Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Заговор, Страница 9

Алданов Марк Александрович - Заговор


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

льке:
   - В моти желаете?
   Штааль смотрел на него с изумлением.
   - Что? Яснее говорите! - закричал он.
   Старичок испуганно отшатнулся.
   - Извольте видеть, они предлагают вам играть в доле, Ю moitiИ, - пояснил холодно банкомет.
   - Не надо, - прошипел яростно Штааль. - Не надо мне никого! - Он чуть не бросил "дурака" этому старику, который хотел выманить у него половину подарка фортуны. Лакей приблизился к Штаалю и почтительно предложил подать шампанского. Штааль злобно замотал головой. "Надо сохранить всю ясность ума. Еще могут подпоить... Не в никитишны дуемся..."
   Игра продолжалась.
    
    Банкомет проиграл то, что назначил в этот день на случай проигрыша. Он равнодушно встал и велел лакею принести порцию ветчины. Никто из понтеров не торопился брать банк. Этому новичку слишком бешено везло. Банк достался Штаалю. Игроки понтировали против него без одушевления. Старый банкомет, закусывая рядом за столиком, следил за игрой. Ему было интересно, как будет метать этот клоп. "Не шулер ли все-таки?" - спросил он себя с любопытством. Наряду с шулерами обычного благообразно-величавого типа ему изредка попадались шулера пылкие, выезжавшие на энтузиазме и на восторженности. После первых же двух талий он удостоверился, что первоначальное его предположение было правильно и что новый гость не шулер, а фатюй, который не имеет представления об игре и через неделю заложит часы с цепочкой у старичка, а то продаст выигравшему партнеру любовницу или жену, - как Салтыков проиграл Пассеку свою Марью Сергеевну. Банкомет подозвал лакея, расплатился и, уезжая из игорного дома, подошел к Штаалю. Он щеголял перед самим собой тем, что почти всегда говорил прямо противоположное своим действительным мыслям.
   - Прекрасно изволите играть, сударь, - сказал он. - Предсказываю вам: самого Кашталинского затмите. Рад буду завтра сразиться снова. Вы мне должны реваншем.
   - Да что ваш Кашталинский! - вскрикнул Штааль. - Плевать мне на вашего Кашталинского!..
   - Изъезженному коню навоз возить... Очень буду рад сразиться, - повторил с усмешкой банкомет и, ни с кем не раскланиваясь, вышел из комнаты.
   Штааль загребал золото. Понтеры один за другим покидали стол, пожимая плечами. Он едко, по-актерски, хохотал им вслед, стараясь, чтобы смех его звучал возможно презрительней.
    
    

III

  
   В одиннадцатом часу последние три игрока перешли от него к столу, за которым играли в банк. Штааль швырнул колоду на стол так, что часть карт упала на пол, и сгреб в карман последние золотые монеты. Лакей сбегал куда-то сломя голову, принес шинель и почтительно ему подал. Штааль тут же обещал принять его к себе на службу и для начала сунул ему несколько золотых монет: сначала он дал три люнеты, потом подумал и добавил еще две. Лакей, чуть поддерживая барина, проводил его через ворота и усадил на извозчика. Штааль хотел дать на чай еще и за это, но трудно было лезть в карман за деньгами. Он протянул лакею руку, которую тот поцеловал два раза.
   - Халуй! - закричал яростно Штааль. - Сейчас дай руку!.. Все люди равны... Мерзавец!..
   Извозчик, боясь встречи с полицией, поспешно довез Штааля и помог ему добраться до квартиры. Штааль дал ему немного мелочи, нашедшейся в кармане шинели, и затопал ногами в ответ на его разочарованное бормотание.
   Штааль открыл дверь своей квартиры и засветил в кабинете и спальной все свечи, которые у него были. Он презрительно засмеялся, увидев свою рыжеватую мебель, кровать с продранным одеялом, полку с коллекцией дрянных табакерок. В счастливом изнеможении он упал в кресло перед столом и так сидел минуты две, откинувшись головой на спинку кресла. Затем он вскочил с изумлением, вспомнив, что до сих пор не сосчитал выигранных денег. Он горстями стал высыпать золото на стол. С ростом сверкавшей близ свечей кучи все росло его счастье. Штааль стал считать и насчитал двадцать тысяч сто сорок рублей. Это очень его поразило: он был уверен, что выиграл гораздо больше. Вдруг он с ужасом подумал, что шторы не спущены: стол стоял у окна, и из второго этажа противоположного дома видно было то, что делалось в его квартире. Он быстро задул свечи на столе и, перегнувшись через стол, закрывая золото грудью, припал лицом к стеклу. В противоположном доме, как во всех домах, выходивших на улицу, свет был погашен с девяти часов. Штааль немного успокоился (хоть могли подглядывать и из темной комнаты), опустил шторы, плотно пригнал их концы к подоконнику и положил краем на бахрому штор "Французскую Революцию" Христофа Гиртаннера. Затем он снова стал считать деньги, раскладывая их столбиками, и насчитал двадцать тысяч сто семьдесят рублей. Расхождение в цифрах крайне его расстроило. В груде золота оказалось вдобавок несколько английских монет - эти монеты, которыми расплачивалось за поставки британское правительство, ходили в России после кампании 1799 года. Штааль принялся считать наново, решив принять каждую английскую монету за десять золотых рублей. Вышло опять двадцать тысяч сто семьдесят рублей.
   "Куда же деть все это, украдут мошенники!" - подумал Штааль. Он открыл средний ящик стола и стал выбрасывать на пол все, что там находилось: сургуч, нетронутые гусиные перья, пакеты, перевязанные разноцветными ленточками, - это были письма женщин. Штааль вытащил ящик из стола и повернул его дном вверх. На пол посыпались кусочки сургуча, сор, запахло пылью. Он вдвинул снова ящик и принялся сбрасывать в него золото. Столбики рассыпались и со звоном падали в ящик. Штааль запер ящик на два поворота ключа, подсунул руку под стол и попробовал - ящик не поддавался.
   "Что же теперь делать? - подумал он взволнованно. - Выйду в отставку?.. Довольно лямку тянул, абшит, поживу теперь в свое удовольствие... Жаль, за границу не пускают. Да, что людям сказать? Сказать, что получил наследство? Нет, не поверят: все знают, что не от кого... Да и в игрецком доме меня видели - ведь сразу разнесут по городу, подлецы!.. Но отчего же не сказать правды? Или честные люди не выигрывают денег? Семен Гаврилович сотни тысяч выигрывал (он опять почувствовал нежность к своему воспитателю). А Меллисино? А Пален? Разве он не ставит на карту десятки тысяч?.. Правда, они все богаты, а я был бедняк... Да плевать мне на то, что люди скажут! - воскликнул Штааль. - Не для людей жить, а для себя... Но что же теперь делать? Имение купить, что ли? Говорят, Шклов продается после смерти Семена Гавриловича..."
   Ему вспомнился шкловский парк, поросшая орешником аллея, спускавшаяся к реке. "Но что делать с училищем? Не содержать же мне всех этих мальчишек. С какой, в самом деле, стати? Их родители, верно, думают, что я обязан кормить эту ораву. Ну нет..."
   Тут ему пришло в голову, что на покупку шкловского имения все равно не хватит денег. Ведь выигрыш - только двадцать тысяч сто семьдесят. И вдруг он с отчаяньем вспомнил, что в эту сумму входят и те двести пять рублей, с которыми он сел за карточный стол. "Господи, значит, еще меньше? Сколько же? Девятнадцать тысяч... Девятнадцать тысяч девятьсот, и сколько?.." Он не мог произвести вычитание, но чуть не заплакал при мысли, что даже и двадцати тысяч не выиграл, а всего только девятнадцать тысяч с чем-то... Прежде все-таки была круглая цифра, и звучала она как-то иначе. "Ну, да я завтра еще пойду играть... До ста тысяч доведу. Нет, до миллиона... А может, я не все вынул из карманов?"
   Он засунул обе руки в карманы и вытащил подкладку наружу. Что-то со слабым стуком упало на пол. Штааль поднял жестяную трубочку с гашишем - и всплеснул руками. "Да как же я забыл! Ведь меня ждут в номере шестом... Но еще не поздно..."
   Он вдруг засуетился. "Разумеется, сейчас надо опять туда бежать. Эх, жаль, извозчика отпустил... Да ведь недалеко". На мгновение ему пришло в голову, что можно остаться дома. "Mais non, je ne manquerai pas Й la parole dbnnИe, - бормотал Штааль, суетясь вокруг шкапа с платьем. - Vous ne voudriez pas que je manque... je manquasse ["Ну нет, я свое слово не нарушу... Не станете же вы требовать, чтоб я нарушал... чтоб я нарушил..." (франц.)], - поправился он и засмеялся оттого, что употребил imparfait, du subjonctif [прошедшее несовершенное сослагательного наклонения (франц.)]. - Ну да, и правильно - я по грамматике двенадцать баллов... Тот старый дурак говорил "моти"... Одеться надо, однако, теплее, не простудиться бы после этой жары". Штааль весь обливался потом, хотя в нетопленной с утра комнате было холодно. Он надел давно не ношенные теплые вещи, направился к выходу и в передней вспомнил, что не взял с собой денег. "Ах, я дурак! Нет, какой я осел!.. - вскрикнул он и бросился к столу. Ящик не открывался. - Куда же я положил ключ?" - беспокойно подумал он, хлопая себя по карману. Ключа не было. Штаалем овладел ужас, точно золото было потеряно. Он замирая сел в кресло, попробовал ящик снизу - ящик не открывался. "Постой, постой, как же это все было?" - подумал Штааль. Он стал водить рукой по столу, точно сгребая золото, повернул затем руку перед скважиной замка, автоматическим движением сунул ее в маленький боковой карман - и нащупал ключ. Он засмеялся от радости и открыл ящик. Золото было цело. "Сколько же взять? Пятьсот, тысячу рублей? Нет, зачем так много?" Штааль ссыпал в карман десятка два золотых монет, снова запер ящик и положил на прежнее место ключ. "Теперь буду помнить, в верхнем боковом кармане". Он вышел, но на лестнице его взяло сомнение, точно ли он запер ящик. Хотя Штааль ясно помнил, что запер, он вернулся к столу и снова попробовал. "Конечно, запер, все в порядке..."
   Плохо освещенная Хамова улица была пуста. Гулко отбивая шаги и с удовольствием к ним прислушиваясь, Штааль шел по Петербургу победителем, как по вновь купленному имению или как по завоеванной области. Изнеможение его прошло. Он чувствовал себя очень бодрым и все больше жаждал деятельности. В висках у него стучало. Ему было жарко и чрезвычайно весело. Вдруг он остановился и выругался, ступив в глубокую лужу лакированным сапогом (только в этом году стали носить лакированную обувь).
   - Что за безобразие! - с возмущением сказал Штааль. - Вот так порядки! Азия!..
   Он поднялся на цыпочки, сделал какое-то па, обошел лужу и внезапно запел. Пел он "Ельник", любимую песню императора, причем старался подражать хриплому голосу Павла. Вдруг впереди недалеко от себя, в полосе света от фонаря, он увидел приближавшийся к нему экипаж.
   - Извозчик, подавай! - закричал Штааль и залился смехом, заметив свою ошибку: экипаж был занят. Держась за кСзла, какой-то человек, в сплюснутой треугольной шляпе, стоя высовывался из коляски, внимательно вглядываясь в Штааля. Над его головой торчало перо.
   - Шапочка корабликом, - закричал Штааль и помахал рукой в воздухе.
   Коляска вдруг остановилась - сердце у Штааля екнуло. К нему поспешно направился человек с длинной тростью. Из экипажа выходили еще люди. Штааль уставился на них с тревожным изумлением.
   - Вы зачем шумите? - сказал человек, быстро подходя к Штаалю и не спуская с него глаз. - Это что такое? Вы как одеты?
   - А вам что за дело?.. Да здравствует свобода!.. Люди... А... - заорал Штааль во все горло. Мимо человека с длинной тростью кто-то бросился на Штааля, низко наклонив голову. Штааль почувствовал сильный удар в грудь и упал бы, если б его не подхватили под руки. Через мгновение, еще не опомнившись, он очутился в коляске. Человек с длинной тростью сидел против него. В руке у него был пистолет.
   - В Тайную, живо! - приказал он кучеру.
    
    

IV

  
   Когда он проснулся, в каземате было еще темно. Штааль растерянно вскочил, нащупал рукой жесткую солому и вдруг с невыразимым ужасом понял, что находится в Тайной канцелярии. Провел рукой по лбу: сомнений не было - он не спал, он был в Тайной.
   У него сильно болела голова. Ему хотелось подышать воздухом поглубже, затем снова лечь, ни о чем не думая. Штааль почувствовал однако, что непременно надо вспомнить и обдумать все случившееся. Он сделал, что полагается делать, - растер виски руками и стал вспоминать. Сцены игорного дома он помнил совершенно отчетливо, но дальше все было неясно. Штааль помнил мосты, толчок остановившейся кареты, скрип открывшихся тяжелых ворот, свет фонаря, помнил еще высоких, грубых людей в треуголках. Помнил, что какой-то человек злобно его о чем-то спрашивал, что затем его вели по длинным, плохо освещенным, пахнувшим краской и гнилью коридорам, втолкнули в каземат и с шумом заперли за ним дверь. Штааль повалился на солому и тотчас заснул. Ночью он раза два был близок к пробуждению - от боли в спине, в ногах, в груди и от страшного крика, который, как ему казалось, откуда-то к нему доносился.
   Опираясь руками на колючую солому, Штааль замирая прислушался. Никаких криков теперь не было слышно. Напротив, стояла совершенная, непривычная даже ночью, тишина. Но боль ему не снилась, он чувствовал зуд во всем теле. Штааль С отвращением понял, что облеплен насекомыми. Это довело его ужас до последнего предела. Он вскочил, ударился об что-то в темноте, опустился на солому и обнял колени руками. Так он сидел долго с расширенными глазами, с сильно бьющимся сердцем, тоскливо ожидая конца ночи, точно утро должно было принести конец его страданиям.
   Он плохо понимал размер совершенного им проступка. При императрице уличные скандалы с полицией обыкновенно кончались пустяками. При Павле за это можно было угодить в Сибирь. Но все было лучше, чем эта ночь в каземате. Штааль то вскакивал, с отчаянием чесался и ерошил волосы, то снова садился на солому и обнимал руками колени.
    
    Холодный свет ноябрьского утра стал проникать в каземат. Штааль понемногу разглядел проделанное высоко в стене небольшое окно с решеткой, тяжелую дверь и табурет. За окном послышалось тонкое ржание лошади. Оно почему-то успокоило немного Штааля. Он вскочил и встряхнулся, с отвращением глядя на солому. Лишь теперь он заметил, как он был одет. Теплые вещи, которые он надел, уходя из дому, шинель с собольим воротником, черная казимировая конфедератка с мушковым околышком, были строжайше запрещены; они три года провалялись у него в шкафу без употребления. Штааль знал, в какую ярость приводили императора нарушения правил об одежде и какие строгие наказания за это полагались. "Ну, теперь моя песенка спета, - подумал он, проклиная себя, содержательницу притона и тех дьяволов, которые изобрели гашиш. - Попал в жерло ада... Вот что значит жить в стране с сумасшедшим царем!.. Эх, Марата бы на него..."
   Штааль подошел к табурету и потрогал его руками. Словно он ждал, что здесь табурет окажется налитым свинцом или прикрепленным к полу, - он удивился легкости этого предмета. Штааль перенес его к окну, ступил на край одной ногой, оглянулся и бесшумно встал на чуть пошатнувшийся табурет, осторожно поднимая голову к решетке окна. О месте этом (называли его то Тайной канцелярией, то Тайной экспедицией) рассказывали всякое: часовые могли выстрелить в окно. Никто не выстрелил. Штааль припал лицом к решетке. Было уже довольно светло. Шел редкий, тотчас таявший снег. Окно выходило на небольшой двор, обнесенный бревенчатыми строениями и высоким забором. Во дворе стояла повозка, запряженная парой лошадей, какая-то странная, длинная и низкая, похожая на похоронные дроги. На козлах не было кучера. Сверху и с боков повозка была обтянута рогожами и перевязана веревками. Одна веревка висела незавязанной. Лошади жевали овес из мешков. Ничего страшного во дворе Штааль не увидел. Часовых вовсе не было. На завалинке у забора под навесом грыз семечки старик сторож. В луже, по которой расходились кругами редкие, тающие в воздухе снежинки, стояла на телеге с приподнятыми оглоблями большая бочка. Вид ее тоже произвел успокоительное действие на Штааля. В такой бочке в Шклове возили воду в училище. И весь двор имел мирный деревенский вид.
   Штааль сошел с табурета, сел и опять задумался о своей судьбе. "Неужто жизнь может разбиться из-за пустяка? Ужель я погибну в цвете лет, в тот самый миг, когда наконец улыбнулась столь длительно неблагосклонная Фортуна?" Хоть Штаалю было вовсе не до литературы, он по привычке думал о своей несчастной судьбе книжными словами и оборотами. Он вспомнил о своем золоте, протянул руку к боковому карману и нащупал ключ. "Золото еще цело, но далее что?.. Что будет? Что им показывать? Эх, и вчера я наговорил лишнего..." Из случившегося с ним он всего хуже помнил то, что отвечал на допросе приказному: в момент его ареста дурман достиг, по-видимому, предельного действия. Штааль смутно помнил, что говорил он в очень повышенном тоне, предлагал немедленно вызвать князя Безбородко, канцлера Российской империи, ссылался на графа Палена, которого, кажется, назвал ближайшим своим другом. Он морщился при этом воспоминании. "Что Безбородко вызывал, это даже хорошо, значит, явно был не в себе. А насчет Палена, худо... Надо было вызвать Иванчука, ведь он здесь свой человек, и не такой же он, в самом деле, подлец, чтобы не помочь мне в беде... Так я и сделаю, когда опять позовут на допрос. Не могут не позвать... Не станут же они меня пытать, в самом деле? - успокаивал он себя. С некоторой неуверенностью он думал и о том, как поведет себя Иванчук. - Да нет, не такой же он, в самом деле, подлец", - повторял Штааль. Но уверенности, что Иванчук не такой подлец, у него не было, и злоба так и подступала у него к сердцу. Одновременно со злобой его одолевали покаянные мысли, которые в другое время могли бы быть приятны. Здесь он не мог извлечь удовольствия и из покаянных мыслей. Он думал, что он сам теперь недалеко ушел от Иванчука. Мысль эта очень не понравилась Штаалю. Он до того всегда был уверен, что между ним и Иванчуком целая пропасть и в моральном, и в умственном отношении. Штааль стал поверять мысленно: пропасти не было. "Да, характеры разные. Он хам, конечно, а я, что хотите, но не хам... Он и неуч, не читает ничего. Правда, и у меня Гиртаннерова "Революция" который год лежит на столе... Прежде не то было".
   Штааль вдруг вспомнил, как восемнадцати лет от роду проводил вечера в библиотеке Шкловского училища. Он ясно увидел перед собою крошечную книгу Байе о Декарте, изданную у вдовы Крамуази "avec privilХge du Roy" ["По королевской привилегии" (франц.)], увидел "Discours de le mИthode" ["Рассуждение о методе" (франц.)] в сафьянном переплете и чуть надорванную снизу тонкую желтоватую страницу, с той фразой, которая когда-то так его потрясла: "C'est pourquoi sitost que l'aage me permit" ["Вот почему, как только возраст позволил мне..." (франц.)] - и непривычное двойное "а" в слове "aage" опять его удивило, как тогда в Шклове. Штааль чуть не заплакал от горя в каземате Тайной канцелярии, как восемь лет тому назад от счастья и волнения по-настоящему заплакал над этой страницей в библиотеке Шкловского училища. Он подумал, что надо будет совершенно изменить жизнь, если удастся благополучно выйти из стрясшейся над ним беды. "Нет, что хотите, а таким, как Иванчук, я не стану, я и теперь не хам", - повторял он упорно. И со злостью думал, что спасение теперь может прийти к нему только от хама Иванчука.
    
    За стеной послышались негромкие голоса. Штааль опять поспешно вскочил на табурет. Во дворе теперь были люди. Около лошадей суетился фельдъегерь, отвязывая мешки с овсом. Старик сторож у ворот снимал огромные замки с запоров. Двери одного из бревенчатых строений широко открылись. Штааль с тревогой переводил взгляд с этих дверей на повозку и обратно. Из строения стали выходить люди. Первым вышел человек с тростью под мышкой, в сплюснутой треугольной шляпе с пером, в перчатках с огромными раструбами. За ним, осторожно и тяжело ступая, два гвардиана несли носилки, покрытые чем-то белым. Они подошли к повозке. Фельдъегерь поднял и оттянул в сторону конец рогожи. Гвардианы стали вдвигать в повозку носилки. Штааль, крепко вцепившись в решетку окна, увидел замирая, что на носилках лежал человек. Труп?.. Нет, кажется, живой, шевелится... Он, что ж, привязан?.. Что же это такое? Да что они делают?.." Гвардианы и фельдъегерь поспешно отступили на несколько шагов. Человек в треуголке совсем вдвинул носилки под рогожу повозки и, нагнувшись над головой лежавшего, очевидно закрывая ее от других, вытащил из-под рогожи покрывало. Гвардианы засуетились над рогожей, зашивая концы и завязывая свободную веревку. Фельдъегерь полез на козлы. Сторож быстро отодвинул тяжелые засовы ворот. Человек в треуголке махнул тростью. Повозка тронулась.
    
    

V

  
   Иванчук, на которого сослался Штааль, прибыл часа через два, к полудню. Гвардианы ввели Штааля в очень бедно убранную комнату, ничем не отличавшуюся от обычных канцелярских передних. Здесь тоже стоял смешанный запах краски и гнили. По стенам на длинных вешалках висели шляпы, шапки и шинели. За дощатым столом сторож мирно пил чай вприкуску. Он не встал при входе Штааля и сказал равнодушно:
   - Велено подождать.
   Через минуту вошел Иванчук. Штааль никогда в жизни так не радовался его появлению, как на этот раз. Увидев приятеля, Иванчук покатился со смеху. Но и смех его музыкой прозвучал для Штааля.
   - Так это вправду ты? - наконец, перестав хохотать, спросил Иванчук. - В чем дело?.. Выйди-ка, Степан... Скажешь Макарычу, что я с барином остался, - приказал он почтительно вытянувшемуся при его появлении сторожу, на которого показывал глазами Штааль.
   - Слушаю-с.
   - Да у меня, видишь ли, случился на улице скандал с полицией... Как снегом меня осыпало, - сказал радостно Штааль, как только они остались одни. - Ты думаешь, беда невелика, дружище?
   Он никогда прежде не называл Иванчука дружищем и сам почувствовал некоторую неловкость.
   - Истории, мой любезнейший, бывают разные, - ответил Иванчук (он тоже никогда не называл Штааля любезнейшим). - И друзья тоже бывают разные... Иногда, значит, и Иванчук может пригодиться?
   - Да ведь, правда, у тебя здесь есть приятели? - принужденно улыбаясь, сказал Штааль.
   Иванчук великодушно хлопнул его по плечу.
   - У меня, почтеннейший, везде есть приятели. Кое-кого, слава Богу, знаю и здесь (он назвал по имени-отчеству несколько человек, очевидно бывших хозяевами в Тайной канцелярии). Наконец, ежели тут заартачатся, то можно и патрону сказать, Петру Алексеевичу. В два счета освободят. Рассказывай живо, в чем дело. Как ты еще напроказил?
   Штааль принялся рассказывать. Когда Иванчук узнал о выигрыше двадцати тысяч, он всплеснул руками и изменился в лице.
   - Да не может быть! - воскликнул он.
   В дальнейшем его лицо становилось все серьезнее, и из его переспросов уже как будто не вытекало, что Штааля освободят в два счета. Дослушав до конца, Иванчук нахмурился и, помолчав, сказал, что дело выходит много важнее, чем он думал.
   - Сам посуди, моншер. Тут и воротник, и конфедератка, и ночное безобразие, и сопротивление властям. У нас за круглую шляпу ссылают в Сибирь, - неодобрительно и печально сказал он.
   - Как же быть? - вскрикнул Штааль.
   Иванчук обещал сделать все возможное.
   - Подожди меня здесь, - сказал он, как будто от Штааля зависело и уйти отсюда. Он вышел за дверь. Сторож тотчас вернулся в комнату и подал стул Штаалю.
   - Вы бы, ваше благородие, сразу сказали, что с ними приятели, - сказал он, точно оправдываясь.
   - А что?
   Но от разговоров сторож уклонился. Иванчук вернулся через четверть часа с очень встревоженным видом, опять выслал сторожа и сказал, что дело чрезвычайно серьезно, - но замять все-таки можно. Однако будет стоить денег.
   - Я готов заплатить... Сколько? - торопливо сказал Штааль.
   - Порядочно, брат. Десять тысяч, - сочувственным тоном сказал Иванчук и в ответ на вырвавшееся у Штааля восклицание ужаса и негодования стал объяснять, какие мошенники и воры люди, ведающие Тайной канцелярией (он больше не называл их по имени-отчеству). - Впрочем, попробуй оставить дело натуральному ходу, - сказал он грустно. - Может, в Сибирь и не сошлют. Чуды всякие бывают... Хотя ты сам знаешь, какие у нас порядки. Разве это свободная страна? Деспотия, брат, азиатская деспотия.
   - Я больше пяти тысяч не дам, - сердито сказал, не глядя на него, Штааль.
   Иванчук сокрушенно вздохнул:
   - Ничего не выйдет. Этот мошенник говорит, что, если б не я был негоциатором, то он и двадцати тысяч не взял бы за такое дельце.
   - Больше пяти не дам, - решительно повторил Штааль.
   - Как знаешь, конечно. Только ведь, когда у тебя обыск произведут, то могут и все отобрать, - участливо произнес Иванчук.
   - Ты обещал, однако, сказать графу Палену?
   - Я с охотой патрону скажу, ты, надеюсь, сам понимаешь, что я для тебя все сделаю. Но Петр Алексеевич не всемогущ. Не заткнуть рта этим господам, еще дело дойдет до государя императора. Тогда, моншер, пиши завещание.
   Штааль нервно ходил по комнате:
   - Как же быть? Ежели я и согласился бы дать, скажем, семь тысяч, ведь при мне денег нет.
   - Это ничего. Надеюсь, ты мне доверяешь? - с достоинством сказал Иванчук и продолжал, не дожидаясь ответа: - Тогда дай мне ключ, я съезжу к тебе домой и привезу десять тысяч.
   - Семь тысяч.
   - Ну что ж, я попробую трактовать. Знаешь что? - сказал он, положив руку на плечо Штааля (Штааль немедленно ее снял со своего плеча). - Дай мне ключ, - продолжал, не смущаясь, Иванчук. - Я сначала съезжу к патрону. Ежели ничего нельзя будет сделать, только в этом разе, - внушительно подчеркнул он, - я привезу деньги. А ежели патрон может так тебя освободить, твое счастье, и деньги твои будут, разумеется, целы.
   Получив ключи от квартиры и от стола, он уехал, приказав сторожу принести его благородию обед из трактира. При этом он вынул из кошелька рубль и, замахав на Штааля левой рукой, вручил сторожу монету.
   - Когда-нибудь и ты угостишь меня обедом, моншер, - сказал он. - Ну, пока прощай.
   Иванчук вернулся часа через полтора в большом возбуждении и объявил, что, хоть патрон все сделал, без денег замять дело оказалось невозможно, так как эти разбойники из Тайной канцелярии грозили донести государю, - зато удалось сторговаться на восьми тысячах. Вид у Иванчука был очень взволнованный. Штаалю в первую минуту показалось, будто он немного выпил.
   - Нет, каковы порядки, а? - быстро и негромко говорил Иванчук. - Какая дикая, несчастная страна, а?.. Сейчас тебя отпустят, и все шито-крыто, только уж впредь держись своей капусты. Я заплатил этим мерзавцам, а остаток твоих денег привез тебе, вот, сочти. - Он запер на ключ дверь комнаты и передал Штаалю аккуратно завязанный сверток с золотом. - Нет, я решительно тебя прошу, сочти сейчас, - быстро говорил он с проникновенной интонацией, точно Штааль отказывался это сделать. - Дружба дружбой, а деньги счет любят... Убедительно тебя прошу, мой милый... Ты подумай, негодяи каковы! Зато теперь будь спокоен: на себя муха обух не подымет.
   Как ни жаль было Штаалю потерянных восьми тысяч, но известие о том, что дело улажено, и вид все еще достаточно полновесного свертка с золотом настолько его утешили, что он даже поблагодарил Иванчука (этого он потом долго не мог себе простить).
   - Ну что ты, иль тебе не стыдно? - говорил Иванчук (как если бы Штааль рассыпался в выражениях признательности). - Не стоит благодарности, брат. Всякий для друга сделал бы на моем месте то же самое... Что за народ, грабители какие, а?.. Так сочти же деньги, я тебе помогу, моншер. Ты бы их поместил, право, в заклад недвижимости или фонды займов.
   Счет оказался в порядке. Когда деньги были снова завязаны в сверток, Иванчук велел сторожу позвать стрекулиста, показал какую-то бумагу, получил другую и повел Штааля.
   - Мы вместе выйдем. Мне пора...
   - А ты здесь совсем свой человек, - съязвил Штааль.
   - Меньше, нежели ты думаешь, поверь, гораздо меньше. Чем дальше от этих негодяев, тем лучше... Патрон, правда, частенько меня сюда посылает, он сам не любит здесь бывать... Да, кстати, - добавил он небрежно, - Петр Алексеевич желает тебя видеть...
   - Меня? Зачем?
   - Не знаю, он не сказал. Велел тебе сейчас к нему отправиться.
   - Сейчас? Да я в баню хочу.
   - Ну, так прямо из бани поезжай к нему. Признаться, я и сам не могу понять, зачем ты ему понадобился, - с досадой и, как показалось Штаалю, с некоторой тревогой сказал Иванчук. - Ты у него, однако, не болтай, не заводи новой истории. Это, прямо скажу, было бы для тебя опасно... Теперь налево, в ту дверь и вниз по лестнице.
   Они вышли во двор, который тотчас узнал Штааль.
   - Вот куда они меня посадили, - сказал он, ориентируясь по бочке и показывая рукой на решетку крошечного окна.
   - Сюда? - удивленно переспросил Иванчук. - Странно... Правда, у них теперь в крепости все переполнено. Ты знаешь, что здесь такое? Вон тут. Застенок... Ла он тортюр, - негромко пояснил он по-французски, хоть с ними никого не было.
   - Быть не может! Вот здесь?.. Неужели пытают?
   - А ты думал? Куды зря!.. Днем редко, ночью больше... Ты что ж, так в баню повезешь деньги? Ведь стащат? Дай лучше, раззява, мне на хранение.
   - Нет, не надо... А не знаешь, нынче ночью пытали? - быстро спросил Штааль.
   - Вероятно, брат, больше, нежели вероятно. Эти живодеры работают без отдыха. Теперь отсюда каждую ночь разных человечков отправляют с правежным листом куда надо и не надо. В такие кибитки зашивают, внизу маленькое отверстие, так и везет фельдъегерь отсюда в Сибирь, а кого везет, не знает. Они называются безымянные.
   - Да кто же они?
   - Разные бывают, люди худой нравственности, крамольщики и возмутители. Все государь подозревает заговор...
   - А нынче кого пытали?
   - Да ты, моншер, за кого меня считаешь? Ты вправду, кажется, думаешь, что я здесь распоряжаюсь? Почем мне знать? Смотри, благодари Бога (ну, без скромности, и меня немного можешь поблагодарить), благодари Бога, что отсюда ноги унес. Теперь ни за что пропасть - все одно что плюнуть. Прежде дворян и духовных редко пытали. А) теперь и с нами не шутят. Ведь полковника Грузинова насмерть засекли... А пастор Зейдер, слышал?.. Кнутом приказано было драть за то, что немецкие книжки без цензуры получал. Нет, право, безобразие, - говорил убедительно Иванчук, точно это все оспаривали. - И книги самые, можно сказать, невинные. Открывай ворота, кобылья голова! - сердито закричал он на сторожа.
   Старик сторож положил на скамью кулек с семечками, отодвинул запоры, равнодушно отпер и тотчас же запер за вышедшими тяжелые ворота, от скрипа которых невольно поморщился Штааль. Отойдя немного от ворот, расчувствовавшийся Иванчук обнял Штааля, поздравляя его, и хотел расцеловаться с ним по-русски, трижды. Но поцеловал только один раз: Штааль энергично высвободился из его объятий:
   - Прощай, прощай...
   - Деньги в бане не потеряй, красивец, - отеческим тоном закричал ему вдогонку Иванчук.
    
    

VI

  
   Час был неурочный. В чистой, удобно и хорошо обставленной (как весь дом военного губернатора) приемной никого не было. Чиновник, вежливый и деловитый, попросил Штааля подождать - его сиятельство скоро освободится. Штааль заметил небрежно в ответ, что ему совершенно не к спеху. Это замечание было не очень уместно, но все мысли Штааля спутались. Он был чрезвычайно утомлен. Из бани он успел съездить домой, спрятал золото и переоделся. Теперь Штааль с наслаждением ощущал только то, что по нем не ползают насекомые. Ему хотелось спать. Впечатления последних двух дней сказались в нем лишь большой усталостью. Он не думал ни о прошлом, ни о будущем. Его даже не очень теперь занимало, для чего он понадобился военному губернатору Петербурга. Лишь бы скорее кончилось еще и это. В темном углу приемной стоял большой Диван; Штааль думал, что хорошо было бы лечь, сняв сапоги и натиравший шею, наспех завязанный, галстух. Он уселся в кресло у стены под канделябром и едва не заснул. Из соседнего кабинета доносились голоса. Разобрать слова было, однако, невозможно.
   Штааль вышел из оцепенения и поспешно поднялся, когда высокая дверь кабинета распахнулась. На пороге, в блеснувшей полосе света, появился князь Платон Зубов. Штааль сразу его узнал, хоть не видел несколько лет (князь не жил в Петербурге). Зубов с порога быстро взглянул на Штааля, очень любезно ответил на его нерешительный полупоклон и, повернувшись, замахал руками в открытую дверь.
   - Нет, пожалуйста, не провожайте меня далее, граф, ради Бога, - с жеманной улыбкой почти пропел он, видимо, любуясь своим, действительно прекрасным, голосом, и кокетливым жестом притворил за собою дверь кабинета. В сопровождении поспешно подошедшего к нему чиновника он направился к выходу. Поравнявшись с Штаалем, Зубов остановился и протянул руку.
   - Простите, пожалуйста, - учтиво сказал он. - Ведь мы с вами встречались, правда?
   Штааль, польщенный, назвал свою фамилию.
   - Ну да, конечно, - сказал Зубов радостно, точно случайно забыл имя доброго приятеля (хоть он совершенно не помнил фамилии Штааля). - Я оч-чень, оч-чень рад был снова встретиться.
   Он, видимо, не знал, что сказать. После неловкого молчания он снова пожал руку Штаалю и простился. "Какой любезный стал, вернувшись, - подумал Штааль не без удовольствия. - И щуриться перестал".
   Чиновник пробежал по приемной, вошел в кабинет и через минуту позвал Штааля. В ярко освещенной комнате за столом сидел граф Пален. Он сухо, без обычной усмешки, ответил на поклон молодого человека и с минуту молча его осматривал с головы до ног.
   - Садитесь, - без обращения сказал наконец Пален.
   Штааль сел на край стула. Усталость сразу с него слетела. Он чувствовал большое смущение.
   - Ваше дело мне известно, - кратко произнес Пален, так, что нельзя было понять по этим словам, ждет ли он каких-либо объяснений. Штааль что-то пробормотал. Пален продолжал смотреть на него своими тяжелыми глазами.
   - Вы воспитывались в Шкловском училище графа Зорича. Были в Париже с миссией (он подчеркнул это слово). Прежде служили в конногвардейском полку. Получили сему полтора года достоинство мальтийского рыцаря...
   - Так точно...
   - Вы участвовали в походе князя Италийского?
   - Так точно, ваше сиятельство.
   Пален помолчал еще, не спуская тяжелого взора с Штааля.
   - Я мог вас выручить из беды и весьма тому рад, - снова заговорил он. - Но не ручаюсь, что дело так для вас сойдет. Другие лица могут донести о нем его величеству государю императору... Тогда, разумеется, вы можете счесть себя за погибшего человека.
   - Ваше сиятельство, но мне сказали...
   - Я не знаю, что вам сказали. Я говорю вам это. Равно вам не поручусь, что я сам не вспомню сего дела во всей точности, ежели не буду в полной мере вами доволен, - холодно, с явной угрозой в голосе, произнес Пален, подчеркивая каждое слово.
   Штааль молчал.
   - Вы прикомандированы к адмиралу де Рибасу?
   - Так точно, ваше сиятельство.
   - Вам нечего у него делать. Адмиралу де Рибасу поручено укреплять Кронштадт на случай войны с Англией. Но сего безумия не будет...
   Он замолчал.
   "Какого безумия?" - подумал Штааль. Смущение его все усиливалось.
   - В Кронштадте нечего делать молодому человеку, способному и решительному, - сказал с расстановкой Пален, несколько изменив тон и подчеркивая слово "решительный". - Люди, вам подобные, нужны мне здесь.
   Штааль взглянул на него с удивлением.
   - Я велю отчислить вас в полк. Кавалергарды несут службу при особе его величества государя императора.
   В том, что говорил Пален, не было ничего необыкновенного. Но интонации его голоса звучали мрачно и загадочно. Штаалю стало очень жутко.
   - Я возьму на себя заботу о вашем карьере, ежели буду в полной мере вами доволен, - сказал медленно, негромким голосом, Пален, с теми же непонятными интонациями. - Помните, я спас вас от Сибири... С вами едва не случилось происшествие, у нас, по несчастью, довольно обычное. Как умный человек, вы, конечно, полагаете, что такие происшествия до той поры неизбежны на нашей родине, пока...
   Он вдруг поднялся, не докончив фразы, и резким движением отодвинул кресло. Штааль тоже вскочил и с ужасом на него уставился. Пален перегнулся своей огромной фигурой через стол и, опершись на него руками, несколько театрально приблизил к лицу Штааля свое нахмуренное, мрачное лицо.
   - Вполне натурально, - заговорил он снова, еще понизив голос, - что люди умные, решительные, любящие свое отечество, думают так, как вы. Мысли сии делают вам честь... К несчастью, ежели государь император узнает о вашей истории, о вашем образе мыслей, вы погибли... Узнать же может он всякий день... Жаль, жаль... Люди, как вы, нужны России... Прощайте, молодой человек. Помните, что отныне я буду иметь вас в виду. Каждый шаг ваш будет мне известен... Вы далеко пойдете, ежели я буду знать, что во всем могу на вас положиться. Во всем, - повторил он совсем тихо, но с необыкновенным выражением силы в голосе, в упор глядя на Штааля.
   Правый угол рта скривился у Палена в его обычную холодную усмешку.
   - До свиданья, молодой человек, до свиданья, - сказал он совершенно другим, обыкновенным и любезным, тоном, протягивая руку Штаалю.
    
    

VII

  
   У ворот, открывавших доступ к Михайловскому замку, чиновник внимательно проверял документы. Штааль, стоя в небольшой очереди, с беспокойным чувством осматривал портал, гранитные столбы, красные мраморные колонны, затейливый вензель императора в кресте святого Иоанна Иерусалимского, ярко блестевшем на холодных лучах декабрьского солнца. Михайловский замок был уже освящен. Но государь все туда не переезжал: некоторые залы еще отделывались, и в замке, об устройстве и роскоши которого рассказывали чудеса, было очень сыро. Этим временем пользовались для его осмотра люди, не приглашавшиеся ко двору, но имевшие знакомых в дворцовом управлении. Штааль достал пропуск у каштеляна.
   Чиновник повертел бумагу в руках, внимательно осмотрел Штааля и велел его пропустить. За воротами открывалась длинная аллея. Слева бесконечно тянулся пустой, скучный экзерциргауз. Штааль отстал от других посетителей и сел на скамейку, чувствуя себя с утра очень усталым.
   Он еще не получил никакого назначения, и делать ему было нечего. Недавно скоропостижно скончался Рибас, при котором он числился. О смерти адмирала ходили мрачные слухи. Штааль с жадностью их ловил. Он теперь верил всем мрачным слухам.
   В первые два-три дня после своего освобождения из Тайной канцелярии Штааль ездил по лавкам, с наслаждением покупал разные ненужные, дорогие вещи, совсем как когда-то перед отъездом в миссию за границу. Купил новую мебель в кабинет; хотел приобрести и библиотеку, вспоминая свои печальные мысли в заключении (Гиртаннерову "Революцию" он тотчас же убрал со стола). В первую очередь Штааль предполагал купить "Энциклопедию", Декарта и Вольтера, - непременно в темных кожаных переплетах. Но иностранные книги были запрещены. Штааль купил Карамзина, Фонвизина и несколько продававшихся по секрету легкомысленных книжек с картинками. Он собирался даже составить большую коллекцию таких книжек, - уж если нельзя достать Вольтера и Декарта, - но скоро покупки ему надоели. Хотел он переехать на квартиру получше, однако раздумал, решив, что в этом было бы нечто скоро-богатое: как все внезапно разбогатевшие люди, он весело смеялся над внезапно разбогатевшими людьми. Немало денег перебрали у него взаймы приятели. Он давал охотно, деля, по небольшому опыту, приятелей на три разряда: одни отдадут долг; другие не отдадут и сделают вид, будто забыли; третьи тоже никогда не отдадут, но при каждой встрече будут изображать отчаяние от того, что до сих пор не вернули денег. "Они, так сказать, расплачиваются отчаяньем да извинениями", - думал Штааль, с удовольствием вошедший в роль богатого человека. О деньгах, розданных приятелям или потраченных на покупки и кутежи, он не жалел. Но о восьми тысячах, потерянных в Тайной канцелярии, думал с все большей злобой. "Сам я, ослиная башка, виноват: не сказал бы сдуру Иванчуку, что выиграл двадцать тысяч, - выпустили бы меня и так. Точно я его не знал - собачьего нрава не изменишь. Разумеется, это Пален приказал меня освободить, как я ему очень нужен..."
   Беспрестанно вспоминая и обдумывая все, что сказал ему граф Пален, Штааль пришел к убеждению, что против государя составлен заговор. Об этом поговаривали давно. В таинственную связь с заговором ставили и скоропостижную смерть адмирала де Рибаса, и другую взволновавшую всех недавно новость: отставку и опалу вице-канцлера Панина. Но положение графа Палена, по общему отзыву, было чрезвычайно крепким. Он считался первым сановником империи и любимцем государя. Штаалю поэтому было трудно поверить, что именно Пален стоит во главе заговора. Пытался он и по-иному, естественным образом, объяснить странную сцену в кабинете военного губернатора, двусмысленные слова и непонятные интонации Палена. Приходило ему в голову, что Пален, быть может, его испытывал, и Штааль с волнением себя спрашивал, что должен был о нем, в таком случае, подумать царский любимец. Но это предположение казалось все же маловероятным Штаалю. "Если б Пален вправду хотел меня испытать, он говорил бы яснее. Верно, он просто предложил бы мне соучаствовать, а то какие же делать резоны из молчания в ответ на намеки?.. Нет, дело сурьезное&quo

Другие авторы
  • Лунц Лев Натанович
  • Телешов Николай Дмитриевич
  • Колычев Евгений Александрович
  • Шахова Елизавета Никитична
  • Арватов Борис Игнатьевич
  • Модзалевский Борис Львович
  • Водовозов Николай Васильевич
  • Милонов Михаил Васильевич
  • Шрейтерфельд Николай Николаевич
  • Март Венедикт
  • Другие произведения
  • Воронский Александр Константинович - В. Маяковский
  • Аксаков Иван Сергеевич - И рады бы в рай, да грехи не пускают!
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Т. Ф. Прокопов. Возвращение Михаила Арцыбашева
  • Горбов Николай Михайлович - Н. М. Горбов: биографическая справка
  • Розанов Василий Васильевич - В сочельник
  • Сиповский Василий Васильевич - Коронка в пиках до валета
  • Матюшкин Федор Федорович - Матюшкин Ф. Ф.: Биографическая справка
  • Толстой Алексей Константинович - Смерть Иоанна Грозного
  • Вяземский Петр Андреевич - Речь, произнесенная при открытии Императорскаго русского исторического общества...
  • Башилов Александр Александрович - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 207 | Комментарии: 4 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа