Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Хождение по мукам. Книга 3: Хмурое утро, Страница 7

Толстой Алексей Николаевич - Хождение по мукам. Книга 3: Хмурое утро


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

ны руки, охватившие его в последнем отчаянии, жестоко бросил ее одну, в чужом городе. Откуда эта уверенность, что, разыскав ее и без слов (только так, только так) бросившись целовать ступни ее ног, в чулочках, которые уж и штопать-то, наверное, нечего, получишь прощение?.. Такие измены нелегко прощают!
  Покуда Вадим Петрович так мечтал один на площадке, сердито бормоча и двигая бровями, кондуктор вышел со станции и стал около вагона, равнодушный ко всякому преодолению пространства... Вадим Петрович спросил - долго ли еще ждать? Кондуктор даже не удосужился пожать плечом. Закопченный фонарь, который он держал в руке, покачивался от ветра, освещая треплющиеся полы его черного пальто. Внезапно погасло тусклое окошко на вокзале, хлопнула дверь. К кондуктору подошел телеграфист, и оба они долго глядели в сторону семафора.
  - Гаси, - шепотом сказал телеграфист.
  Кондуктор поднял фонарь к усатому одутловатому лицу, дунул на коптящий огонек, и сейчас же они с телеграфистом полезли на площадку и отворили дверь на другую сторону путей.
  - Уходите, - сказал Кондуктор Рощину, торопливо спустился и побежал.
  Рощин спрыгнул вслед за ними. Спотыкаясь о рельсы, налетев на кучу шпал, он выбрался в поле, где было чуть яснее и различались две идущие фигуры. Он догнал их. Телеграфист сказал:
  - Тут ямы где-то, - темень проклятая! Песок брали, тут я всегда прячусь...
  Ямы оказались немножко левее. Рощин вслед за своими спутниками сполз в какой-то ров. Сейчас же подошли еще двое, - машинист и кочегар, - выругались и тоже сели в яму. Кондуктор вздохнул тяжело:
  - Уйду я с этой службы. Так надоело. Ну разве это движение.
  - Тише, - сказал телеграфист, - катят, дьяволы.
  Теперь из степи слышался конский топот, различался стук колес.
  - Кто же это у тебя тут безобразничает? - спросил кондуктор у телеграфиста. - Жокей Смерти, что ли?
  - Нет, тот в Дибривском лесу. Это разве Маруся гуляет. Хотя, видать, тоже не она, - та скачет с факелами... Местный какой-нибудь атаманишка.
  - Да нет же, - прохрипел машинист, - это махновец Максюта, мать его...
  Кондуктор опять вздохнул:
  - Еврейчик один у меня в третьем вагоне, с чемоданами, - не сказал ему, эх...
  Конский топот приближался, как ветер перед грозой. Колеса уже загрохотали по булыжнику около станции. Раздались крики: "Гойда, гойда!" Звон стекол, выстрел, короткий вопль, удары по железу... Кондуктор начал дуть в сложенные лодочкой руки:
  - И непременно им - стекла бить в вагонах, вот ведь пьяное заведение...
  Вся эта суета длилась недолго. Истошный голос "садись!". Затрещали телеги, захрапели кони, прогрохотали колеса, и атаманская ватага унеслась в степь. Тогда сидевшие в ямах вылезли, не спеша вернулись к темному поезду, и разбрелись по своим местам: телеграфист зажег масляный фитилек и начал связываться с соседней станцией, машинист и кочегар осматривали паровоз, - не утащили ли бандиты какую-нибудь важную часть; Рощин полез в вагон; кондуктор, хрустя на перроне стеклами разбитых окошек, ворчал:
  - Ну, так и есть, шлепнули беднягу... Ну, взяли бы чемоданы, - непременно им нужно душу из человека выпустить.
  Прошло еще неопределенное и долгое время, кондуктор дал наконец короткий свисток, паровоз завыл негодующе в пустой степи, и поезд тронулся в сторону Гуляй-Поля.
  Вадим Петрович, положив локти на откидной столик и лицо уткнув в руки, напряженно решал загадку: Катя уехала из Ростова на другой же день после того, как негодяй Оноли сообщил ей о его смерти. Встреча ее с ландштурмистом в вагоне была, значит, через двое суток... Предположим, этот немчик утешал ее без каких-либо покушений на дальнейшее... Предположим, она тогда очень нуждалась в утешении. Но на второй день потери любимого человека написать так аккуратненько в чужой записной книжке свой адрес, имя, отчество, не забыть проставить знаки препинания, - это загадка!.. Небо ведь обрушилось над ней. Любимый муж валяется где-то, как падаль... Уж какие-то первые несколько дней естественно, кажется, быть в отчаянии безнадежном. Оказывается - адресок дала до востребования. Значит - просвет какой-то нашла... Загадка!..
  - Гражданин, документики покажите. - Кондуктор сел напротив Рощина, поставил около себя закопченный фонарь. - Проедем Гуляй-Поле, - тогда спите спокойно.
  - Я в Гуляй-Поле вылезаю.
  - Ага... Ну, тем более... С меня же спросят - кого привез...
  - Документов у меня нет никаких...
  - Как же так?
  - Изорвал и выбросил.
  - Тогда об вас должен заявить...
  - Ну и черт с вами, заявляйте...
  - Что же черта поминать в такое время... Офицер, что ли?
  Рощин, у которого мысли были обострены, напряжены, ответил сквозь зубы:
  - Анархист.
  - Так, понятно... Возил много из Екатеринослава вашего брата. - Кондуктор взял фонарь и, держа его между ног, долго глядел, как за черным окном проносились паровозные искры. - Вот вы, видать, человек интеллигентный, - сказал он тихо. - Научите, что делать?.. В прошлый рейс разговорился я также с анархистом, серьезный такой, седой, клочковатый. "Нам, говорит, твои железные дороги не нужны, мы это все разрушим, чтобы и помнить об них забыли. От железных дорог идет рабство и капитализм. Мы, говорит, все разделим поровну между людьми, человек должен жить на свободе, без власти, как животное..." Вот и спасибо!.. Я тридцать лет езжу, да наездил домишко в Таганроге, где моя старуха живет, да коза, да две сливы на огороде, - весь мой капитал. На что мне эта свобода-то? Козу пасти на косогоре? Скажите - был при старом режиме порядок? Эксплуатация, само собой, была, не отрицаю. Возьмем вагон первого класса, - тихо, чинно, кто сигару курит, кто дремлет так-то важно. Чувствуешь, что это - эксплуататоры, но ругани прямой не было никогда, боже избави... Берешь под козырек, тихонечко проходишь вагоном... В третьем классе, конечно, мужичье друг на дружке, там не стесняешься... Это все верно, бывало... Но и курочка жареная у тебя, и ветчинка, и яички, а уж хлеб-то, батюшки, калачи-то, помните? - Он замолк, приглядываясь к искрам в окошке. - Это букса горит в багажном вагоне. Смазки нет, и без анархистов транспорт кончается... Вот мне и скажите - что теперь будет? Променяли царя на Раду, Раду - на гетмана, а его на что менять будем? На Махно? Дурак один взялся ковать лемех, жег, жег железо, половину сжег, давай ковать топор, опять половину сжег, выходит одно шило, он по нему тюкнул, и вышел пшик... Так-то... Порядка нет, страха нет, хозяина нет. Вы в Гуляй-Поле приедете - посмотрите, как живут "вольным анархическим строем". Одно могу сказать - весело живут, такой гульбы отродясь никто не слыхал. Весь район объявлен "виноградным". Сколько я туда проституток провез! Да... Скажу вам по-стариковски, извините меня, товарищ анархист: пропала Россия...
  Много хозяйственных мужичков, бежавших летом в атаманские отряды, стали теперь подумывать о возвращении домой. Увязывали на телегу все добро, что по честному дележу пришлось им после удачных набегов, меняли разные местные деньги на николаевские, крепко зашпиливали полог, подвязывали к задней оси котелок и, тайно, - иные и явно, придя к атаману и говоря: "Прощевай, Хведор, я тебе больше не боец". - "А что так?" - "По дому скучаю, ни пить, ни есть, ни спать не могу. Когда еще понадоблюсь, кликни, придем", - запрягали добрых коней и уезжали на хутора, в деревни и села, освобожденные от немецкого постоя.
  Задумался об этом и Алексей Красильников. Советовался с Матреной - братниной женой - и даже с Катей Рощиной: не рано ли домой? Как бы чего не вышло. Незаметно в село Владимирское не явишься, могут еще потянуть к ответу за убийство германского унтера. Немцы народ серьезный. С другой стороны - вернешься на пожарище, - придется строить хату, ставить двор, делать это надо теперь же, осенью.
  Пять молодых сильных коней и три воза барахла, мануфактуры и всякого хозяйственного добра числилось за Алексеем Красильниковым в обозе махновской армии. Все это не столько Алексей, сколько собрала Матрена. Она бесстрашно приходила на собрания, где атаман отряда или сам Махно делил добычу, - всегда нарядная, красивая, злая, - брала, что хотела. Иной мужик готов был и поспорить с ней, - кругом начинался хохот, когда она вырывала у него какую-нибудь вещь - шаль, шубу, отрезок доброго сукна: "Я женщина, мне это нужнее, все равно пропьешь, бандит, ко мне же принесешь ночью..." Она и меняла и скупала, держа для этого на возу бочонок спирта.
  Алексей раздумывал и не решался, покуда не пришла радостная весть, что Скоропадский, оставленный немцами и своими войсками, отрекся от гетманства, в Киев вошли петлюровские сичевики и там объявлена "демократична украинска республика". Одновременно с этим с советского рубежа двинулась украинская Красная Армия. Это уже было совсем надежно.
  Алексей, без огласки, ночью пригнал из степи коней, разбудил Матрену и Катю и велел собирать завтракать, покуда он запрягает; сытно поели перед долгой дорогой и еще до рассвета, в тумане, тронулись грунтом домой, в село Владимирское.
  Трудно было бы узнать в Кате Рощиной, ехавшей на возу, в нагольном полушубке, в смазных сапогах, со щеками, обветренными, как персик, прежнюю хрупкую барыньку, готовую, кажется, при малейшем наскоке жизни поджать лапки, вроде божьей коровки. Полулежа на сене, она подстегивала лошадь, чтобы не отставать от передней тройки, которую вел Алексей, пуская иногда рысью соскучившихся караковых. Задний воз вела Матрена, не доверявшая ни одному человеку - ни пешему, ни конному.
  Степь была пустынна. Кое-где в складках оврагов белел снег, снесенный туда декабрьским ветром с меловых плоскогорий. Кое-где из-за горизонта поднимались ржавые пирамиды шахтных отвалов. В краю, покинутом оккупантами, еще не начиналась жизнь. Много народу, с шахт и заводов ушло в красные отряды и воевало теперь под Царицыном. Многие бежали на север, где у советских рубежей формировались части украинской Красной Армии. Дороги заросли, на брошенных нивах стоял бурьян, в котором кое-где желтели конские ребра. В этих местах редко попадалось жилье.
  Матрена повторяла деверю: "Держись от людей подальше, хорошего от них не жди". Алексей только посмеивался: "Ух, зверюга... А что была за бабочка - медовая... Хищницей стала, Матрена моя дорогая..."
  У Кати для раздумья времени было досыта. Потряхивалась на возу, покусывала соломинку. Она отлично понимала, что везут ее в село Владимирское как добычу, - для Алексея Ивановича, может быть, самую дорогую изо всего, что было у него на трех телегах. Чем иным была она, как не полонянкой из разоренного мира? Алексей Иванович поставит на своем пепелище хороший дом, огородит его от людей крепким забором, спрячет в подполье все свои сокровища и скажет твердо: "Катерина Дмитриевна, теперь одно осталось - последнее - слово за вами..."
  Как сожженный войною город - кучи пепла да обгорелые печные трубы, - такой казалась ей вся жизнь. Любимые умерли, дорогие пропали без вести. Недавно Матрена получила письмо от мужа, Семена, из Самары, где он сообщал, между прочим, что заходил по указанному адресу на бывшую Дворянскую улицу, - никакого там доктора Булавина нет, никто не знает, куда он делся с дочерью. У Кати остались только два человека, жалевших и любивших ее, как приставшего котенка, - Алексей и Матрена. Разве могла она в чем-нибудь отказать им?
  Ей, пережившей такие годы, длительные и наполненные, как столетие, давно бы надо было стать старухой с погаснувшими от слез глазами. Но щеки ее лишь румянил студеный ветер, и под бараньим полушубком ей было тепло, как в юности. Это ощущение неувядаемой молодости даже огорчало ее, - душа-то была старая? Или и это тоже не так?
  Матрена не раз разговаривала с Катей о том, что "бог уж связал ее с ними, один бог и развяжет". Алексей ни разу не принуждал ее к таким разговорам. Но было несколько случаев, когда он жестоко рисковал, выручая Катю из прямой беды: поступал, как мужчина из-за женщины, которую бережет для себя. Катя не могла бы ему отказать, - не нашла бы слов, оправдывающих ее неблагодарность. Но ей хотелось, чтобы это как можно дольше не случалось. Алексей Иванович был привлекателен - грубоватым прямодушным лицом, всегда будто освещенным солнцем, невозмутимый и сильный, с негнущейся спиной и широкой грудью, с густой шапкой волос; смелый и рассудительный в минуты опасности, ласково-насмешливый и добрый с Катей. Но при мысли о том, что настанет день, когда нужно стать близкой ему, - Катя закрывала глаза, и все пело ее поджималось, будто в желании зарыться в сено на возу.
  Однажды в обед свернули с дороги к речонке, разлившейся в этом месте в небольшую заводь, с остатками свай водяной мельницы и полегшим камышом. Матрена ушла за дровами для костра, Катя - к речке - мыть котелок. Немного погодя туда пришел Алексей. Бросил на траву шапку и рукавицы, присел у воды около Кати, ополоснул лицо и вытерся полой полушубка...
  - Руки застудите...
  Катя поставила на траву котелок, поднялась с колен, - руки у нее застыли до ломоты, она стряхнула с них капли воды и тоже стала вытирать их об овчину.
  - Руки-то, чай, целовали вам в прежнее-то время, - сказал он напряженно, недобро, выжидающе.
  Она ясно взглянула на него, будто спрашивая, - что с ним случилось? Катя никогда не знала силу своем красоты, простодушно считала себя хорошенькой, иногда очень хорошенькой, любила нравиться, как птичка, встряхивая перышками (когда на седой росе начнет отсвечивать розоватое солнце, поднимающееся между стволами). Но то, что было ее красотой, что, как сейчас, заставило Алексея Ивановича отвести сухо заблестевшие глаза, - оставалось ей неизвестным.
  - Говорю, - руки-то смажьте, у меня в телеге подсолнечное масло в склянке, цыпки наживете...
  Под жестко-кудрявыми усиками на свежих губах его была прежняя усмешка. Катя вздохнула облегченно, хотя и не вполне поняла, как близко на этот раз было то, чего она так не хотела. От дремоты ли в сене на покачивающемся возу, от наступившего ли степного покоя Алексей - как только Матрена ушла за дровами - стал пристально глядеть на присевшую у воды Катю. И он пошел туда, как мальчишка, что заслышал вдруг стук валька на мостках, где какая-нибудь соседская Проська, подоткнув юбку, желанно белея икрами, полощет белье, и он тайком пробирается к ней через лопухи и крапиву, жадно втягивая ноздрями все запахи, нежданно ставшие дурманящими. Но тут Алексей Иванович не то что оробел, - напугать его было мудрено. - Катя взглядом покойных прекрасных глаз сказала: так нехорошо, так не годится.
  Он владел собой и не в таких пустых происшествиях, все же руки его дрожали, как после усилия поднять жернов. Он взял с травы котелок:
  - Что ж, пойдемте кашу варить. - Они пошли к возам. - Екатерина Дмитриевна, вы два раза были замужем, отчего детей нет?
  - Такое время было, Алексей Иванович... Первый муж не выражал желания, а я глупа была.
  - Покойный Вадим Петрович тоже не хотел?
  Катя сдвинула брови, отвернулась, промолчала.
  - Давно хочу спросить... Практика у вас большая... Как у вас эти сладкие-то дела начинались? Что ж, мужья, женихи-то, ручки вам целовали? Разговоры вокруг да около? Так, что ли? Как это у господ-то делалось?
  Подошли к возам, Алексей со всей силой швырнул на землю сбрую, лежавшую на телеге, взял из-под нее дугу, и подперев ею оглоблю, на конце стал подвязывать котелок...
  - Вы с господского верха пришли, а я - с мужицкой печи... Вот встретились на тесной дорожке. Вам назад возврата нет, аминь. Что еще не разворочали - до конца скоро разворочаем... Идти вам некуда, окромя нового хозяина...
  - Алексей Иванович, чем я вас обидела?
  - А ничем... Я вас хочу обидеть, да слов у меня не хватает. Мужик... Дурак... Ох, и дурак же я, мать твою... Вижу, вижу, - вы только и ждете - задать стрекача... За границу - самое место для вас...
  - Как вам не стыдно, Алексей Иванович, разве я что-нибудь сделала - так меня обвинять... Я обязана вам всей жизнью и никогда этого не забуду...
  - Забудете. Вы видели, как Матрена людей боится? Я тоже людям не верю. С четырнадцатого года в крови купаюсь. Человек нынче стал зверем. Может быть, он им и раньше был, да мы не знали. Каждый из-под каждого - только и ждет - днище вышибить... А я - зверь, не видите, что ли, эх вы, птичка сизокрылая... А я хочу, чтобы дети мои в каменном доме жили, по-французски говорили получше вас, - пардон, мерси...
  Подошла Матрена с охапкой хворосту и щепок, бросила их под котелок, висевший на конце оглобли, и внимательно взглянула на Алексея и на Катю.
  - Напрасно ее, Алексей, обижаешь, - сказала она тихо. - Коней поил?
  Алексей повернулся и пошел к лошадям. Матрена стала укладывать щепки под котелком:
  - Любит он тебя. Сколько я ему девок ни сватала, не хочет... Не знаю уж, как у вас выйдет, - трудно вам обоим...
  Матрена ждала, что Катя скажет что-нибудь. Катя молча достала крупу, сало, расстелила на земле полог, стала резать хлеб.
  - Ты что же молчишь?
  Катя, нарезая ломти хлеба, ниже склонила голову, по щекам ее текли слезы.
  Плодородные степи Екатеринославщины, падающие к Черному и Азовскому морям, были новым краем. Это была та Дикая Степь, где в давние времена проносились на косматых лошадках, по плечи в траве, скифы, низенькие, жирные и длинноволосые; пробирались под надежной охраной греческие купцы - из Ольвии в Танаис; двигались со стадами рогатого скота готы, кочевавшие в огромных повозках между двумя морями; от северных границ Китая, подобно тучам саранчи, вторгались сюда многоязычные полчища гуннов, наводя столь великий ужас, что степи эти пустели на много столетий; раскидывали полосатые армейские шатры хозары, идя от Дербента воевать днепровскую Русь; кочевали с бесчисленными табунами коней и верблюдов половцы в хорезмских шелковых халатах, доходя до степного вала Святослава; и позже топтали их легкоконные татарские орды, собираясь для набегов на Москву.
  Людские волны прошли, оставив лишь курганы да кое-где на них каменных идолов с плоскими лицами и маленькими ручками, сложенными на животе. Екатеринославские степи стали заселяться хлеборобами - украинцами, русскими, казачьими выходцами с Дона и Кубани, немецкими колонистами. Новыми были в ней огромные села и бесчисленные хутора, без дедовских обычаев, без стародавних песен, без пышных садов и водных угодий. Здесь был край пшеницы и серых помещиков, хорошо осведомленных о заграничных ценах на хлеб. Новым был и Гуляй-Поле - скучный городишко, растянувшийся вдоль заболоченной и пересыхающей речонки Гайчур.
  От станции до Гуляй-Поля было семь верст степью. Рощин подрядил "фаэтон", который довез его до большого базара, раскинувшегося на выгоне. Тут же Вадим Петрович стал торговать жареную курицу у нахальной бабы, сидевшей растопыркой на возу среди деревенского добра, привезенного для продажи. Неумелая баба горячилась, то совала под самый нос покупателю свой товар, то хватала у него из рук, и бранила его визгливо, и вертелась, озираясь, чтобы с воза не стащили что-нибудь. За жареную курицу она заломила пять карбованцев и сейчас же не захотела отдавать за деньги, а только за шпульку ниток.
  - Да ты возьми у меня деньги, дура, - сказал ей Рощин, - нитки купишь, вон ходят - продают нитки...
  - Некогда мне с воза отлучаться, спрячьте деньги, отойдите от товара...
  Тогда он протолкался к чубастому военному человеку, увешанному оружием, который, шатаясь по базару, потряхивал на ладони двумя шпульками ниток. Мутно поглядев на Рощина, он прошевелил опухшими губами:
  - Не. Меняю на спирт.
  Так Рощину и не удалось купить курицу. На базаре шла преимущественно меновая торговля, чистейшее варварство, где стоимость определялась одной потребностью; за две иголки давали поросенка и еще чего-нибудь в придачу, а уж за суконные штаны без заплат продавец пил кровь у покупателя. Сотни людей торговались, кричали, бранились, крутясь среди множества телег; здесь же - на табуретке или просто на колесе - пристраивались парикмахеры с передвижным инвентарем; моментальные фотографы, с ящиком-лабораторией на треноге, через пять минут подавали клиенту сырую фотографию; слепые скрипачи собирали в кружок слушателей, не брезгуя залезть в карман к зазевавшемуся дурню... Все эти люди в самое короткое время готовы были сняться с места, разбежаться и попрятаться, если начиналась серьезная стрельба, без которой в Гуляй-Поле не проходило ни одного базара.
  Пробираясь между телегами, Вадим Петрович попал в праздную толпу около карусели; на деревянных конях с немыслимо выгнутыми шеями и взлетами ног крутились, сидя важно, усатые люди в гусарских куртках, в бушлатах, в кавалерийских тулупчиках, увешанные гранатами и всяким холодным и огнестрельным оружием. "Шибче, шибче", - грозным басом повторял кто-нибудь из них. Двое оборванцев из всех сил крутили карусель. Два гармониста играли "Яблочко", бешено раздувая мехи, будто забирая в них всю ширь и удаль души махновской вольницы. "Довольно, слезай!" - кричали те, кто дожидался своей очереди. "Шибче!" - ревели крутящиеся на конях. И уже с кого-то слетела папаха, кто-то в восторге выхватил шашку и размахивал ею, рубя причудившегося гада. Тогда стоящие вокруг кидались и на лету стаскивали всадников. Начиналась возня, под пронзительный свист бухали кулаки и снова крутилась карусель, и новые всадники подбоченивались на конях с вывороченными красными ноздрями.
  Вадим Петрович отошел, не видя здесь разумного человека, с кем бы можно было заговорить. У лоточника купил кусок пирога с творогом и, жуя, зашагал по широкой булыжной улице. Надо было обеспечить себе ночлег. Денег у него осталось немного, и, если считать, сколько он заплатил за пирог, - денег не хватит и на неделю. Он рассеянно поглядывал на двухэтажные кирпичные дома купеческой стройки, на лабазы, лавки, размалеванные вывески, жевал и думал тоже рассеянно: после скачка в дикую свободу жизненные мелочи не слишком тревожили его.
  Навстречу ему ехал человек на велосипеде, вихляя передним колесом. За ним верхами - двое военных в черкесках и заломленных бараньих шапках. Маленький и худенький человек на велосипеде был одет в серые брюки и гимназическую курточку, из-под околыша синего с белым кантом гимназического картуза его висели прямые волосы почти до плеч. Когда он поравнялся, Вадим Петрович с изумлением увидел его испитое, безбровое лицо. Он кольнул Рощина пристальным взглядом, колесо в это время вильнуло, он с трудом удержался, жестоко сморща, как печеное, желтое лицо свое, и проехал.
  Минуту спустя один из всадников повернул коня, коротким галопом подскакал к Рощину и нагнулся с седла, всматриваясь в него бегающими зрачками.
  - В чем дело? - спросил Рощин.
  - Ты что за человек? Откуда?
  - Что я за человек? - Рощин отвернулся от крепкого запаха лука и сивухи. - Я свободный человек. Еду из Екатеринослава.
  - Из Екатеринослава? - угрожающе спросил всадник. - А для чего здесь?
  - А для того я здесь, что ищу жену.
  - Жену ищешь? А почему погоны спорол?
  Дрожа от бешенства, Рощин ответил сколько мог спокойно:
  - Захотел спороть погоны и спорол, тебя не спросил.
  - Смело отвечаешь.
  - А ты меня не пугай, я не из пугливых.
  Всадник так и шарил зрачками по лицу Рощина, ища ответа. Вдруг выпрямился, узкое, перекошенное асимметрией лицо его нахально усмехнулось, он ударил шпорами коня и поскакал к велосипедисту. Рощин зашагал дальше, спотыкаясь от волнения.
  Но его сейчас же нагнали эти трое. Велосипедист в гимназической фуражке крикнул высоким голосом, застревающим в ушах:
  - Нам не хочет говорить, Левке скажет...
  Всадники заржали и с обеих сторон конями придавили Рощина. Велосипедист проехал вперед, со всей силой пьяного человека вертя педалями. "Шагай, шагай", - повторяли всадники, заставляя Рощина почти бежать между лошадьми. Вырываться, протестовать было бессмысленно. Остановились на этой же улице у кирпичного дома с вытоптанным палисадником. Окна были замазаны мелом, над дверью висел черный флаг. и под ним надпись на фанере: "Культпросвет народно-революционной армии батьки Махно".
  Рощин был так зол, что не помнил, как его втолкнули в дом, провели темными закоулками в заплеванную, замусоренную комнату с таким кислым запахом, что перехватило дыхание. Сейчас же вошел, несколько переваливаясь от полноты, лоснящийся, улыбающийся человек в короткой поддевке, какие в провинции носили опереточные знаменитости и куплетисты.
  - А ну? - спросил он и сел у расшатанного столика, смахнув с него окурки.
  - Батько велел спытать - чи это гад, чи нет, - сказал ему криволицый, сопровождавший Рощина.
  - А ну, выдь, товарищ Каретник (и когда тот вышел), а ну, сядь.
  - Послушайте, - волнуясь, сказал Рощин улыбающемуся толстому человеку в поддевке, - я понимаю, что попал в контрразведку. Я объясню - кто я такой, зачем я здесь, мне скрывать нечего... Я приехал для того. чтобы...
  - А ну, подивись на меня, - не слушая его, сказал человек в поддевке, - я Лева Задов, со мной брехать не надо, я тебя буду пытать, ты будешь отвечать...
  Имя Левки Задова знали на юге все не меньше, чем самого батьки Махно. Левка был палач, человек такой удивительной жестокости, что Махно будто бы даже не раз пытался зарубить его, но прощал за преданность. Слышал о нем и Рощин. В первый раз ему стало зябко. Он стоял перед столом. Левка Задов сидел, пышно кудрявый, румяный, наслаждаясь властью над человеком, ужасом, который он внушал.
  - А ну, давай балакать. Деникинский офицер?
  - Да. Бывший...
  - Бывший? Ай, ай, ай... Откуда едешь?
  - Из Екатеринослава в Гуляй-Поле, - я же вам рассказываю...
  - Ай, ай, ай... Зачем ты говоришь Леве, что едешь из Екатеринослава, когда ты приехал из Ростова...
  - Нет, я приехал из Екатеринослава.
  Рощин торопливо стал отыскивать билет, на минуту опять похолодев, - а вдруг он его выбросил? Билет оказался в кармане френча, вместе с помятой и выцветшей фотографической карточкой Кати. Он протянул Левке билет, и тот долго вертел его и рассматривал на свет. Билет, что ни говори, был правильный, это несколько озадачило Левку, у которого, видимо, уже сложилось убеждение вплоть до приговора. Билет менял всю картину. Левка даже перестал скалиться, толстые губы его брезгливо вздрагивали:
  - А для чего, везя в штаб Деникина разведку, вылезаешь в Гуляй-Поле?
  - Я не везу разведку. Я уже два месяца из армии. Я больше не служу. Я разорвал воинский билет. Сюда я приехал как вольный человек...
  Левка не сводил с него черных глаз. Под этим взглядом, в котором не было ничего разумного и человеческого, Рощин напрягал все усилия, чтобы побороть волнение, отвечать обдуманно, и он начал было рассказывать (упрощенно, доступно) о причинах, заставивших его дезертировать.
  - Если ты, сволочь, - перебил его Левка тихим голосом, - будешь мне еще врать, я с тобой сделаю, что Содома не делала с Гоморрой...
  Быстрым, воровским движением он взял у Рощина Катину фотографию. Улыбаясь, как ценитель женщин, разглядывал ее и, - щелкнув по ней ногтем:
  - А это что за сучонка?
  - Моя жена... Ради нее я приехал... Отдайте мне фотографию...
  - Ее положат на твой кровавый труп. - Левка прикрыл карточку толстой, налитой сальцем рукой. - А ну, давай сведения разведки...
  - Ни слова я тебе больше не скажу! - крикнул Рощин.
  - Мне скажешь. У меня балакают. - Левка легко приподнялся и, как кот лапой, ударил Вадима Петровича в лицо. Удар пришелся неудачно - по виску. Рощин упал без сознания.
  Советская Республика представлялась врагам ее обреченной в какие-то самые короткие сроки пасть под ударами. Но она всю изощренность ума, науки, все духовные и материальные силы народа организовала для того, чтобы самой перейти в наступление. Военный план большевиков заключался в том, чтобы, подчиняя все задачам обороны, ни на один час не ослабевать в проведении глубоких социальных изменений, бесстрашно внедряя в жизнь те принципы, осуществление которых лежало за пределами сегодняшнего дня. Затем: создать трехмиллионную Красную Армию; заслониться обороной на севере; вести наступление на Сибирь и Южный Урал и основное напряжение наступательных операций развить против красновского казачества на Дону и против Деникина на Северном Кавказе.
  Российская Советская Республика, сдавленная со всех сторон белыми армиями, создала фронт длиной свыше пятнадцати тысяч километров; к этому за последнее время прибавился сложный и путаный фронт Украины.
  С особенной силой на богатой Украине разгоралась гражданская война. Население ее к тому времени было глубоко расслоено недавней оккупацией, гетманской властью и мстительной реставрацией помещиков. Рабочий и шахтерский Донбасс, малоземельное крестьянство и батрачество тянули к Советской власти; богатое крестьянство и буржуазия, боясь ревкомов, комбедов, исполкомов, комиссаров и хлебной разверстки, тянули к самостийной Директории и главе ее - батьке Петлюре. Его же поддерживала и та часть интеллигенции, у которой вся огромная тема советской революции укладывалась в ответ: "Геть, проклятые москали!" - а старая романтика шаровар с Черное море, оселедцев, казачьих жупанов и кривых сабель заслоняла печальные исторические справки о кровавых жертвах украинского народа, три столетия боровшегося за свою независимость.
  Петлюра сбросил гетмана, сел с Директорией в Киеве, объявил самостийную республику и начал безнадежную борьбу с пролетарской революцией. У него было несколько дивизий из перешедших на его сторону гетманских сичевиков и из стойких дисциплинированных галицийцев, поверивших, что сбывается старая мечта о соединении их с вильной Украиной, и из всякого сброда отчаянных людей, кормившихся военным грабежом. Но он не был достаточно умен или хитер, чтобы предложить украинскому селянству, расслоенному и бушующему, что-либо вещественное, кроме пышных универсалов. Резервов у него не было.
  В декабре в Полтавщине, в городке Судже, организовалось подпольное советское правительство Украины. Председатель царицынского военсовета послал в Суджу командарма Десятой Ворошилова с тем, чтобы он вошел в правительство. В Судже был организован реввоенсовет.
  К тому времени регулярная украинская Красная Армия, задолго до этих событий формировавшаяся под Курском преимущественно из бежавших от суда и казни украинских крестьян, численностью в две дивизии, начала наступление на запад в направлении Киева и на юг - на Харьков и Екатеринослав. Так, как сил двух дивизий было явно недостаточно, расчет строился на поддержку партизанских отрядов. Из них наиболее мощным представлялась армия батьки Махно.
  Махно гулял. В добытой после налета на Бердянск гимназической форме колесил на велосипеде напоказ всему городу, или вместе со своим адъютантом Каретником пел песни под гармонь, шатаясь по улице, или появлялся на базаре, злой и бледный, ища ссоры, но все от него прятались, зная, как легко у него из кармана штанов вылетает револьвер. Дюжие махновцы, не боящиеся ни бога, ни черта, увидев его около карусели, слезали с деревянных коней и пускались наутек. Батьке приходилось одному вместе с Каретником крутиться до одури.
  По всему Гуляй-Полю шли разговоры, что батьке за последнее время стал много пить, и как бы не пропил армии. Но только немногие догадывались, что он хитрит. Был он хитер, скрытен, живуч, как стреляный дикий зверь.
  Махно тянул время. В эта дни ему надо было принимать большое решение. На Екатеринославщине не стало ни немцев, ни гетмана с сичевиками, с кем он дрался. Разбегались помещики. Малые города были пограблены. И с трех сторон надвигались, тесня его, новые враги: из Крыма и Кубани - добровольцы, с севера - большевики, с Днепра - петлюровцы, занявшие только что Екатеринослав. Кто из них опаснее? В какую сторону повернуть пулеметные тачанки? Решать надо было не мешкая. Армия редела, в ней начиналось шатание. Бойцы из мужиков-хлеборобов говорили: "Вот спасибо, что на Украину идут большевики, теперь можно и по домам, а кому еще не надоело - шлепай на лоб красную звезду". Ядро армии - "Черная сотня имени Кропоткина" - рубаки, отбившиеся от всякой работы ради разгульной воли на конях, кричали:
  "...А захочет батько продать нас большевикам, - зарубим его перед фронтом, и только... Вон уже Петлюра забрал Екатеринослав, а мы все ждем... Проелись вчистую, босы и голы, скоро нам в степи с волками выть... Братва, даешь Екатеринослав!"
  Третий день в Гуляй-Поле сидел матрос Чугай, делегат от главковерха украинской Красной Армии, и непоколебимо дожидался, когда Махно проспится, чтобы с ним говорить. В эти же дни из Харькова приехал знаменитейший философ, член секретариата анархистской конфедерации "Набат", тоже чтобы разговаривать с батькой. Члены махновского военно-политического совета, местные анархисты, ближайшие советчики, ловили, где только могли, батьку и ревниво предупреждали его никого не слушать и держаться высшей свободы личности.
  Махно понимал, что, не прими он теперь же твердого, угодного армии решения, - конец его делу, его славе. Только два выбора было перед ним: поклониться большевикам, делать, что прикажет главковерх, и ждать, когда его в конце концов расстреляют за своевольство. Или, зарубив делегата Чугая, поднимать на Украине мужицкое восстание против всякой власти. Но вовремя ли это? Не ошибиться бы...
  Мысли эти были настолько тайные, что опасно было их высказывать даже преданным собакам Левке и Каретнику. Ему было тесно от мыслей. Армия ждала. Делегат Чугай и старикашка, мировой анархист из Харькова, ждали. Махно пил спирт, не теряя разума, нарочно дурил и безобразничал, - глаз его был остер, ухо чуткое, он все знал, все видел. Злоба кипела в нем.
  Велев арестовать и отвести к Левке неизвестного человека в офицерской шинели, который говорит, что он из Екатеринослава, Махно вскорости и сам явился в культпросвет, пройдя с велосипедом в камеру, где допрашивали. Левка Задов, неудачно ударив Рощина, сидел за столом, положив кулак на кулак и на них подбородок: Махно оглядел валяющегося на полу человека, поставил велосипед:
  - Ты что с ним сделал?
  - А ну, погладил, - ответил Левка.
  - Дурак... Убил?
  - Так я же не хирург, почем я знаю...
  - Допрашивал? (Левка пожал плечом.) Он - из Екатеринослава? Что он говорит? Деникинский разведчик?
  Махно глядел на Левку так пристально и невыносимо, что у того глаза томно подзакатились под веки.
  - У него должны быть сведения... Где они? Со смертью играешь...
  - Так я же не успел, только начал, Нестор Иванович... Черт его душу знает - до чего сволочь хлипкая...
  Рощин в это время застонал и подогнул колени. Левка - обрадованно:
  - Да ну же, психует.
  Махно опять взялся за велосипед и увидел на столе Катину фотографию. Схватил, всмотрелся:
  - У него взял? Кто? Жена?
  Как у людей волевых, сосредоточенных, недоверчивых, с огромным опытом жизни, - у Нестора Ивановича была хорошая память. Он сейчас же вспомнил первое появление Кати (когда он заставил ее делать себе маникюр) и заступничество Алексея Красильникова, и все сведения, какие ему сообщили об этой красивой женщине Он сунул фотографию в карман, ведя велосипед, приостановился, - лицо Рощина оживало, рот приоткрылся.
  - Приведешь его ко мне, я сам допрошу...
  Одно твердо сложилось в уме Нестора Ивановича за эти дни гулянья: необходимость вести армию на Екатеринослав, взять его штурмом и поднять знамя анархии над городской думой. Такая добыча воодушевит и сплотит армию. Екатеринослав богат - на целую губернию хватит в нем мануфактуры и всякого барахла, чтобы по селам и деревням выкидывать из вагонов и тачанок штуки сукна, ситца, высыпать лопатами сахар, швырять девкам ленты, позументы, чулки и ботинки: "Вот вам, мужички-хлеборобы, подарочки от батьки Махно! Вот вам вольный строй безвластия, без помещиков и буржуев, без Советов и чрезвычаек...".
  Все остальное было еще не решено. Сейчас, взглянув на Катину фотографию, он вдруг нашел это решение, - оно выскочило у него, как петрушка из раешника. Но он и виду не подал, что все в нем заплясало от торжества... Сел на велосипед и поехал через улицу к длинному дому с большими окнами и оголенными тополями перед ним. Это была школа, где помещался штаб; его адъютанты и он сам квартировали в одной комнате.
  Через час к нему привели Рощина. Впереди него шел Левка, позади махновец, - в енотовой шапке из поповского воротника, с черной лентой наискосок, - подталкивал Рощина в спину дулом револьвера. Махно сидел на ситцевом диванчике, продранном до пружин.
  - Это что? - крикнул он высоким голосом. - В стражников, в царских жандармов играете? Отставить оружие! Выдь! - кивнул он снизу вверх желтым, испитым лицом на махновца. (Тот сейчас же, топая сапожищами, кинулся за дверь.) Махно поднялся с диванчика, сжал сухой кулачок и ударил Левку в лицо, в губы, в нос.
  - Кат! Кат! - завизжал он. - Алкоголик! Сифилитик! Пачкаешь идею! Пачкаешь меня!
  Левка Задов, хорошо зная батьку, не стал дожидаться разворачивания его гнева, втянул голову в жирные плечи, закрывшись руками от ударов, выпятился за дверь и прикрыл ее за собой.
  Махно снял фуражку, - лоб его был мокрый. Он опять сел на диванчик. Ему не хватало четок, чтобы совсем походить на изувера-послушника.
  - Сядьте, пожалуйста. - Он махнул длинной рукой, указывая Рощину на стул. - Если вас и придется расстрелять, все равно - позор, позор - оскорблять человеческое достоинство. Возьмите папиросу, закуривайте. Вы разведчик?
  - Нет, - глухо ответил Рощин, усмехнулся и ваял папиросу.
  - Добровольческий офицер?
  - Я дезертировал. Кончил с этим. Вы же мне все равно не верите, - чего я буду рассказывать...
  - Мне не врут, - сказал Махно тем же высоким, особенным голосом, который трудно было бы записать на нотные знаки. Рощину он показался похожим на клекот. - Мне не врут, - повторил он, и глаза его, сухие и немигающие, выражали такое превосходство воли, что трудно было глядеть в них. Навертывались слезы у того, кто хотел бы выдержать этот взгляд. Все же Рощин выдержал. У него после давешнего трещала голова, - преодолевая эту боль, он весь собрался для последней схватки.
  - Если вам нужны сведения о Добрармии, - спрашивайте. Но сведения мои старые. Я ушел в отпуск два месяца тому назад. Этой весной я сделал неверный ход, цена ему - жизнь... Вы собираетесь меня расстрелять... Так или иначе, не сейчас - после, - мне не избежать пули за мою ошибку...
  В глазах Махно появилась и пропала искорка юмора... "Не верит..." Вадим Петрович глубоко затянулся папироской, положил ее на край стола, засунул руки за кушак: "Погоди ж ты у меня..."
  - Прежде всего - как я попал в белый лагерь? Прикатился, как яблочко под горку. Ну что ж... Были мы русскими интеллигентами, значит - соль земли, читали Михайловского, Канта, Кропоткина и даже Бебеля, помимо других утешительных книг. Помню, с Алексеем Боровым не одну бессонную ночь провел вот в таких же разговорах... (Как он и ждал, при упоминании этого имени у Махно сейчас же затуманились глаза, точно поглупели, но лишь на мгновение, не больше.) Полны были восторженных ожиданий. - И вот - Февральская революция! Кончилось все это кислотой: вместо роскошного праздника - бульвары, засыпанные семечками, да матросня, да серое солдатье, - не великая страна, а тесто, ржаной кисель без соли...
  Махно завозился на диванчике и вдруг, сам не замечая этого, сел, будто на какой-нибудь маевке, обхватив худые колени. Даже в глазах его появилось что-то внимательно-собачье.
  - Оказалась интеллигенция не у дела. А уж в октябре взяли нас за шиворот, как котят, и - на помойку... Вот, собственно, и все... Добрармия - это всероссийская помойка. Ничего созидательного, даже восстановительного в ней нет и быть не может. А наломать она может, и даже весьма серьезно... Жалко, что поздно все это понял... Но рад, что понял... Так вот, Нестор Иванович... (Как-то само собой вышло, что назвал его по имени-отчеству.) Жить мне не следовало бы, да и не хотелось... Но есть одно существо... Дороже мне всех философий, дороже моей совести... Это меня и остановило...
  - Вот эта? - вдруг спросил Махно, показывая ему фотографию.
  - Да, эта.
  - Да вы возьмите, мне она не нужна...
  Рощин спрятал в карман френча Катину карточку. Взял окурок, закурил. Руки его не дрожали. Он не сбился с рассказа.
  - Воинский билет - в клочки, и сюда - по ее следам. А раз уже ухватился снова за жизнь, - подавай опять и философию и идеологию: мы не ремесленники... Единственно, что для меня приемлемо... Совершенно отвлеченно, конечно, совершенно отвлеченно... Это абсолютная свобода, дикая свобода... Пускай безумная, невозможная, а впрочем... Умирать надо за какие-то пределы фантазии.
  - Разведку все-таки дайте, где она у вас запрятана? - тихо сказал Махно.
  Рощин осекся, отвернулся и слабо, безнадежно махнул рукой. Махно долго не шевелился на диванчике. Вдруг вскочил и стал шарить среди кучи вещей в углу комнаты, - среди оружия, седел, сбруи, бумажных свертков... Нашел несколько коробок консервов, две бутылки спирту, поставил все это на стол и, вертя ключом, стал отдирать крышку с коробки сардин.
  - Я беру вас в штаб, - сказал он. - Ваша жена в шестой роте, у Красильникова, на хуторе Прохладном... Сейчас придет делегат от большевиков. Нехай его думает, что я снюхиваюсь с добровольцами. Ваша задача тень на плетень наводить. Понятно? В карты играете?
  Тут Вадим Петрович действительно растерялся и только моргал, даже не пытаясь понять - как это все обернулось и что все это значит. Махно, сломав сардиночный ключ, вытащил из кармана перламутровый ножик с полусотней лезвий и им продолжал орудовать, открывая жестянки с ананасами, французским паштетом, с

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 168 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа