Главная » Книги

Алданов Марк Александрович - Заговор, Страница 15

Алданов Марк Александрович - Заговор


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

покойно. Сани, сворачивая, замедлили ход на вымершем Невском проспекте. Сверкнули фонари. В морозном воздухе запахло горелым маслом. Будочники вытянулись, стукнув алебардами. Высокий полицейский офицер сбежал с крыльца к остановившимся саням, вглядываясь в седока маленькими глазками.
   - Граф Пален, - наудачу сказал Штааль. Он не знал, нужен ли здесь пароль, но эти слова могли подходить и без пароля. На крыльце, под фонарем, Штааль с изумлением увидел Иванчука. "Он-то здесь зачем? Это еще что?.." Первым инстинктивным движением Штааль подвинулся в санях за спину извозчика, так, чтобы Иванчук его не видел.
   - Ежели к его сиятельству, - сказал, отдавая честь, полицейский, - то они у его превосходительства генерала Талызина. Просили туда пожаловать. Изволите знать, квартируют на Миллионной, в лейб-компанском корпусе.
   "Неужели опоздал и без меня все сделают? - подумал Штааль не то с надеждой, не то с огорчением: теперь ему было бы отчасти и неприятно, если б все сделали без него. - Нет, на ужин опоздал, а на то не мог опоздать. Зубов с Беннигсеном приедут только в полночь..." Он еще себя спросил, не будет ли неблагоразумно показаться Иванчуку; однако не выдержал и, немного поколебавшись, окликнул своего приятеля. Иванчук сорвался с места, едва не упал, поскользнувшись на обледенелых ступеньках, и торопливо подошел к саням. Даже при тусклом свете фонарей было видно, что он дрожит всем телом и что лицо у него совершенно синее.
   - ...А... И ты... Ты тоже?.. Я... Что ж это? - стуча зубами, говорил Иванчук. От его обычной самоуверенности ничего не оставалось. Он даже не пытался скрыть свою растерянность, которая почему-то успокоила и обрадовала Штааля. Он никогда не видал своего приятеля в таком состоянии.
   - Ты здесь зачем?
   - Я... Право, странно... Ты не поверишь... Так ты тоже?.. Граф приказал тебе ехать к Талызину... То есть не тебе, а вам всем... Но ты понимаешь... А?.. Мое положение глупое... Так ты тоже?.. Впрочем, я не знаю... Извини...
   Штааль слегка развел руками, показывая, что ничего не может сказать. Он позже сам не понимал, как он мог в такую минуту заботиться о том, чтобы удивить или унизить Иванчука. Всего лишь часом раньше он сам был почти в таком же состоянии.
   - Скоро узнаешь, братец, - сказал он небрежным тоном, так, как говорят об именинном сюрпризе. Полицейский офицер с любезной улыбкой на лице прислушивался к их разговору.
   - Так вы говорите, граф просил к Талызину... Наверное? - сказал беззаботно Штааль. - Знаете, было бы неприятно приехать некстати... Незваный гость...
   Он даже слегка засмеялся.
   - Так точно. Изволите знать, на Миллионной улице...
   - Еще бы не знать!.. Слава Богу, не первый раз. ("Незачем было говорить "не первый раз", - подумал он.) Благодарю вас... Прощай, братец, - сказал Штааль и тронул рукой извозчика: - Пошел на Миллионную... В лейб-компанский корпус... Живо!..
   Извозчик погнал лошадей. Штааль молодцевато откинулся на спинку саней. Молодцеватый вид он сохранял, пока сани не скрылись за углом Морской. Он думал, что Иванчук глядит ему вслед и всегда будет помнить эту встречу, его небрежный тон и слова "Прощай, братец", если они никогда больше не увидятся. "Может, и до Настеньки дойдет, - подумал он. Эта мысль была ему приятна. - Нет, до нее не дойдет. Ей он не так расскажет, особливо ежели мы погибнем... Ну, да мне все одно, не до Настеньки теперь, - думал он спокойно, вздрагивая только от холода. - А то разве приказать ему свернуть направо и на Хамову? Еще не поздно. В постель, что ли?.. Ну, нет... Вот и теперь еще не поздно: прикажу, он мигом повернет назад..."
   Огромная площадь перед Зимним дворцом была так же пустынна, как Морская и Невский. Но на углу Миллионной и дальше по этой улице Штааль заметил людей, прятавшихся у подворотен. "Подозрительные что-то люда... Теперь, пожалуй, уж и поздно назад ехать... Кончено!.." Он тяжело вздохнул. Извозчик тоже, по-видимому, обратил внимание на этих людей, - Штаалю показалось, что он сильно испугался. В окнах квартиры Талызина из-за спущенных штор яркими тоненькими рамками просвечивали огни.
    
    

XXIX

  
   - Так у вас много народа? - громко спросил Штааль небрежным тоном. В сенях все скамейки и стулья были завалены военными шинелями. У лестницы, перешептываясь, с необычным растерянным видом стояло несколько лакеев. Они испуганно оглянулись. Штааль неспроста задал этот вопрос: это, при неудаче, могло потом пригодиться, свидетельствуя о случайном его приходе. Ему было приятно, что он так хорошо собой владеет. Кроме лакеев, в сенях никого не было. "Кому же сказать пароль? - спросил себя Штааль с досадой. - Не лакеям же?"
   - Так точно, много, ваше сиятельство, - шепотом ответил лакей, подбегая на цыпочках. Лицо у него было бледное, но оживленное, как будто даже веселое. Штааль по привычке сбросил шинель сложенной вдвое, так, чтобы плешь на меху справа не была видна. "Шпагу отстегнуть, что ли?.." Ни шпаг, ни палашей внизу не было. Штааль нарочно довольно долго поправлял у зеркала галстук и шарф, показывая лакеям, что нисколько не спешит. Сделав это, он направился к лестнице. Сзади стукнула дверь. Пахнуло холодом. Штааль обернулся. В сени быстро вошел знакомый ему офицер, артиллерийский полковник, князь Яшвиль. Почему-то Штааль чрезвычайно ему обрадовался.
   - Кого я вижу? - воскликнул он, подняв руку. В другое время это восклицание ему самому показалось бы неуместным: он очень мало знал Яшвиля, который вдобавок был значительно старше его годами и чином. Однако Яшвиль тоже сделал радостный жест и, быстро сбросив шинель, поздоровался со Штаалем, очень крепко пожав ему руку.
   - Велик Аллах! - как бы весело прокричал Штааль первое, что пришло в голову. "Что это, как глупо я говорю", - промелькнула у него мысль. Яшвиль, однако, засмеялся и сказал в шутку, так, как говорят рассказчики анекдотов о восточных людях:
   - Хадым, дюша мой, хадым...
   Лакеи с испугом на них смотрели, видимо изумленные громким разговором. В сенях было странно тихо. Штааль и Яшвиль быстро поднялись по лестнице. Издали вдруг донесся бурный взрыв рукоплесканий. Потом снова настала тишина. Они удивленно взглянули друг на друга. Впереди с растерянным видом пробежал на цыпочках дворецкий. Вслед за ним показался Талызин. Бледный, с искаженным лицом, он быстро шел на цыпочках, размахивая руками и разговаривая сам с собою. "Что это с ним? Уж не пьян ли?" - подумал Штааль, опять начиная волноваться. Грохот рукоплесканий повторился. Яшвиль окликнул Талызина. Тот оглянулся, ахнул, поспешно подошел к ним и неожиданно с ними расцеловался. Штаалю, впрочем, это показалось вполне естественным. Но волнение его еще усилилось. Рукоплескания снова оборвались.
   - Это Пален говорит речь, - пояснил шепотом Талызин в ответ на немой вопрос Яшвиля. - Скоро выходим.
   - Куда? - вырвалось у Штааля. Талызин с отчаяньем взмахнул руками.
   - Пройдите... Да... Стоит послушать!.. Стоит! - невнятно проговорил он и схватился за голову. Яшвиль ускорил шаги. Штааль следовал за ним. Сердце у него сильно билось. Они пробежали на цыпочках через несколько комнат и остановились. Впереди за закрытой высокой дверью металлический голос медленно, напряженно бросал слова. "Не месть своекорыстная... Не по расчету... Не за свои обиды... Нет!.." - нарастал средь жуткой тишины голос. Яшвиль бесшумно приоткрыл дверь. В кабинете Талызина тесно толпились люди. Стоя у середины короткой стены, граф Пален говорил, опершись обеими руками на палаш. Пален был чрезвычайно бледен. Несколько десятков людей, затаив дыхание, горящими глазами глядело на него в упор. "За позор родины... За неслыханные унижения..." Голос все рос. Что-то в душе Штааля Дрогнуло по-новому... "За нашу поруганную честь... Нет прощенья!.." - со страшной силой бросил голос.
    
    

XXX

  
   Ртуть в трубке термометра поднялась до 212 градусов и дрожа остановилась. Вода бурлила. Баратаев осторожно приподнял реторту, отодвинул водяную баню, заменил ее песчаной, подставил под нее черную лампу. Затем снова опустился на табурет, раскрыл старинную книгу и прочел вслух негромким голосом.
   "Sic enim habet virtutem efficacem super omnes alias medicorum medicinas, omnem sanandi infirmitatem, eo quod est occultae et subtilis naturae, conservat sanitatem, roborat firmitatem, et ex sene facit juvenem et omnem eorum expellit aegritudinem..." ["Воистину так: он владеет верным даром, превосходящим возможности медиков, возвращать немощному и дряхлому силу, знал тайну сокровенной и тонкой природы сохранять здоровье, укреплять твердость и превращать старца в юношу..." (лат.)]
   Легкая жидкость срывалась по каплям и все быстрее падала в приемник. Баратаев наклонился к концу трубки, жадно вдыхая пары стекавшего вещества.
    
    

XXXI

  
   Штааль всю жизнь помнил вечер в квартире Талызина. Но мучительно-волнующее впечатление это в его памяти навсегда осталось бессвязным. Позже, в рассказах, он не раз (как многие другие) пытался воссоздать картину того, что было. Но это ему не удавалось. Запечатлелись навсегда в его памяти лишь отдельные мгновенья, и они через долгие годы вспоминались так же ярко, как на следующий день. И еще остался в памяти дух тех минут, исполненный тоски, самопожертвования, непонятного наслаждения.
    
    В этот день группы заговорщиков ужинали в разных местах города и к десяти часам съехались к Талызину. Ко времени приезда Штааля общий заключительный ужин кончился. Шла попойка.
   Штааль много пил, его заставляли пить другие, и он заставлял пить других. Однако ему потом всегда казалось, что пьян в ту ночь он не был: голова его работала ясно и в мучительно-радостном чувстве, которое он испытывал, не было следов пьяного разгула. За буфетом он запивал семгу шампанским, заедал водку сладким пирогом с вареньем, - ему казалось естественным и есть в этот вечер по-иному, не так, как всегда.
   Позже все говорили, что речь Палена была почти перед самым выходом; да и Штааль потом, рассчитывая время, соображал, что оставался в доме Талызина очень недолго, быть может не более четверти часа. Но казалось ему, что был он там долгие часы. "Что же мы делали?" - спрашивал он себя впоследствии и не мог ответить. В воспоминании был яркий, дрожащий свет свечей в высоких литых канделябрах, вино в бокалах, тревожный беспорядочный гул голосов, иногда повышавшийся до крика. Кто говорил, что говорили, - этого Штааль не помнил. Не помнил он точно всех, бывших на ужине. Но неизменно выплывали в его памяти отдельные фигуры: Талызин сидел у стола в расстегнутом мундире с выражением отчаянья и решимости на лице; Николай Зубов что-то орал под люстрой, чуть не касаясь ее головою; князь Яшвиль с налитым кровью лицом рвал зубами из бутылки туго засевшую в ней пробку; Пален, наклонившись у окна, вглядывался в улицу, мимо осторожно отодвинутой желтой штофной шторы, закрывавшей его волосы и лоб неровной круглой складкой.
    
    - Па-кавказски пей! - закричал Яшвиль с яростью, не шедшей к его благодушному облику. В левой руке у него был большой рог. Штааль захохотал и приложил рог к губам. "Неприятно пить всем из одного рога", - мелькнуло у него в уме. Он выпил очень много, но не дотянул до дна, схватился за грудь и пролил вино на шелковый шитый стул. Штааль подумал, что это досадно, особенно ежели видел хозяин. Яшвиль сердито на него закричал: "Пей до дна!"
   Проходивший мимо них неторопливой важной походкой барон Беннигсен, в застегнутом на все пуговицы мундире, оглянулся на крик Яшвиля и приятно улыбнулся. "Ах, вот и вы, генерал", - задыхаясь и кашляя, сказал Штааль. Беннигсен утвердительно кивнул головой. "Па-кавказски пей!" - закричал на него Яшвиль, подавая ему до краев наполненный рог. Беннигсен со снисходительной улыбкой взял рог в руку. Яшвиль, шатаясь, отбежал к уставленному бутылками столу. В ту же минуту к Беннигсену подошел Пален и сказал тихим голосом по-немецки:
   - Прошу вас, вы не пейте ничего. Помните, вся моя надежда на вас, на ваше хладнокровие.
   Беннигсен улыбнулся еще снисходительнее: очевидно, ему была смешна мысль, что вино могло на него подействовать, лишив его хладнокровия. Он кивнул головой, подтверждая, что другие действительно ничего не стоят и что он все сделает. Однако с полной готовностью вставил рог острым концом в тяжелую серебряную братину, предварительно отлив немного вина в стакан, чтоб не залить скатерти: по-видимому, Беннигсену было вполне безразлично, пить или не пить. Они отошли от Штааля.
    
    - Тшто ми ошидаем? - спросил Беннигсен, подходя с Паленом к хозяину дома, который в углу комнаты сидел у небольшого стола, опустив голову на руки. - Слуги могут вислушать и могут на улицу выходить, во дворец побежать и императору доносить. Промедление есть смерти подобное, wie der Peter sagte [как говорил Петр (нем.)], - добавил он с улыбкой.
   - Я уверен в своих людях, - резко ответил Талызин, подняв голову.
   - Дом оцеплен моими агентами, - сказал, пожимая плечами, Пален. - Я велел никого не выпускать, ни слуг, ни господ... Но могут, конечно, проскочить и по воздуху. Дело счастья.
   Беннигсен приятно улыбнулся.
   - Durchlaucht, Sie denken an alles. Sie sind ein grosser Mann... Aber ein Spieler. [Ваше сиятельство, вы думаете обо всем. Вы великий человек... Или игрок (нем.)]
   - Ein Hasardeur [Азартный игрок (нем.)], - подтвердил с усмешкой Пален.
   "Зачем они говорят по-немецки в моем доме?.. Не хочу... - со злобной тоской подумал Талызин. - И как он смел говорить, чтоб не выпускали господ?"
   Пален взглянул на часы:
   - Половина первого.
   - Две минуты после половина первого.
   - Пора, - сказал Пален.
   - HЖchste Zeit [Самое время (нем.)], - подтвердил Беннигсен.
    
    

XXXII

  
   ...Et liberavit eos qui timore mortis per totam vitam obnoxii erant servituti... [...И освободил от страха смерти тех, кто был ее покорным рабом целую жизнь... (лат.)]
    
    

XXXIII

  
   Штааль помнил, что шли они по лестнице тихо, что он чувствовал странное душевное размягчение и непривычную слабость в ногах, что лакеи, сбившись по углам, смотрели на них с ужасом, что откуда-то вдруг высунулось на мгновенье, перекосилось и исчезло женское лицо, что кто-то из них при этом старательно-весело засмеялся. Штааль потом не мог сообразить, где именно это было - в доме ли или уже на улице у выхода. Но заспанное, мгновенно переменившееся женское лицо запечатлелось в его памяти навеки. Он потом не раз видел это лицо во сне. Штааль помнил еще, что внизу в сенях, когда они бесшумно надевали шинели, черные стоячие, расширявшиеся кверху, часы пробили один удар. Все поспешно оглянулись: длинная стрелка с надломленным кончиком почти ровно продолжала короткую на голубом фоне старинных вызолоченных часов. Штааль успел прочесть и перевести мысленно латинскую надпись, черным ободком обвивавшую циферблат: vidit horam nescit Horam. [Часы наблюдал, а Время не чуял (лат.)] Беннигсен в дверях с неудовольствием оглянулся на отстававшие часы. Старый швейцар придерживал рукою дверь. Штаалю запомнились его открытый рот, наклоненная булава, громадные медные пуговицы ливреи. Это было последним впечатлением Штааля в доме генерала Талызина.
   Снег больше не падал. Низко повисло беззвездное небо. Было очень холодно. Редкими порывами дул ледяной ветер, свистя, вздымая снежную пыль, крутившуюся в лучах фонарей подъезда. Вдали по Миллионной было темно.
   Потом Штаалю подробно рассказывали, как их при выходе делили на два отряда: один шел с Паленом по Морской и Невскому, другой, под начальством Беннигсена, по Миллионной и через Летний сад. Штааль, оказавшийся на улице в числе первых, попал в отряд Беннигсена и чрезвычайно вдруг расстроился оттого, что ему идти не с Паленом. Он тоскливо подумал, что незачем делиться на два отряда: уж если идти на такое дело, то лучше бы всем идти вместе. Он даже пробормотал это вслух (на улице в ту минуту было так тихо, что многие услышали). Пален нетерпеливо на него оглянулся и сказал:
   - Господа, прошу ничего не менять в плане. Все обдумано и предусмотрено.
   В воротах блеснул зеленовато-желтый свет. Из двора дома выехали запряженные тройкой очень длинные низкие сани. На козлах, к которым прицеплен был фонарь, сидел офицер. Штааль узнал его, слабо улыбнулся тому, что полковой адъютант преображенец Аргамаков оказался кучером, и тут же вспомнил, что именно Аргамаков по долгу службы постоянно бывает у государя, знает пароль, знает также все входы и выходы Михайловского замка. "Он-то нас и проводит", - с радостной благодарностью подумал Штааль. За первыми санями из ворот выехали другие. Барон Беннигсен сел в сани, неторопливо оправляя полы шинели. За ним вскочило еще несколько человек. Штааль подумал, что лучше бы сесть во вторые или в третьи сани. Он снова почувствовал легкую слабость в ногах, но преодолел ее и молодцевато вскочил одним из первых. Он даже помог взобраться Яшвилю.
   - Вот как князь спешит: в первые сани сел, - шутливо сказал стоявший у крыльца Пален. - У Яшвиля счеты с Павлом, - улыбаясь, пояснил он громко.
   Яшвиль побагровел. Кто-то слабо засмеялся.
   - Да, да, pour faire une omelette, il faut casser des oeufs [чтобы приготовить омлет, нужно разбить яйца (франц.)], - со странной интонацией в голосе сказал Пален (все вздрогнули).
   - Так у Воскресенских ворот сойдемся. Недалеко...
   - Недалеко... - как эхо, повторил кто-то в санях.
   - Пароль: "граф Пален"...
   - Граф Пален... - повторил голос.
    
    Сани понеслись быстро. Ветер засвистел в ушах. Штааль сидел спиной к фонарю, втянув голову в плечи. Он ничего не видел по сторонам, не видел даже, кто кроме Беннигсена был в санях. "Как на острова едем", - неуверенно пошутил человек, сидевший от него слева. Шутка не была поддержана. Все молчали. Слышался пронзительный скрип полозьев по твердому снегу. Набилось в огромные сани человек восемь или десять. Штааль сидел очень неудобно, на корточках, поджав под себя ногу, которая быстро затекала. Он хотел переменить позу, но раздумал: "Не стоит, недалеко..." - "Холодно очень", - стуча зубами, проговорил кто-то рядом с Беннигсеном. Штааль по голосу признал Платона Зубова. "И вправду холодно", - подумал ежась Штааль. Ветер дул ему в спину. Руки стыли. "Эх, некстати..." Он попробовал достать перчатки, но вспомнил, что одну из них потерял. "Да, волки... Как все странно... Что за ночь!.." Он подумал еще, что теперь не страшно встретить и целую стаю: "Справимся... Впрочем, сюда волки и не забегут... Ерунда какая... Где мы, однако?.." Бешено несшиеся сани замедлили ход. Штааля на кого-то бросило толчком. "Oh, je vous demande pardon" ["Ох, прошу прощения" (франц.)], - сказал он и подумал, что глупо тут просить извинения, да еще по-французски. "Санки скок - Сеньку в лоб", - пошутил сидевший слева (он, видимо, гордился тем, что шутит). "Il n'y a pas de mal" ["Ничего страшного" (франц.)], - прошептал голос. "Говорит ильньяпа... Тот последний, кажется, Яшвиль... Ведь, правда, государь съездил его палкой, я и забыл про эту историю. Пален науськивает... Убивать нас послал, ясное дело... Ну что ж, убьем... Яшвиль, говорят, фреймазон... И государь тоже фреймазон. Посмотрю, как брат убьет брата... Pour faire one omelette, il faut casser des oeufs... Если шпагой колоть, то ткнуть слева в грудь, чтоб не мучился. Жаль, жаль, что палаша не взял, рубить проще... Зато крови меньше... А стрелять не надо: сбегутся, и оставить нужно пулю про запас для себя..." Сердце у него страшно замерло при мысли, что через четверть часа, даже меньше, через десять минут, он, быть может, - уже не так, не в мыслях, а вправду - пустит себе в рот пулю. "Только бы не на дыбу... Виска и встряска..." Ветер задул в ухо и в щеку Штаалю. Сани свернули. На повороте он увидел фонари мчавшихся за ними других саней. Сани снова понеслись быстро. Он почувствовал облегчение. "Много нас... Нет, застрелиться всегда успею... Только отбежать в сторону, выхватить пистолет, открыть рот - и поминай как звали... Нехитрая штука..." Штааль с трудом перевел дыхание. Он подумал еще, что в такой тесноте, при толчках саней, пистолет его может выстрелить в боковом кармане сам собою. "Вот будет штука, ежели Беннигсена убью и все дело лопнет из-за моего пистолета. Ведь тогда остановятся, не иначе... Куда же его отнесут?.. Нет, Беннигсена никак: дуло вниз. Скорее себе колено прострелю... Хорошо еще, если колено", - подумал он содрогаясь. Сани сильно замедлили ход. Сердце у Штааля сжалось. Беннигсен привстал, вгляделся в темноту и вышел из остановившихся саней. Все сделали то же самое. Штааль, соскакивая, едва не упал, - нога у него была как деревянная.
   Перед ними был вход в Летний сад. Вторые, третьи сани подъезжали. Пристяжная озиралась назад и часто храпела. Из ее ноздрей валил пар. С саней соскакивали люди. "Кто же останется с лошадьми?.. - Штааль подумал, что, пожалуй, хорошо было бы ему остаться с лошадьми. - Нет, теперь ни за что не останусь..." Беннигсен наклонился, отцепил фонарь от козел и высоко его поднял, оглядываясь по сторонам. Внезапно раздалось страшное оглушительное карканье. Штааль задрожал. Кто-то вскрикнул: "Фу-ты, черт!" Стая ворон взлетела над липами Летнего сада. "Sacrament!" ["Проклятие!" (нем.)] - сердито пробормотал Беннигсен (ворон, очевидно, и он не предвидел). Ускорив шаги, он поспешно пошел по аллее. За ним последовал Аргамаков, дальше другие. "Эх, как каркают, проклятые", - прошептал кто-то. "Могут и тревогу поднять в замке... Неспроста... воронью ночью каркать в Летнем саду", - прерывисто сказал другой голос рядом с Штаалем. Протяжное насмешливое карканье ворон продолжалось. Вдали мерцали огоньки. Беннигсен быстро шел, держа фонарь впереди себя в вытянутой руке. Штааль почти бежал, спотыкаясь на обледенелых скользких аллеях. Ветер больно стегал его в лицо, засыпая глаза снежной пылью. Нога понемногу отходила. Штааль больше ни о чем связно не думал, стараясь лишь не растянуться на земле. "Как на параде Беннигсен шагает... Этот высокий Николай Зубов... Он был во вторых санях. Дошел бы только, ведь пьян как зюзя... Это Аргамаков. А это Яшвиль... Слава Богу, стихли вороны! Они триста лет живут... Может, видели убийство короля Генриха III. Его убил монах Клеман, - я еще у Дюкро спрашивал... Память у меня славная... Но то было во Франции. Что ж, вороны и перелететь могли... Дня три им лететь... Нет, что я, больше, и с неделю пролетят... На той стороне сада водомет. Я там гулял раз с Настенькой..."
   - Стой!.. - негромко сказал, вдруг останавливаясь, Беннигсен. "Тсс!" - протяжно прошептал он, оглянувшись, и передал свой фонарь Аргамакову, что-то ему сказав. Впереди, не очень далеко, горел красный огонь. Аргамаков побежал, хрустя шажками по снегу, и скрылся в темноте, - только двигался быстро бледный огонек его фонаря. В тишине слышно было лишь тяжелое сопенье Николая Зубова. Штааль не дышал. Через минуту впереди послышались голоса, затем лязг железа и тяжелый стук. "Подъемный мост, - сообразил, замирая, Штааль, - ведь Аргамаков знает пароль..."
   - Марш! - скомандовал Беннигсен и стремительно бросился вперед. Все рванулись за ним. У красного огня, сбоку от вскочившего первым на мост Беннигсена, метнулась фигура часового. "Ваше благородие, а? Ваша милость... Что же это?.. Помилуйте!.." - говорил часовой, с ужасом глядя на офицеров, то пятясь, то пытаясь загородить дорогу.
   - Ничего, брат, это свои, - задыхаясь, сказал Аргамаков.
   - Свои! - с пьяным хохотом повторил Николай Зубов. - Идем навестить приятеля.
   - Нас вызвал государь! - вскрикнул не своим голосом Штааль, приглашая взглядом всех оценить его находчивость. Беннигсен с неудовольствием на них оглянулся, взял у Аргамакова фонарь и высоко его поднял.
   - Смир-но! - холодно скомандовал он часовому, глядя на него вдруг изменившимся, ледяным взором. Часовой вытянулся и окаменел.
   - Пусть кто-нибудь останется с ним, чтоб не стрелял, - по-французски сказал Беннигсен и скомандовал:
   - За мной! Марш!..
   Они побежали вперед. Штааль оглянулся и увидел, что у моста остался не один, а несколько человек. "Стыдно!" - подумал он с гордостью и ускорил бег. Сбоку низко над землей сверкнули редкие огни фонарей. Впереди открылись стены Михайловского замка, темневшие таинственные строения. Перед Штаалем мелькнули вытянувшиеся высокие люди со сведенными набок, исполненными ужаса глазами. "Это семеновцы... Наружный караул... Офицер наш", - успел на бегу подумать Штааль. Он не мог понять, где именно они были. Впереди у фонаря Беннигсен с угрожающим видом говорил что-то Платону Зубову, лицо которого выражало отчаяние. К ним подбегали другие. "Ну да, Палена нет... Предательство... Я говорил... Все пропало!.." - повторял Зубов. Выражение лица Беннигсена вдруг стало страшным.
   - Was fДllt Ihnen ein? [Как вы смеете? (нем.)] - прошептал он, хватая за руку Зубова. Зубов вскрикнул и беспомощно шатнулся в сторону. Все смотрели на них растерянно. Беннигсен оглянулся. Лицо его снова стало спокойным.
   - Тэпэр зависит всо от бистрота... За мной! - проговорил он и бросился вперед. Штааль никак не подумал бы, что этот немолодой, важный, всегда на все пуговицы застегнутый человек может бежать так быстро. Все побежали за Беннигсеном, задыхаясь и обгоняя друг друга. Какие-то низкие своды, дворы, каменные столбы и тумбы промелькнули при неверном красноватом свете фонарей. Сердце у Штааля стучало так, как никогда в жизни. Вдруг Беннигсен на бегу обнажил шпагу. Все сделали то же самое. Аргамаков круто свернул. Блеснул слабый свет, открылась витая лестница. Беннигсен наклонил голову под сводом и первый на цыпочках бросился вверх по расширяющимся сбоку ступеням. Тень, неверно шатаясь, заскользила по стене. Штааль, вбегая, оглянулся и увидел, что их осталось человек десять. "Где же другие? Какая подлость!" - чуть не вскрикнул он. За ним по узкой витой лестнице, загромождая весь проход своей гигантской фигурой, поднимался, тяжело дыша, Николай Зубов. Внизу, у двери, клубился белый пар. В тепле пахло щами, капустой. Штааль, искривив шею, взглянул вверх и схватился озябшей рукой за перила (они слегка дрожали). "Уж не ошибка ли?.. Заблудились... В кухню идем, а не в спальную..." Над ним послышался стук, затем звук голоса. На освещенной верхней площадке Аргамаков что-то говорил перед закрытой дверью, приложив к губам левый указательный палец. Слов Штааль не мог понять, хоть ясно их слышал. Рядом с Аргамаковым, чуть наклонившись вперед, вполоборота стоял Беннигсен со шпагой наголо в правой руке и с фонарем в левой.
   - Ну да, ну да, - говорил Аргамаков, с трудом справляясь с дыханием. - Отопри, Кириллов... Это я...
   - Скажи ему: пожар... - начал было Николай Зубов, поднявшийся до самой площадки. Беннигсен схватил его за руку. За дверью послышалась возня.
   - Чичас... Чичас... - сказал голос. Человек, говоривший за дверью, видимо, еще не вполне проснулся. - Чичас, ваше благородие...
   Послышался подавленный зевок, шаркающие шаги, затем звук поворачиваемого в замке ключа. Штааль впился рукой в дрожащие перила, не сводя глаз с финифтяной бляхи замка. Дверь отстала: в ту же секунду Беннигсен поставил ногу так, чтоб нельзя было захлопнуть дверь. Запах капусты усилился.
   - Пожалуйте, ваше высокоблагородие, - сказал сбоку от порога камер-гусар Кириллов. - А я думаю, кто та...
   Беннигсен рванулся в комнату, за ним Аргамаков, Зубовы. Кириллов ахнул и, вытянув руки, странно застонал, точно негромко засмеялся. Другой камер-гусар спал, сидя на полу, прислонившись спиной к печке.
   - А-а-а!.. Кар-ра-ул!.. - ужасным голосом закричал Кириллов, хватаясь за саблю. Этот крик потом казался Штаалю самым страшным из всего, что произошло в ту страшную ночь. Николай Зубов схватил полено из лежавшей у печки груды и, взмахнув им над головой, ринулся на камер-гусара.
   - Ваше величество!.. А-а-а!.. - еще отчаяннее прокричал, поднимая саблю, Кириллов. Беннигсен бросился дальше. Комната наполнилась людьми. Не помня себя от ужаса, Штааль пробежал вперед. Рядом с прихожей, в большой полутемной комнате мелькнули глобусы, шкапы с книгами. Он ступил на что-то мягкое, остановился и стал вытирать о ковер мокрые ноги. Затем вскрикнул - и бросился бежать.
    
    Из библиотеки двойные двери вели в спальню императора. Между дверьми, в стене огромной толщины, был узкий коридор. Здесь, как и в библиотеке, горел ночник. В стене коридора белела маленькая боковая дверь.
   - Потайный ход... Ушел! - стуча зубами, простонал, подбегая к Беннигсену, Платон Зубов. Беннигсен посмотрел на него тем же ледяным взглядом.
   - Ausgeschlossen! [Исключено! (нем.)] - сказал он спокойно и оглянулся. С ними никого больше не было. Из прихожей несся гул, рев голосов. Беннигсен пожал плечами, взял шпагу в левую руку, в которой держал фонарь, а правой потянул к себе за ручку вторую дверь. Она не поддавалась. Он толкнул ее в другую сторону и, наклонившись, налег с силой. Фонарь дернулся в левой его руке. Дверь открылась. За ней было темно. Платон Зубов замер. Беннигсен снова взял шпагу в правую руку и, вытянув вперед фонарь, вошел в спальную императора. Зубов отшатнулся, бросил взгляд назад и, слабо застонав, на цыпочках последовал за Беннигсеном.
    
    В комнате, в которую вбежал Штааль, над белой кухонной плитою, мерцая, горел огарок свечи. Штааль безумными глазами взглянул на плиту и кинулся из кухни в набитую людьми прихожую, откуда несся все более глухой гул. Штааль с яростью толкнул кого-то, шарахнулся в сторону, наткнулся на низко наклонившуюся тяжелую фигуру, - ему показалось, что это был Яшвиль. За ним на полу Штааль увидел расходившуюся лужу крови. "Камер-гусара убили!.. Господи!.. Господи, что же это!.." Он отшатнулся и выскочил на площадку. На него пахнуло холодом. Витая лестница была забита людьми. Штааль прокричал что-то непонятное и бросился назад. "Пропало! Спасайся!" - заорал дикий голос. Послышался топот бегущих шагов. Штааль вбежал в библиотеку и остановился, еле переводя дыхание. На одно мгновение все стихло. Из открытых настежь дверей спальной полз на ковер зеленоватый свет. Вдруг в спальной раздался негромкий хриплый крик. Из прохода, шатаясь, выбежал Платон Зубов. За ним пробежал кто-то еще. Слабый крик в спальной повторился. Штааль рванулся к двери и как вкопанный остановился в проходе. Сбоку, в нескольких шагах от него, в тускло освещенной комнате, император, босой, в нижнем белье, прислонившись к ширме, безжизненно опустив руки, ужасным взглядом остановившихся глаз смотрел на Беннигсена, который стоял против него с обнаженной шпагой в руке. На полу, перед ширмами горел фонарь, освещая смятую постель с полусвалившимся одеялом.
   В прихожей поднялась волна дикого гула. "Преображенцы идут царю на выручку!" - мелькнуло в голове у Штааля. Он прерывисто закричал, задыхаясь, выбежал из прохода в библиотеку, увидел сбоку какую-то фигуру, вытянувшуюся у книжного шкапа, сам шатнулся в сторону и прижался к другому шкапу. На пороге прихожей вырос Николай Зубов с зверским выражением на лице. Он на секунду остановился, затем тяжелыми, медвежьими, переваливающимися шагами, странно расставив руки, медленно побежал к двери спальной. Штааль впился в него глазами. Зубов замер на пороге, тяжело вдохнул воздух и, низко наклонив голову, ринулся в спальню. Еще несколько человек пробежало по библиотеке. Перед Штаалем мелькнул Яшвиль с окровавленной шпагой в руке. В спальне внезапно потух свет, что-то упало, послышался треск разбившегося стекла, затем долгий отчаянный крик. Штааль завизжал и бросил шпагу на дверцы шкапа. Дикий рев голосов покрыл крик императора. На пороге спальной показался Беннигсен. Он притворил за собой дверь и вложил в ножны шпагу.
   ...Рев за дверью внезапно понизился, перешел в шипящий шепот и оборвался. На мгновенье настала мертвая тишина.
   Несколько человек выбежало из комнаты. Один что-то оживленно бормотал, дергаясь лицом и размахивая руками. Другой, шедший на цыпочках, яростно на него зашикал. Третий выскочил из прохода, схватился за голову и снова вбежал в спальную. Библиотека наполнялась людьми, вбегавшими из спальной, из прихожей, с лестницы. Было, однако, тихо. С зажженной свечой в высоком подсвечнике прошел по библиотеке Беннигсен. Штааль, все еще у шкапа, еле дыша, смотрел на открывавшуюся дверь спальной. Он немного подумал, взял шпагу и, крепко сжимая рукоятку, на цыпочках, неуверенными неровными шагами прошел в спальную.
   На полу длинной комнаты горела свеча. Штааль сделал несколько поспешных шагов и прирос к полу, не отводя глаз от лежавшей на ковре страшной белой фигуры с высунутым языком и выпученными глазами на окровавленном синем лице. Быстро колеблющееся пламя дымящей свечи тускло освещало то судорожно сведенные босые желтоватые ступни, то концы шарфа, затянутого узлом на шее, то узкую, криво загибавшуюся черную лужу у стола с лежавшей в ней чернильницей. Кто-то зажег о свечу огарок и, низко наклонившись, старательно прилеплял его к столу, капал воском на дерево, заслоняя пламя дрожащей рукою. Стало чуть светлее. Штааль увидел сорванную со стола решетку, валявшиеся на полу куски слоновой кости, опрокинутые ширмы, стул с повисшим на спинке камзолом, под ним белый шелковый чулок. Человек, засветивший огарок, ахнул и бросился поднимать ширмы. Молодой, бледный офицер без шарфа, ползая на коленях, торопливо подбирал осколки решетки и стекла. Беннигсен двумя пальцами поднял чернильницу, осторожно поставил ее на бумагу и, взяв со стола песочницу, посыпал чернильную лужу. Штааль подвинулся к ширмам, заглянул в лицо офицеру без шарфа и выбежал на цыпочках из комнаты.
   Он пробежал, не останавливаясь, по внутренним покоям. Везде вспыхивали огни. Михайловский замок просыпался. Спереди несся гул голосов, крики, тяжелый, быстро приближающийся топот. По зале с ружьями наперевес бежали великаны преображенцы царского батальона. Впереди их был старый солдат с очень мрачным и решительным выражением на лице. "Поздно!" - захохотал Штааль, высунув язык. Убийцы разбегались. Штааль бежал изо всей мочи, сам не зная куда. Им овладел припадок бурной энергии, все росший от быстрого бега. Он жаждал деятельности, жаждал самоотверженных подвигов и был совершенно готов тотчас пожертвовать жизнью.
    
    

XXXIV

  
   Из-под разодранного шпорой шелка лезло что-то серое. Штааль поспешно сел и наклонился над тонким прорезом. "Ах, какая досада! - сказал он (в эту ночь не он один говорил вслух сам с собою). - Так и есть, разорвал... Или уйти отсюда, чтоб не догадались кто?.."
   Он опомнился и негромко засмеялся. В смехе его не было ничего истерического. Ему действительно было смешно. "Шелк, шелк порвал, этакий гадкий мальчик!.." Он хотел было прилечь снова, но раздумал. Было полутемно. Две свечи горели перед ним в канделябре, на высокой тумбе. Их свет резал глаза. Штааль хотел встать, потушить свечи, чтоб лечь снова, но опять раздумал. Над свечами стенные часы показывали пятый час. "Vidit horam, nescit Horam [Часы наблюдал, а Время не чуял (лат.)], - вспомнил Штааль, вздрогнув. - Тогда они пробили один удар. Значит, был час. Или половина первого?.. Одна стрелка продолжала другую: половина первого. Ну да... (он с напряжением, щуря в полутьме глаза, проверил по циферблату). А потом на санях несколько минут, больше никак не могли ехать. Потом шли садом... Вороны каркали. Когда же это произошло?" Впоследствии никто не мог точно сказать, в котором часу был убит император (почему-то всех очень интересовал этот вопрос, и еще больше то, сколько времени заняло самое убийство). "Значит, часа четыре прошло, ежели теперь пятый".
   Штааль всю ночь провел в замке. Овладевший им припадок самоотверженной деятельности скоро прошел, - в особенности оттого, что делать ему было нечего. Он почувствовал усталость, какой никогда до того не знал. В осветившихся покоях ожившего заколдованного замка носились люди. Все сливалось в перегруженной душе Штааля. Он помнил, что видел издали полуживого Александра Павловича. Его два человека испуганно вели под руки. На великого князя было страшно смотреть. Видел Штааль и Марию Федоровну, и всю царскую семью, и главарей заговора с Платоном Зубовым, который опять начал щуриться, и врачей, и штатских, и военных. На мгновенье его внимание остановили какие-то высокие монахи. "Они что здесь делают?" - удивился Штааль и долго не мог понять, откуда взялись в такую ночь духовные лица. На площади в невиданном множестве горели фонари. За окнами проходили войска, слышался глухой гул, грозно гремели барабаны. "Ожила Россия!" - сказал кто-то, и все восторженно повторяли эти слова. Потом царская семья отбыла в Зимний дворец. Потом помнились Штаалю столы, заставленные бутылками, толпившиеся вокруг них невесело, но буйно шумевшие люди. Еще какие-то офицеры спали на диванах, на сдвинутых креслах, на полу. Штааль очутился в этой дальней комнате, где никого не было, куда почти не доносился шум. Он прилег на диван, но не заснул. По крайней мере, теперь ему казалось, что он не спал ни минуты, - хотя по расчету времени это было неправдоподобно. "Не все ли равно?.. Но что же теперь делать?..."
   Штааль сорвался с дивана, точно вспомнил о чем-то очень важном, и побежал по направлению к той комнате. Покои Михайловского замка были ярко освещены по-прежнему и в комнатах все еще бродило множество людей. Но порядка уже было больше. В ту комнату Штааль не попал. У дверей внутренних апартаментов часовые никого не пропускали. "Ну, да я все видел, - успокоил себя Штааль, глядя с досадой на закрытую высокую дверь. - Вот разве что не видал, как туда вошел Пален. Он, однако, прибыл в замок, как раз когда все кончилось. Странно... И на память я, жаль, ничего не взял в спальной. Эх, досада... Надо было захватить хоть кусочек решетки, - всю жизнь бы показывал..."
   - Что? Нет, брат... Император Александр давно отбыл в Зимний, - сказал около него кто-то. Штааль с удивлением оглянулся: сочетание имени "Александр" со словом "император" резнуло его ухо. "В самом деле, у нас теперь император Александр, - подумал он. - Вот странно! Никогда не было Александров на престоле. Впрочем, не все ли равно?.. Да, так что же теперь делать? - вслух сказал он, отходя от двери. - Не домой же на Хамову ехать?" Ему хотелось есть. Он помнил, что дома была ветчина, сыр, пиво. "Ну а дальше? Завтра на службу, что ли? На какую же службу? К Уварову? Уваров был при Павле для личных услуг. Вот тебе и личные услуги..." Штааль засмеялся так, как смеялся Уваров, говоря о пажах. Он почувствовал, что в душе его все выжжено начисто и навеки. "Теперь на все наплевать... Да как же я давеча хотел отдать жизнь за родину?.. - удивленно спрашивал он себя. - Ведь правда, хотел, жаждал! Ну и хотел, а теперь больше не хочу. Теперь на все наплевать!.." Он искал и не находил в себе ни угрызений совести, ни душевной муки. "Тяжело, конечно... Да, тяжело, но легче, чем было вчера. Разумеется, много легче, и сравнивать даже нельзя, - подумал он с полной искренностью. - Больше никаких ваперов... Наша взяла, вполне удалось дело". На Штааля нахлынула радость при мысли об избегнутой опасности и о предстоящих наградах. "Все видели, что я был среди первых. На витой лестнице я пятым стоял, все свидетели могут подтвердить", - говорил он, точно кого-то убеждая.
   Насков своей лошадиной походкой прошел по залу и, увидев Штааля, протянул ему влажную руку.
   - Тиран все-таки жив, сын мой, - сказал он с таинственным видом, выждал мгновенье и пояснил шутку: - Титулярный советник Тиран, тот, что при Палене состоит.
   Штааль с досадой отвернулся, незаметно вытер руку и пошел дальше. Перед овальной передней, у парадной лестницы, навстречу ему бросился Иванчук. Он заключил Штааля в объятия:
   - Ну, поздравляю... Молодцы!.. От всей моей души поздравляю. Истинные молодцы!
   - Да пусти! Отстань! - сердито сказал Штааль. Иванчук, однако, не обиделся. Теперь он видел в Штаале как бы начальство.
   - Молодцы! Одно слово, молодцы, - говорил восторженно Иванчук. - Ведь я знаю, ты участвовал в дельце. Признаюсь тебе теперь, участвовал и я. Только мне граф приказал дежурить в его доме: были важные распоряжения... Ах, как я рад... Поздравляю... Ну, расскажи, жарко было, а?
   Штааль нехотя принялся рассказывать и почувствовал, что рассказывает не без удовольствия, хоть для приличия он морщился при некоторых подробностях, показывая, как ему было тяжело "убивать человека". Роль его в деле была достаточно опасна, можно было не приукрашивать рассказа. Но как только Штааль сообщил, что в самом убийстве не принимал участия, по выражению лица Иванчука он понял, что этого лучше было не рассказывать.
   - Ну да, конечно, ты не мог важную роль играть в этаком деле, - уже несколько иным тоном сказал Иванчук и сообщил Штаалю подробности убийства.
   - Душили Николай Зубов и Яшвиль, а шарф, говорят, дал Скарятин. Но первая персона в деле был натурально патрон, Петр Алексеевич, Он теперь истинный диктатор...
   - Ты его видел?
   - Нет, где же? Его-то и жду... Граф всю ночь носится по городу, все разные меры принимает. Войска объезжает, генералов рассылает как мальчишек. Ведь с Англией покойник довел нас до войны, - я давно говорил... Аресты идут вовсю. Вся павловская шайка схвачена, Аракчеев задержан на заставе. Вот только Кутайсов сбежал, верно к Шевалихе... Экая голова Петр Алексеевич, и сила истинно дьявольская! Другого такого человека нет во всей России. Из нынешнего дельца без него ничего бы не вышло... Ведь это он преображенцев остановил, - я тебе говорю: как из земли вырос. А то они бы всех нас на штыки подняли. Любили, любили покойника, мужичье... Был бы нам всем репремант.
   Иванчук рассказывал уже как очевидец. Штаалю вдруг вспомнился мосье Дюкро, то, что он говорил о Баррасе после Девятого Термидора. "Только бы иметь успех, все за тобой побегут... Совсем как тогда Дюкро..."
   - Да, кстати! - воскликнул Иванчук. - Знаешь ли новость? Знаешь, кто еще скончался этой ночью? (он выждал несколько секунд, устанавливая, что Штааль не знает новости). Баратаев... Николай Николаевич Баратаев.
   - Быть не может!
   Штааль глядел с радостным изумлением на Иванчука.
   - Быть не может!

Другие авторы
  • Малышкин Александр Георгиевич
  • Львовский Зиновий Давыдович
  • Тетмайер Казимеж
  • Мид-Смит Элизабет
  • Висковатов Павел Александрович
  • Апраксин Александр Дмитриевич
  • Ковалевский Павел Михайлович
  • Хартулари Константин Федорович
  • Курочкин Василий Степанович
  • Оболенский Леонид Евгеньевич
  • Другие произведения
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Милая девушка
  • Огарев Николай Платонович - Гой, ребята, люди русские!..
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Способ к распространению шелководства. Я. Юдицкого
  • Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич - Н. Сумцов. Д. Н. Овсянико-Куликовский
  • Андерсен Ганс Христиан - Колокольный сторож Оле
  • Светлов Валериан Яковлевич - Все цвета радуги
  • Брюсов Валерий Яковлевич - Бемоль
  • Ключевский Василий Осипович - Письма Воронову П. Н.
  • Пумпянский Лев Васильевич - Ломоносов и Малерб
  • Рылеев Кондратий Федорович - Стихотворения
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 184 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа