Замятин Евгений Иванович - Дракон
  • Потапенко Игнатий Николаевич - Несколько лет с А. П. Чеховым
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Кубарем по заграницам
  • Щеголев Павел Елисеевич - Встречи с Толстым
  • Ильф Илья, Петров Евгений - Тоня
  • По Эдгар Аллан - Философия обстановки
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 183 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа