Главная » Книги

Диккенс Чарльз - Давид Копперфильд. Том Ii, Страница 13

Диккенс Чарльз - Давид Копперфильд. Том Ii


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

н, закусила нижнюю губу, как будто для того, чтобы заставить себя молчать.
   Мистер Литтимер снял руки со спинки стула, сложил их вместе, оперся все тяжестью на одну ногу, потупил глаза в землю и, пригнув немного свою почтенную голову, снова заговорил.
   - Так молодая женщина жила некоторое время, порой впадая в подавленное состояние духа. Наконец, как видно, ее стоны и сцены начали надоедать мистеру Джемсу, и вот жизнь у них пошла не так уж приятно, как раньше. Мистер Джемс снова стал неугомонным, и чем делался он неугомоннее, тем больше начинала она грустить. И здесь я должен сказать: трудная настала для меня пора. Тем не менее первое время все кое-как улаживалось, и вообще, мне кажется, это протянулось дольше, чем кто-либо мог ожидать.
   Мисс Дартль перестала глядеть в даль и посмотрела на меня с тем же злобно-презрительным, торжествующим видом. Мистер Литтимер откашлялся, благопристойно закрыв рот рукой, оперся на другую ногу и продолжал:
   - Наконец, после многих неприятных разговоров и упреков, мистер Джемс в одно прекрасное утро уехал. Мы тогда жили на вилле в окрестностях Неаполя, так как она очень любила море. Ей он обещал вернуться скоро - через день-другой, но мне поручил покончить с этим делом и сказать ей, что, дескать, он для общего блага, - тут Литтимер еще раз откашлялся, - уехал навсегда. Но должен заметить, что мистер Джемс в этом деле повел себя чрезвычайно благородно: он предложил молодой особе выйти замуж за почтенного человека, который готов был совершенно забыть ее прошлое и являлся несомненно хорошей партией для нее, вышедшей из простонародья.
   Он переступил с ноги на ногу и смочил языком губы. Для меня лично не было сомнения в том, что этот мерзавец говорил о себе, а взглянув на мисс Дартль, я понял, что и она была того же мнения.
   - И это также мне надо было ей сообщить, - добавил Литтимер. - Я готов был на все, лишь бы вывести мистера Джемса из его затруднительного положения и водворить мир между ним и горячо его любящей матушкой, столько перенесшей из-за этого увлечения. Вот почему я и взялся выполнить подобное поручение. Когда я сообщил молодой особе о том, что мистер Джемс совсем уехал, она пришла в неистовство, превзошедшее все наши ожидания: казалось, она совершенно сошла с ума. Пришлось прибегнуть к силе, иначе она покончила бы с собой: или заколола бы себя кинжалом, или бросилась бы в море, или разбила бы себе голову о мраморный пол.
   Мисс Дартль с сияющим лицом откинулась на спинку стула. Она, видимо, наслаждалась каждым звуком, вылетавшим из уст этого негодяя.
   - Но когда я выполнил вторую часть данного мне поручения, - снова заговорил Литтимер, беспокойно потирая себе руки, - то тут она уж показала себя в истинном свете. Мне кажется, что в таком предложении всякий усмотрел бы только доброе намерение, но куда там! Она разразилась такой бранью, какой я в жизни своей не слыхивал, и вообще вела себя удивительно скверно. Одним словом, она проявила не больше благодарности, чувства терпения и благоразумия, чем какая-нибудь колода или камень. Не прими я некоторых мер, она, пожалуй, еще зарезала бы меня.
   - Это делает ей честь! - вырвалось у меня с негодованием.
   Литтимер наклонил голову, как бы говоря этим: "В самом деле, сэр? Но вы еще очень молоды", и невозмутимо возобновил свое повествование.
   - Короче говоря, нужно было на некоторое время удалить от нее все, чем она могла нанести вред себе и другим, и подержать ее взаперти. И вот, несмотря на все это, она ночью сбежала: выломала жалюзи на окнах, которые я собственноручно забил гвоздями, и спустилась по виноградной лозе, вьющейся вдоль фасада нашей виллы. С тех пор никто не видел ее и не слышал о ней.
   - Быть может, ее уже нет в живых, - проговорила мисс Дартль с такой улыбкой, словно она уже попирала ногами труп загубленной девушки.
   - Она могла утопиться, мисс, - сказал Литтимер, - это очень вероятно. Но возможно также и то, что ей оказали помощь местные рыбаки, их жены и дети. Она ведь, мисс Дартль, очень любила низкое общество и частенько сиживала с семьями рыбаков на берегу, близ их лодок. Бывало, когда мистер Джемс отлучался, она таким образом проводила целые дни. Помню, мистер Джемс даже очень был недоволен, узнав, что она рассказала здешним детям о том, что она также дочь рыбака и в детстве на родине, подобно им, любила бродить по морскому берегу.
   О Эмилия! Несчастная красавица! Какая картина пронеслась тут перед моими глазами! Я видел ее сидящей на далеком морском берегу, окруженной детьми, такими же невинными, как была она сама когда-то. Она прислушивалась к их милым голосам, думая о том, что и ее какая-нибудь крошка могла называть "мамой", выйди она замуж за бедного человека...
   Прислушивалась она к могучему голосу моря, вечно повторяющему: "Никогда больше!"
   - Когда уже стало ясно, что делать больше нечего, мисс Дартль...
   - Я ведь сказала вам - не обращаться ко мне! - перебила Литтимера Роза, сурово и с презрением глядя на него.
   - Вы сами изволили обратиться ко мне, - ответил Литтимер, - Прошу прощения. Моя обязанность - повиноваться.
   - Ну, так исполняйте свою обязанность, - проговорила она, - заканчивайте свой рассказ и уходите.
   - Когда стало ясно, - начал снова, Литтимер, чрезвычайно почтительно и кланяясь с покорным видом, - что разыскать ее невозможно, я отправился туда, куда мистер Джемс велел адресовать ему письма, и сообщил моему хозяину обо всем случившемся. Тут между нами произошло неприятнейшее столкновение, и мое достоинство не позволило мне больше оставаться у него. Я мог многое терпеть от мистера Джемса и немало вытерпел, до на этот раз он зашел слишком далеко: мистер Джемс ударил меня. Зная о печальном разладе между ним и его матерью, а также понимая, как она должна беспокоиться, я взял на себя смелость вернуться на родину и рассказать...
   - За деньги, которые я дала ему,- вставила мисс Дартль, обращаясь ко мне.
   - Совершенно верно, мэм, подтвердил Литтимер. - Итак, я вернулся, чтобы рассказать все, что мне было известно. Не знаю, что я могу еще прибавить, продолжал он, немного подумав. - Разве только то, что в настоящее время я без места и был бы очень рад найти какое-нибудь приличное занятие.
   Мисс Дартль взглянула на меня, словно хотела спросить, не желаю ли я предложить Литтимеру еще какой-нибудь вопрос, и так как у меня было что спросить, то я сказал:
   - Я бы хотел узнать от этой твари (я не был в состоянии выразиться более мягко), было ли перехвачено письмо, посланное "ей" из дому, или он предполагает, что "она" получила его?
   Литтимер стоял невозмутимо спокойно и молчал, спустив глаза в землю и приложив кончики пальцев правой руки к кончикам пальцев левой.
   Мисс Дартль с презрительным видом повернула к нему голову.
   - Извините, мисс, - сказал он, как бы выходя из своей задумчивости, - я, правда, обязан служить вам, но у меня есть свое достоинство, хотя я и не более как лакей. Мистер Копперфильд и вы, мисс, каждый сам по себе. Если мистеру Копперфильду угодно узнать от меня что-либо, то я беру на себя смелость напомнить ему, что он сам может обратиться ко мне с вопросом. Ронять своего достоинства я не должен.
   После мгновенной борьбы с собой я, взглянув на него, проговорил:
   - Вы слышали, о чем я спрашивал. Если вам так хочется, считайте, что вопрос был обращен к вам. Что вы ответите мне на это?
   - Сэр, - начал он, то сводя, то разводя свои холеные пальцы, - мой ответ может быть только неопределенен. Сообщать тайны мистера Джемса его матери или вам - это вещи разные. Вообще же говоря, мне кажется маловероятным, чтобы мистер Джемс поощрял получение писем, которые могли только усилить тоску и неприятные сцены. Больше этого я не хотел бы говорить, сэр,
   - Это все, что вы хотели знать? - спросила меня мисс Дартль.
   - Мне больше нечего ему сказать, - ответил я и, видя, что он уходит, прибавил: - кроме того, что я прекрасно понимаю, какую роль этот субъект играл в злополучной истории, и советую ему не очень-то показываться на глаза честнейшему человеку, который с раннего детства заменял ей отца, ибо ему все будет сообщено мною.
   Как только я заговорил, Литтимер остановился и, выслушав меня, со своим обычным спокойствием сказал,
   - Благодарю вас, сэр, но простите меня, если я замечу вам, что в нашей стране нет ни рабов, ни рабовладельцев и самоуправничать никому не разрешается. И мне, кажется, что тот, кто нарушает чаконы, подвергается сам наибольшей опасности. Вот почему, сэр, я нисколько не буду бояться ходить всюду, где мне только заблагорассудится.
   Проговорив это, он вежливо поклонился мне, а затем мисс Дартль и удалился через ту самую арку в изгороди из остролистника, откуда и появился.
   Мы с мисс Дартль некоторое время молча смотрели друг на друга. Вид у нее был тот же, высокомерно-презрительный.
   - Он еще рассказывал, - промолвила Роза, сжав презрительно губы, - что, по слухам, его хозяин плавает у берегов Испании и намерен тешиться морским спортом, пока ему не надоест. Но вас это, конечно, мало интересует. Между двумя этими гордыми существами - матерью и сыном - пропасть еще шире, чем раньше, и очень мало надежды на их примирение. Они, как две капли воды, похожи характерами друг на друга, а чем дальше, тем оба они делаются все упрямее и властнее. Это тоже, я знаю, для вас мало интересно, но оно служит как бы вступлением в то, что я хочу сказать вам. Эта чертовка, из которой вы склонны делать ангела, - я говорю о дрянной девчонке, которую он где-то подобрал среди морской тины, - быть может, еще жива; такие подлые твари ведь очень живучи, - прибавила она, обжигая меня своими горящими глазами и подняв со злобой палец. - А если только она жива, то вы, конечно, будете стараться, чтобы эта драгоценная жемчужина была найдена, и о ней позаботитесь. Мы представьте, также желаем этого, боясь, чтобы он как-нибудь случайно снова не стал ее добычей. Как видите, наши интересы здесь сходятся, и вот потому я, при своей жажде сделать наибольшее зло, какое только способна вынести такая низкая тварь, тем не менее сама послала за вами, чтобы вы выслушали все, что здесь вам было рассказано.
   По внезапной перемене в ее лице я догадался, что к нам кто-то подходит. Это была миссис Стирфорт. Она подала мне руку холоднее, чем в былые времена, и держала себя еще более величественно, чем раньше, но все-таки от меня не укрылось (и это меня тронуло), что она не могла забыть моей любви к ее сыну. Миссис Стирфорт очень изменилась. Ее прекрасная фигура не была уж так стройна, на красивом лице появились глубокие морщины, а волосы почти совсем поседели. Но когда миссис Стирфорт уселась на скамейку, она все еще производила впечатление очень красивой женщины, и взгляд ее блестящих глаз был попрежнему горд и величествен.
   - Все ли уже известно мистеру Копперфильду, Роза? - спросила она.
   - Да, все.
   - И все это он слышал от самого Литтимера?
   - Да, и я объяснила ему, почему именно вы желали этого.
   - Вы славная девушка, Роза, - проговорила миссис Стирфорт, а затем обратилась ко мне: - Мы время от времени переписывались с вашим бывшим другом, сэр, но это не вернуло его к сознанию сыновнего долга. Поэтому у меня нет иной цели, кроме той, о которой вам говорила Роза. Если одновременно можно утешить того почтенного старика, которого вы мне тогда приводили (я искренне жалею его, - единственное, что могу сказать), и спасти моего сына от опасности снова попасть в сети этой интриганки, то это будет прекрасно.
   Она выпрямилась и устремила взгляд вдаль.
   - Мэм, - сказал я ей, почтительно, - я все понимаю и смею вас уверить, что ваши намерения не будут мною истолкованы как-нибудь иначе. Но я, который знаю эту глубоко оскорбленную семью с самого детства, должен сказать вам, что если вы не считаете эту девушку жестоко обманутой, если вы не уверены, что она предпочла бы сто раз умереть, чем взять теперь хотя бы стакан воды из рук вашего сына, - то, доверьте, вы жестоко ошибаетесь!
   - Оставьте, Роза! Оставьте! - сказала миссис Стирфорт, видя, что та собирается возразить. - Это не имеет значения. Пусть будет так... Я слыхала, что вы женились, сэр?
   Я ответил, что, действительно, недавно женился.
   - И, кажется, вы преуспеваете? Хотя я и живу в уединении, но все-таки до меня дошли слухи о том, что вы начинаете приобретать громкую известность.
   - Счастье мне улыбнулось, - сказал я, - и порой вокруг моего имени слышатся похвалы.
   - У вас ведь нет матери? - спросила она меня более мягким тоном.
   - Да, мэм, у меня нет матери.
   - Очень жаль, - она гордилась бы вами. Прощайте!
   Я пожал ее руку, протянутую мне с таким величественным, непреклонным видом, словно на душе у нее царило полное спокойствие. Гордость этой женщины, казалось, могла влиять на самое биение ее пульса, могла опустить на ее лицо завесу спокойствия, сквозь которую она бесстрастно взирала в беспредельную даль.
   Когда я, простившись с ними, проходил мимо террасы, мне невольно бросилось в глаза, как пристально обе женщины смотрели вдаль и как вокруг них все сгущался мрак. Вдали, в городе, там и сям начинали мерцать первые уличные фонари, в то время как на западе еще догорал бледный свет. С ближних равнин поднимался густой, словно море, туман и, казалось, готов был затопить обе сидящие фигуры. Я никогда не забуду этой мрачной картины и всегда думаю о ней с ужасом, ибо, до того как я снова встретился с этими двумя женщинами, бушующее море разбило их жизнь.
   Раздумывая об услышанном, я решил, что необходимо все это сообщить мистеру Пиготти. На следующий же вечер я отправился в Лондон, надеясь найти его там. Старик попрежнему бродил с места на место, продолжая поиски племянницы, но все-таки чаще всего бывал в Лондоне. Он занимал ту самую квартирку над свечной лавкой, о которой мне не раз приходилось упоминать и откуда он начал свои подвижнические странствования. Туда я и отправился. От соседей мистера Пиготти я узнал, что он еще никуда не уходил и я найду его наверху, в его комнате.
   Он читал у окна, уставленного горшками с цветами. Комната содержалась в частоте и порядке. Мне сейчас же бросилось в глаза, что здесь, видимо, всегда все было готово для Эмилии и ее дядя никогда не выходил без мысли, что, может быть, приведет ее домой. Мистер Пиготти не слышал моего стука и оглянулся только тогда, когда я положил ему руку на плечо.
   - Мистер Дэви! Благодарю вас, сэр! Горячо благодарю за ваше посещение! Добро пожаловать, сэр!
   - Мистер Пиготти, - начал я, садясь на поданный им мне стул, - не хочу вас обнадеживать, но все-таки кое-что новое могу сообщить вам.
   - Об Эмми?
   Он нервно приложил руку ко рту и, побледневши, вопросительно взглянул на меня.
   - Из того, что я узнал, не видно, где она, но одно несомненно - она уже не с ним.
   Продолжая пристально смотреть на меня, он опустился на стул и с глубоким вниманием стал слушать мой рассказ. Никогда не забуду достоинства и даже, можно сказать, красоты его степенного, серьезного лица, когда он, отведя от меня глаза, опустил их в землю и склонил голову на руку. Все время, пока я говорил, он ни разу не прервал меня. Казалось, в моем рассказе он следил только за образом своей племянницы, а все остальное для него не существовало. Когда я кончил, он закрыл лицо руками и продолжал молчать, а я в это время смотрел в окно и разглядывал цветы.
   - Что вы думаете насчет этого, мистер Дэви? - наконец проговорил он.
   - Мне кажется, она жива, - ответил я.
   - Не знаю. Быть может, удар был слишком силен, неожидан, и она в отчаянии... А это голубое море, о котором она так часто любила говорить... Неужели она не переставала думать о нем только потому, что ему суждено было стать ее могилой?
   Он это сказал задумчиво, сдавленным, как бы испуганным голосом, прохаживаясь по комнате.
   - Но все-таки, - прибавил он, - я чувствую, мистер Дэви, что она жива. Что-то и на яву и во сне говорит мне, что я найду ее. Эта мысль всегда поддерживала и укрепляла меня, и я не хочу думать, что она была обманчива. Нет, Эмми жива!
   Он энергично оперся о стол, и его загорелое лицо дышало смелостью и решимостью.
   - Моя племянница Эмми жива, сэр, - сказал он уверенным тоном. - Не могу объяснить, откуда и как мне это известно, но что-то говорит мне, что она жива!
   Когда он произносил эти слова, он казался человеком, вдохновленным свыше. Я обождал еще несколько мгновений, чтобы дать ему время успокоиться, а затем решил поделиться с ним пришедшей мне вчера в голову мыслью о мерах предосторожности, которые было бы благоразумно принять на всякий случай.
   - Дорогой мой друг... - начал я.
   - Благодарю вас, сэр, благодарю! - воскликнул старик, схватив мою руку обеими руками.
   - ... если она явится в Лондон, - продолжал я, - что очень вероятно, так как где можно лучше скрыться, как не в этом огромном городе... а что ей остается делать, как не затеряться и скрыть свои следы, раз она не захочет вернуться домой?
   - А этого она не захочет, - проговорил старик, печально качая головой, - Она, быть может, и вернулась бы, если б сама ушла от него, но при таких обстоятельствах ни за что не захочет этого сделать.
   - Так вот, если она здесь появится, - повторил я, - то никто на свете не сможет ее скорее разыскать, чем одна особа. Помните ли вы... но будьте тверды и думайте только о том, какая перед вами важная цель... Помните Марту?
   - Нашу землячку?
   Я увидел по его лицу, что он не забыл ее.
   - А известно ли вам, что она в Лондоне? - спросил я.
   - Я встречал ее здесь на улицах, - ответил мистер Пиготти дрожащим голосом.
   - Но вы не знаете, - продолжал я, - что задолго до своего бегства Эмилия при помощи Хэма облагодетельствовала ее. Не знаете вы также и того, что когда мы с вами, помните. здесь встретились и беседовали в трактире, она подслушивала нас у дверей.
   - Да что вы, мистер Дэви! В ту самую ночь, когда шел такой сильный снег?
   - Да, именно в ту ночь. С тех пор я ни разу не видел ее. Расставшись тогда с вами, я вернулся, чтобы поговорить с нею, но ее уже не было. Мне в тот вечер не хотелось говорить с вами о ней, да и теперь неохота, но думаю, что она может помочь нам в розысках и с ней следует повидаться. Вы меня поняли?
   - Понял, сэр! Слишком хорошо понял, - ответил старик. Тут мы невольно понизили голос и почти шопотом продолжали наш разговор.
   - Вы говорите, мистер Пиготти, что встречали ее? Думаете ли вы, что сможете разыскать ее? Мне лично в этом деле мог бы помочь только случай.
   - Мне кажется, мистер Дэви, что я знаю, где ее нужно искать.
   - Так не попробовать ли нам вместе сейчас же поискать ее? - предложил я. - Уже стемнело.
   Он согласился и немедленно стол собираться. Делая вид, будто я не обращаю внимания на его приготовления, я прекрасно заметил, как тщательно убрал он свою маленькою комнатку, наконец вынул из комода одно из платьев Эмилии (я даже, помнится, видел это платье на ней), еще какие-то ее вещи, шляпку и все это положил на стул. Ни старик, ни я не заикнулись о сделанных приготовлениях. Несомненно, что много ночей ждали ее здесь эти вещи.
   - Было время, мистер Дэви, - сказал он мне, спускаясь по лестнице, - когда я смотрел на эту Марту, как на грязь под ногами моей Эмми. Да простит меня господь за это! Теперь - совсем другое...
   Дорогой я спросил его о Хэме, отчасти, чтобы поддержать разговор, а отчасти потому, что интересовался, как живется его племяннику.
   Мистер Пиготти почти в тех же выражениях, как при первом нашем свидании, рассказал мне, что Хэм все также изо дня в день влачит свою жизнь, ни в грош ее не ставя, но никогда ни на кого не ропщет и пользуется общей любовью.
   Я спросил его, не знает ли он, как относится Хэм к виновнику всех их несчастий. Можно ли опасаться чего-нибудь в этом отношении? Как бы, например, по его мнению, поступил Хэм, если бы они встретились?
   - Не знаю, сэр, - ответил он, - я сам не раз думал об этом, но не могу тут разобраться. Да это и неважно,
   Я напомнил ему то утро после ее побега, когда мы все трое были на берегу.
   - Вы не забыли, - сказал я, - как странно Хэм смотрел тогда на море и сквозь зубы сказал: "Там конец"?
   - Ну, конечно, помню.
   - Как вы думаете, что хотел он этим сказать? - опять спросил я.
   - Я, мистер Дэви, много раз задавал себе этот вопрос, да так и не нашел на него ответа. И вот удивительно, что как ни мил он со мной, а я, представьте, никак не могу заговорить с ним об этом. Такие думы, как его, мистер Дэви, не лежат, так сказать, на поверхности воды, а запрятаны глубоко на дне, и там мне никак их не разглядеть.
   - Вы правы, - заметил я, - но подчас это меня беспокоит.
   - И меня, признаться, тоже, мистер Дэви, и даже больше, чем его теперешняя cтрасть рисковать своей жизнью. Не знаю уж, способен ли племянник отомстить обидчику, но хочу надеяться, что они никогда в жизни не встретятся.
   Мы вошли в Сити. Разговор наш прервался. Мистер Пиготти шел рядом со мной, очевидно погруженный в мысли о единственной цели своей жизни. С этими своими мыслями он мог чувствовать себя в полном одиночестве и среди самой шумной толпы. Мы уже подходили к Блекфрайерскому мосту, когда мистер Пиготти вдруг повернулся ко мне и указал на одинокую женскую фигуру, быстро двигающуюся по другой стороне улицы. Я тотчас же узнал в ней ту, которую мы искали.
   Мы перешли через улицу и стали нагонять ее, когда мне пришла мысль, что будет лучше поговорить с нею в более уединенном месте, вдали от толпы. Я сейчас же посоветовал моему спутнику пока не заговаривать с нею, а только итти вслед за ней. Ко всему, еще у меня было смутное желание узнать, куда именно она направляется.
   Мистер Пиготти согласился со мной, и мы пошли за Мартой, не теряя ее из виду, но все-таки стараясь держаться на некотором расстоянии, так как она частенько оглядывалась. Один раз она остановилась, чтобы послушать музыку, и мы тоже остановились.
   Долго шла она, и мы за ней. По ее походке было видно, что она идет в определенное место. Наконец она свернула в глухую, темную улицу, где не было ни шуму, ни толкотни.
   - Теперь можно с ней поговорить, - сказал я, и, ускорив шаг, мы стали догонять ее.
  

Глава ХVIII

МАРТА

  
   Мы шли за Мартой по кривым, темным, грязным улицам, прячась по возможности в тени домов, но держась поближе к ней. Я сначала думал, что она спешит в какой-то определенный дом, и даже смутно надеялся, что мы найдем там след той, которую разыскивали. Но, когда я заметил впереди зеленоватую воду Темзы, я почувствовал, что девушка не пойдет дальше. Одинокая, печальная, она остановилась на мрачном и пустынном берегу, глядя на воду.
   Там и сям в береговой тине лежали лодки и баржи, и это дало нам возможность незаметно подойти к Марте и стать в нескольких шагах от нее. Я сделал мистеру Пиготти знак остаться в тени, а сам направился к ней. Не без трепета сделал я это. Одна-одинешенька стояла она в тени железного, с арками, моста и смотрела на отсвет огней в бурных водах реки.
   Унылый вид этого места, то, что она так стремилась сюда, и ее поза - все это внушало мне невольный страх.
   Она как будто говорила сама с собой. Не отрывая глаз от воды, она сбросила с плеч свою шаль и нервно, точно в сомнамбулическом состоянии19, закутывала ею руки. Видя ее дикие движения (никогда не забуду этого!), я испугался, что она сейчас бросится в воду, и схватил ее за руку, назвав по имени.
   Она вскрикнула и стала так вырываться, что едва ли я один удержал бы ее, если бы мне на помощь не пришли более сильные руки. Испуганно подняв глаза, она узнала мистера Пиготти и, рванувшись еще раз, свалилась на землю между нами. Мы отнесли ее подальше от воды и положили на сухие камни. Она плакала и стонала. Немного погодя она уже сидела среди камней, охватив обеими руками свою злополучную голову.
   - О река, река!.. - рыдала она.
   - Тише, тише, успокойтесь, - уговаривал я ее. Но она вновь повторяла все то же.
   - Река эта похожа на меня! - восклицала она. - Я знаю, мы с нею родные, знаю, она - подходящая компания для таких, как я. Она течет из полевых просторов, где ее воды были чисты, а теперь, извиваясь по городским улицам, оскверненная и жалкая, она уходит, подобно моей жизни, в великий, вечно волнующийся океан. И вот я чувствую, что должна уйти вместе с ней.
   Впервые постиг я, что такое отчаяние, услыхав, каким тоном она произнесла эти слова.
   - Не могу уйти от нее, - продолжала говорить несчастная, - не могу забыть ее. Она преследует меня день и ночь. Ужасная река!
   У меня мелькнула мысль, что по лицу моего спутника, молча и неподвижно смотревшего на Марту, я мог бы прочесть всю историю его племянницы, не знай я ее раньше. Ни в жизни, ни на картине я никогда не видывал на человеческом лице такого соединения ужаса и сострадания. Старик весь дрожал, а его рука (встревоженный, я прикоснулся к ней) была холодна, как лед.
   - Она в бреду, - шепнул я ему. - Скоро она заговорит по-другому.
   Не знаю, что он собирался ответить мне. Его губы шевелились, и ему, верно, казалось, что он говорит, но он лишь показывал вытянутой рукой на Марту.
   Она снова разрыдалась, спрятала лицо между камней и лежала перед нами - воплощенный образ падения и унижения. Понимая, что пока она в таком состоянии, говорить с ней бесполезно, я удержал мистера Пиготти, когда он хотел поднять ее, и мы молча стояли возле нее.
   - Maрта! - сказал я, когда она несколько успокоилась, и я, нагнувшись, помог ей подняться. Она как будто хотела уйти, но так ослабела, что должна была прислониться к лодке. - Марта! Знаете ли вы, кто со мной?
   - Да, - чуть слышно ответила она.
   - Знаете ли вы, что мы долго шли сейчас за вами?
   Она покачала головой. Не глядя на нас, она стояла в униженной позе, держа шляпку и шаль в одной руке (казалось, она не сознавала этого) и судорожно прижимая другую ко лбу.
   - Достаточно ли вы успокоились, - сказал я, - чтобы говорить со мной о том, что так живо интересовало вас в ту, помните, снежную ночь?.. Наверно, вы не позабыли этого.
   Она снова разрыдалась и пробормотала благодарность за то, что я тогда не прогнал ее от двери.
   - Я не хочу оправдываться, - заговорила она через некоторое время. - Я скверная, я погибшая. У меня нет никакой надежды. Но скажите ему, сэр, - и она отшатнулась от мистера Пиготти, - скажите ему, если в вас есть хоть капля жалости ко мне, что я совершенно неповинна в его несчастье.
   - Да вас никогда в этом и не обвиняли, - горячо возразил я.
   - Если не ошибаюсь, - продолжала она дрожащим голосом, - это вы приходили на кухню в тот вечер, когда оно так пожалела меня, была так ласкова со мной и не отвернулась от меня, подобно всем другим, а с такой добротой пришла мне на помощь. Это были вы, сэр?
   - Да, это был я.
   - Я давно уже была бы в реке, - сказала она, с ужасом взглянув на воду, - если бы у меня на совести была какая-нибудь вина против "нее".
   - Причина ее бегства слишком хорошо известна, - заметил я. - Вашей вины тут нет никакой, мы совершенно уверены и знаем это.
   - Будь я лучше, я могла бы исправиться ради нее! - воскликнула девушка с горьким сожалением. - Она всегда была так добра ко мне! Каждое сказанное ею мне слово было так ласково и справедливо! Хорошо зная, что я собой представляю, могла ли я пытаться сделать ее такой же, как я сама?! Потеряв все, что привязывает человека к жизни, я больше всего страдала от сознания, что навсегда разлучила себя с нею.
   Мистер Пиготти стоял, опустив глаза и закрыв лицо рукою.
   - И, когда перед той снежной ночью я узнала от одного человека о случившемся, - выкрикнула Марта, - меня особенно терзала мысль о том, что люди, вспоминая о нашей дружбе, будут говорить, что это я ее развратила, тогда как, богу известно, я готова была бы умереть, чтобы вернуть ей ее доброе имя.
   Давно отвыкнув владеть собой, она была страшна в своем отчаянии, мучаясь угрызениями совести.
   - Да что умереть - это пустяк! - кричала она - Я сделала бы больше того: осталась бы жить моей ужасной жизнью, лишь бы спасти ее!
   И она снова упала на камни, то горестно ломая руки, то закрывая ими себе лицо.
   - Что же мне делать? - повторяла она. - Что мне делать, когда я позорю всех, к кому только приближаюсь?
   Вдруг она повернулась к моему спутнику.
   - Затопчите меня ногами, убейте меня! - кричала она. - Ведь даже и теперь вы сгорели бы со стыда, если бы мы с ней обменялись хоть одним словом... Я не жалуюсь. Я не говорю, что мы одинаковы. Я знаю, какое расстояние разделяет нас. Я только говорю, что, при всей своей мерзости, я всей душой благодарна ей, люблю ее! Не думайте, что я неспособна более любить. Отшвырните меня, как все другие, убейте меня за то, что я стала такой, и за то, что я знала ее, но не думайте так обо мне!
   Когда она умолкла, мистер Пиготти ласково поднял ее.
   - Марта, - сказал он, - сохрани меня боже судить вас. Вы не знаете, как я изменился с тех пор. Но... - он на миг остановился, затем продолжал: - Вы не догадываетесь, почему мы с этим джентльменом хотим говорить с вами, что у нас на уме? Слушайте же!
   Его слова оказали на нее удивительное действие. Она стояла перед ним съежившись, точно боясь посмотреть ему в глаза, но молчала, сдерживая свое отчаяние.
   - Раз вы слышали в ту снежную ночь, о чем говорит мы с мистером Дэви, - вы знаете, что я искал (где только не побывал я!) мою дорогую племянницу. Да, дорогую племянницу, - повторил он, подчеркивая, - ибо теперь, Марта, она мне еще дороже, чем когда-либо прежде.
   Марта закрыла лицо руками, но вообще казалась более спокойной.
   - Я слышал от нее, - продолжал мистер Пиготти, - что вы рано осиротели и у вас не было друга, который мог бы заменить вам родителей. Имей вы такого друга, со временем вы полюбили бы его и были бы ему дочерью, как мне племянница.
   Так как она, не проронив ни слова, вся дрожала, старик заботливо закутал ее в поднятую им с земли шаль.
   - Я знаю, - сказал он, - она пошла бы за мной на край света, если бы увидела меня, но знаю также и то, что она убежала бы на край света, чтобы избежать встречи со мной. В моей любви к ней она не может сомневаться и не сомневается, нет, не сомневается, - с спокойной уверенностью повторил он, - но между нами встал стыд, и он разделяет нас.
   Мистер Пиготти говорил твердо и ясно, как человек, обдумавший все мельчайшие подробности.
   - Нам с мистером Дэви кажется вероятным, что она может когда-нибудь, одинокая, приехать в Лондон. Все мы считаем, что вы неповинны, как новорожденный младенец, во всех бедах, постигших ее. Вы говорили, что она была добра и ласкова с вами. Благослови ее боже. Я знаю, что она всегда была добра ко всем. Вы благодарны ей и любите ее? Помогите же нам разыскать ее, и да вознаградит вас господь!
   Впервые она подняла на него глаза, точно не веря своим ушам.
   - Вы доверяете мне? - тихо, с удивлением проговорила она.
   - Вполне! - ответил мистер Пиготти.
   - Заговорить с ней, если когда-либо встречу ее? Приютить ее, если у меня самой будет угол, чтобы разделить его с ней? И затем тайком от нее притти к вам и свести вас с ней? Не так ли? - торопясь, спросила она.
   Мы оба ответили: да.
   Она подняла глаза и торжественно заявила, что всей душой посвятит себя этому делу, никогда не уклонится от него и никогда не оставит его.
   Мы сочли тогда нужным подробно рассказать ей все, что сами знали. Она слушала мой рассказ с большим вниманием, часто меняясь в лице и удерживая по временам навертывавшиеся на глаза слезы.
   Когда я окончил, она спросила, где ей найти нас, если это понадобится. При тусклом свете уличного фонаря я написал на листке, вырванном из записной книжки, оба наших адреса. Она спрятала листок на груди. Я спросил у нее, где она живет. Помолчав немного, она сказала, что нигде не живет подолгу. Этого лучше не знать.
   Мистер Пиготти шепнул мне на ухо, что мне самому уже приходило в голову, и я вытащил кошелек. Но мне не удалось добиться не только того, чтобы она взяла деньги, но даже и обещания, что она возьмет их в другой раз. Я указал ей на то, что мистера Пиготти нельзя назвать бедняком, и нам обоим неприятна мысль, что, взяв на себя поиски, она будет всецело предоставлена самой себе. Но она упорно настаивала на своем. Не помогли и уговоры мистера Пиготти; она благодарила его, но осталась непреклонной.
   - Я попробую достать работу, - сказала она.
   - Ну, так возьмите хоть что-нибудь, пока найдете работу, - предложил я.
   - То, что я обещала вам, я не могу делать за деньги. Я нe взяла бы их, если бы даже умирала с голоду. Дать мне деньги значило бы лишить меня вашего доверия, значило бы отнять ту цель, которую вы дали мне, отнять у меня то, что одно может спасти меня от этой реки.
   - Ради бога, оставьте эту пагубную мысль! - воскликнул я. - Все мы можем при желании делать что-либо доброе!
   Она дрожала, ее губы тряслись, а лицо еще более побледнело.
   - Быть может, вам суждено спасти погибшее создание, - проговорила она. - Я боюсь даже думать об этом. Мысль этa кажется мне слишком смелой. Если мне удастся сделать что-нибудь хорошее, я начну тогда надеяться. Вы мне оказали доверие, и я попробую... Больше я ничего не знаю и больше ничего не могу сказать...
   Снова едва сдерживая слезы, она протянула руку, коснулась ею мистера Пиготти, словно надеясь получить от него какую-то благодетельную силу, а затем отошла от нас и пошла по пустынной улице.
   Она, видимо, была больна и, вероятно, уже давно, очень худа и бледна, и ее запавшие глаза говорили о лишениях и страданиях.
   Мы шли за ней на близком расстоянии (нам было по пути), пока не дошли до освещенных и людных улиц. Я так безусловно верил обещанию Марты, что предложил мистеру Пиготти не итти больше за ней: она могла подумать, что мы сомневаемся в ней. Он был того же мнения, и мы, предоставив Марте итти своей дорогой, сами направились в Хайгейт.
   Значительную часть пути мистер Пиготти прошел со мною вместе, и, прощаясь, мы горячо пожелали друг другу успеха в нашей новой попытке.
   Была полночь, когда я пришел домой. Я остановился у калитки, прислушиваясь к звону колоколов св. Павла и к бою множества городских часов, как вдруг, к своему удивлению, увидел, что дверь бабушкиного домика открыта и слабый свет из ее передней падает на дорогу.
   Думая, что бабушка могла переживать один из своих прежних страхов, я решил зайти поговорить с ней. Каково же было мое изумление, когда я заметил стоявшего в ее садике мужчину! У него в руке был стакан и бутылка, и он пил. Я остановился среди густой листвы у забора. Уже взошла луна, и хотя она светила довольно тускло, но я все-таки узнал в незнакомце того самого человека, которого мы с бабушкой однажды встретили в городе.
   Он ел, пил и, видимо, делал это с чрезвычайным аппетитом. При этом он с любопытством разглядывал коттедж, точно впервые видел его. Поставив бутылку на землю, он украдкой посмотрел на окна и вокруг себя с видом человека, которому не терпится поскорее уйти.
   В этот момент вышла в сад бабушка. Очень взволнованная, она положила в руку незнакомца несколько монет. Я слышал, как они звякнули.
   - Только и всего? - спросил он.
   - Я не могу уделить больше, - ответила бабушка.
   - Тогда я не уйду, - заявил он. - Вы можете взять эти деньги обратно.
   - Вы скверный человек, - сказала бабушка, страшно волнуясь. - Как можете вы так обращаться со мною? Впрочем, зачем я спрашиваю! Вы пользуетесь моей слабостью. Мне следовало бы навсегда освободиться от ваших посещений, предоставив вас самому себе!
   - А отчего же вы не предоставляете меня самому себе?
   - И вы еще спрашиваете меня об этом? Что за сердце у вас!
   Он недовольно позвякивал деньгами, качая головой, и наконец проговорил:
   - Значит, это все, что вы намерены дать мне?
   - Это все, что я могу дать вам, - сказала бабушка. - Вы знаете, что я понесла денежные потери и стала беднее прежнего. Я говорила вам об этом. Скажите, почему, получив эти деньги, вы не уходите с моих глаз? Мне больно видеть вас таким, каким вы стали!
   - Действительно, я довольно-таки оборван, если вы имеете это в виду, - согласился мужчина, - живу, как сова.
   - Вы почти обобрали меня, - продолжала бабушка, - вы на многие годы ожесточили мое сердце, вы вели себя по отношению ко мне фальшиво, неблагодарно и жестоко. Ступайте и покайтесь. Не прибавляйте новых обид к множеству старых!
   - Ну, все это прекрасно, - пробормотал он. - Да, видно, пока придется довольствоваться этой мелочью.
   Он, казалось, был смущен слезами бабушки и, понурив голову, направился к выходу. Сделав два-три шага, я столкнулся с ним у калитки и прошел мимо него, когда он выходил. Мы недружелюбно поглядели друг на друга. Я бросился к бабушке.
   - Опять этот человек тревожит вас! - торопясь, сказал я. - Дайте мне поговорить с ним! Кто он?
   - Дитя мое, - промолвила бабушка, взяв меня за руку, - пойдемте, и не говорите со мной минут десять.
   Мы присели в ее маленькой гостиной. Бабушка укрылась за старым зеленым экраном, привинченным к спинке стула, и время от времени утирала себе глаза. Так прошло около четверти часа. Затем она поднялась, подошла ко мне и села рядом.
   - Трот! - проговорила она спокойным тоном. - Это мой муж.
   - Ваш муж, бабушка?! Я думал, он умер.
   - Умер для меня, - ответила бабушка, - но жив.
   Изумленный, я молчал.
   - Бетси Тротвуд как будто неспособна к нежной страсти, - тем же спокойным тоном начала рассказывать бабушка, - но было время, Трот, когда она всецело верила этому человеку, когда она любила его и не отказала бы ему ни в чем. Он отплатил тем, что почти разорил ее и едва не разбил ее сердца. Тогда она похоронила все эти чувства раз навсегда...
   - Дорогая моя, хорошая бабушка!
   - Я поступила с ним великодушно, - продолжала бабушка, по обыкновению положив свою руку на мою. - Теперь, спустя много лет, я могу сказать, Трот, что я действительно была великодушна. Он был так жесток со мной, что я могла бы добиться выгодных для себя условий развода, но я не сделала этого. Он скоро промотал все, что я дала ему, падал все ниже и ниже, женился, кажется, на другой женщине, стал авантюристом, игроком, мошенником. Вы видели, каков он теперь, но это был красавец, когда я вышла за него замуж (в словах бабушки прозвучал отголосок былой гордости и восхищения), и я, глупая, верила, что он - олицетворение чести.
   Она пожала мне руку и покачала головой.
   - Теперь он ничто для меня, Трот, меньше, чем ничто. Но чтобы он не понес наказания за свои проступки (а это неминуемо случилось бы, если бы он бродил здесь), я, когда он время от времени появляется, даю ему больше денег, чем даже могу, лишь бы он отсюда убрался. Я была глупа, когда вышла за него замуж, и до сих пор так неисправима в этом отношении, что во имя моих прошлых иллюзий не хотела бы, чтобы он подвергся какой-либо каре.
   Бабушка тяжело вздохнула и стала разглаживать рукой свое платье.
   - Вот, дорогой мой, - промолвила она, - вы все и узнали об этом: начало, середину и конец. Больше мы с вами не станем говорить о нем. И, конечно, вы никому другому не заикнетесь об этом. Это моя старушечья история, и будем, Трот, держать ее про себя.
  

Глава ХIХ

ДОМАШНИЕ ДЕЛА

  
   Не бросая репортерства, я усердно работал над книгой. Она вышла в свет и имела большой успех. Из уважения к себе я оставался скромным, и чем больше меня хвалили, тем больше старался заслужить эти похвалы.
   Я не излагаю в этом повествовании историю моих беллетри

Другие авторы
  • Азов Владимир Александрович
  • Коропчевский Дмитрий Андреевич
  • Греч Николай Иванович
  • Ранцов Владимир Львович
  • Анненский И. Ф.
  • Щастный Василий Николаевич
  • Смирнов Николай Семенович
  • Домашнев Сергей Герасимович
  • Найденов Сергей Александрович
  • Деларю Михаил Данилович
  • Другие произведения
  • Лондон Джек - Небольшой счет, предъявленный Суизину Холлу
  • Мочалов Павел Степанович - Стихотворения
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Предисловие к русскому переводу истории Xviii столетия Шлоссера
  • Башкин Василий Васильевич - Левкои
  • Старицкий Михаил Петрович - Молодость Мазепы
  • Подолинский Андрей Иванович - По поводу статьи г. В. Б. "Мое знакомство с Воейковым в 1830 году"
  • Замятин Евгений Иванович - Встреча
  • Ростопчин Федор Васильевич - Последний день жизни Императрицы Екатерины Второй и первый день царствования Императора Павла Первого
  • Федоров Николай Федорович - Что такое постулат практического разума?
  • Кондурушкин Степан Семенович - Бой
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 204 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа