Главная » Книги

Мельников-Печерский Павел Иванович - На горах. Книга 2-я, Страница 21

Мельников-Печерский Павел Иванович - На горах. Книга 2-я


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

ние времена праведная вера сокроется из мира и мир по своим похотям пойдет и забудет творца своего. Тогда держащие праведную веру побегут в горы и будут пребывать в вертепах и в пропастях земных. И пошел я в странство отыскивать те вертепы и пропасти, чтоб до конца живота пребывать с людьми истинной веры.
  Много странствовал, но не мог их найти. Пошел по сектам,- в которой год, в которой больше оставался. А как замечу, бывало, какую ни на есть неправоту, тотчас ухожу в иное место... И таким образом пятнадцать лет провел я в странстве и все переходил из одного согласа в другой. Но нигде не видал прямой истины. Тогда, наскучив праздным шатаньем, домой воротился. И вот теперь провожу житие в той вере, в коей родился, по спасову согласию.
  - Вы находите ее всех праведнее? - спросила Дуня. Не вдруг ответил Чубалов. Думал он. Долго думал; потом тихо промолвил:
  - Вы, Авдотья Марковна, слышал я, много книг перечитали и с образованными господами знакомство водите. Так не может же быть, чтоб и вам на ум не приходило, до чего дошел я чтением книг.
  - Что ж такое, Герасим Силыч? - живо спросила его Дуня.- До чего дошли вы?
  - Не в пронос мое слово будь сказано,- запинаясь на каждом слове, отвечал Чубалов.- Ежели по сущей правде рассудить, так истинная вера там.
  И показал на видневшиеся из окна церковные главы.
  - Как? В великороссийской?- спросила удивленная Дуня.
  - Да, в великороссийской,- твердо ответил Герасим Силыч.- Правда, есть в ней отступления от древних святоотеческих обрядов и преданий, есть церковные неустройства, много попов и других людей в клире недостойных, прибытками и гордостию обуянных, а в богослужении нерадивых и небрежных. Все это так, но вера у них чиста и непорочна. На том самом камне она стоит, о коем Христос сказал: "На нем созижду церковь мою, и врата адовы не одолеют ю". Задумалась Дуня.
  - Да, между тамошним священством есть люди недостойные,- продолжал Чубалов.- Но ведь в семье не без урода. Зато не мало и таких, что душу свою готовы положить за последнего из паствы. Такие даже бывают, что не только за своего, а за всякого носящего образ и подобие божие всем пожертвуют для спасения его от какой-нибудь беды, подвергнутся гневу сильных мира, сами лишатся всего, а человека, хоть им вовсе не знакомого, от беды и напасти спасут. И будь хоть немного таковых, они вполне бы возвеличили свою церковь, а в ней неправды нет - одно лишь изменение обряда. А обряд не вера, и церковь его всегда может изменить. Бывали тому примеры и в древней церкви, во дни вселенских соборов.
  Дуня молчала, об отце Прохоре она думала: "Разве мне, чуждой его церкви, не сделал он величайшего благодеяния? Разве не подвергался он преследованиям? Разве ему самому не угрожали за это и лишение места и лишение скудных достатков?"
  Прошло несколько минут. Дуня спросила у Чубалова, зорко глядя ему в очи и ровно застыдившись:
  - Когда вы были в странстве, Герасим Силыч, не случалось ли вам когда-нибудь сходиться с людьми божьими? - спросила Дуня.
  - Все мы божьи люди, Авдотья Марковна, все его созданья. Не знаю, про каких божьих людей вы спрашиваете,- отвечал Чубалов.
  - Такая секта есть,- сказала Дуня.- Сами себя они зовут людьми божьими, верными-праведными зовутся также и праведными последних дней, познавшими тайну сокровенную.
  - Не доводилось знать таких,- ответил Герасим Силыч.- Не знаю, про кого вы говорите.
  - Вместо моленья они пляшут и кружатся,- тихонько промолвила Дуня.
  - Так это хлысты. Фармазонами их еще в народе зовут,- ответил Чубалов.- Нет, бог миловал, никогда на их проклятых сборищах не бывал. А встречаться встречался и не раз беседовал с ними.
  - Что ж вы думаете о них? Что это за учение?
  - Бесовское,- ответил Герасим Силыч.
  
  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
  
  Работы на пристани и на прядильнях Смолокурова еще до Покрова были кончены, и Чубалов рассчитал пришлых работников. Рассчитались они честно и мирно - не так, как бывало при Василье Фадееве. После выгонки ненавистного приказчика голоса никто не повышал в работных избах, а ежель и случалось кому хмельком чересчур зашибиться, сами товарищи не допускали его бушевать, а если слов не слушался, так пускали в ход палки и кулаки. Иные работники, особенно дальние, после расчета Христом богом молили оставить их при смолокуровском доме за какую угодно плату, даже из одного хлеба. Чубалов соглашался, и эти работники были полезнее других, они сделались бдительными и верными стражами осиротелого дома. А это было нелишнее. Не раз были попытки подкопаться под какую-нибудь смолокуровскую постройку, где лежало мало-мальски ценное. Охотников до чужбинки в том городке, где жил покойный Марко Данилыч, было вдоволь, и потому Герасим Силыч по ночам в доме на каждой лестнице клал спать по нескольку человек, чтоб опять ночным делом не забрался в покои какой-нибудь новый Корней Прожженный.
  Тихо, бесшумно шла новая Дунина жизнь, хоть и было ей тоскливо, хоть и болела она душою от скучного одиночества. С нетерпеньем ждала она тех дней, когда заживет под одном кровлей с сердечным своим другом Аграфеной Петровной.
  Дни и ночи рук не покладаючи Герасим Силыч работал над устройством смолокуровских дел. Они шли успешно: кусовые и косные, реюшки и бударки, строенные на пристани, бечева, ставные сети, канаты и веревки, напряденные весной и летом, проданы были хоть и не вовремя, хоть и по низкой цене, но все-таки довольно выгодно. Лес, на пристани заготовленный на два года, был продан дороже, чем обошелся он Марку Данилычу.
  Приехал с Унжи Никифор, хорошо уладивши тамошние дела. За унженские дачи в свое время дешево Марко Данилыч заплатил промотавшемуся их барину. Не один год вырубал он десятин по сотне и сплавлял лес на пристани свою и нижегородскую; к тому ж и Корней Евстигнеич, будучи на Унже, не клал охулки на руку, а все-таки Никифор Захарыч, распродавши дачи по участкам, выручил денег больше, чем заплатил Марко Данилыч при покупке леса. С домом оставалось только развязаться, тогда бы и дело с концом, но продать большой дом в маленьком городке не лапоть сплести.
  Из местных обывателей не было такого, кто бы мог купить смолокуровский дом, даже и с долгой рассрочкой платежа, а жители других городов и в помышленье не держали покупать тот дом, у каждого в своем месте от отцов и дедов дошедшая оседлость была,- как же оставлять ее, как менять верное на неверное? Старым, насиженным местом русский человек паче всего дорожит - не покинет он дома, где родились и сам и его родители, не оставит места, где на погосте положены его дедушки, бабушки и другие сродники. Внаймы смолокуровского дома сдать было некому - у каждого купца, у каждого мещанина хоть кривенький домишко, да есть,- у чиновных людей, что покрупнее, были свои дома, а мелкая сошка перебивалась на маленьких квартирках мещанских домов - тесно там, и холодно, и угарно, да делать нечего - по одежке протягивай ножки. А главное дело в том, что по всему городку ни у кого не было столько денег, чтоб купить смолокуровский дом, красу городка, застроенного ветхими деревянными домишками, ставленными без малого сто лет тому назад по воле Екатерины, обратившей ничтожное селенье в уездный город. Вот уж семьдесят лет, как тот городок ни разу дотла не выгорал,- оттого и строенье в нем обветшало.
  Носились слухи по городу, что молодая наследница Марка Данилыча для того распродает все, что хочет уехать на житье за Волгу. Одни верили, другие не давали веры: "Зачем,- говорили они,- такой молоденькой и богатой невесте забиваться в лесную глушь. Там и женихов-то подходящих нет - одно мужичье: дровосеки да токари, красильщики да валяльщики". Раннюю продажу лодок и прядильного товара тем объясняли, что неумелой девушке не под стать такими делами заниматься, но в продажу дома никто и верить не хотел. Поверили только к Сергиеву дню, когда настали "капустки". В то время по всем городкам, по всем селеньям в каждом доме на зиму капусту рубят, к зажиточным людям тогда вереницами девки да молодки с тяпками (Тяпка - малый, заостренный, круглый и острый заступ, употребляемый при рубке капусты.) под мышками сбираются. А ребятишкам и числа нет, дела они не делают, зато до отвала наедаются капустными кочерыгами. Шум, визг, крики разносятся далеко, а девицы с молодицами, стоя за корытами, "Матушку капустку" поют:
  
  Я на камешке сижу,
  Я топор в руках держу,
  Изгородь я горожу.
  Ой люли, ой люли,
  Изгородь я горожу.
  
  Я капусту сажу,
  Я все беленькую,
  Да кочанненькую.
  Ой люли, ой люли,
  Да кочанненькую.
  
  У кого капусты нет -
  Просим к нам в огород,
  Во девичий хоровод.
  Ой люли, ой люли,
  Во девичий хоровод.
  
  Пойдем, девки, в огород
  Что по белую капустку
  Да по сладкий кочешок.
  Ой люли, ой люли,
  Да по сладкий кочешок.
  
  А капустка-то у нас
  Уродилась хороша,
  И туга, и крепка, и белым-белешенька.
  Ой люли, ой люли,
  И белым-белешенька.
  
  Кочерыжки - что твой мед,
  Ешьте, парни, кочерыжки -
  Помните капустки.
  Ой люли, ой люли,
  Помните капустки.
  
  Отчего же парней нет,
  Ай зачем нет холостых
  У нас на капустках?
  Ой люли, ой люли,
  У нас на капустках?
  
  Возгордились, взвеличались
  Наши парни молодые,
  Приступу к ним нет.
  Ой люли, ой люли,
  Приступу к ним нет.
  
  А в торгу да на базаре,
  По всем лавкам и прилавкам
  Не то про них говорят.
  Ой люли, ой люли,
  Не то про них говорят.
  
  Вздешевели, вздешевели
  Ваши добры молодцы,
  Вся цена им - кочешок.
  Ой люли, ой люли,
  Вся цена им кочешок.
  
  Ноне девять молодцов
  За полденьги отдают
  И дешевле того.
  Ой люли, ой люли,
  И дешевле того.
  
  Тяпи, тяпи, тяп!..
  Тяпи, тяпи, тяп!..
  Ой, капуста белая,
  Кочерыжка сладкая!
  
  Звонко разносится веселый напев капустной песни, старой-престарой. Еще с той поры поется она на Руси, как предки наши познакомились с капустой и с родными щами. Под напев этой песни каждую осень матери, бабушки и прабабушки нынешних девок и молодок рубили капусту. Изо всех домов далеко раздается нескончаемый стук тяпок, а в смолокуровском такая тишь, что издали слышно, как на дворе воробьи чирикают. Бывало, к пристани Марка Данилыча лодок по десяти с капустой приходило - надо было ее на зиму заготовить, достало бы на всех рабочих, а теперь смолокуровские лодки хоть и пришли, но капуста без остатка продана была на базаре. Тут только уверились горожане, что смолокуровские заведения в самом деле закрываются и молодая хозяйка переселяется с родины в иное место.
  В то время как рубили капусту, подошел двадцатый день по смерти Марка Данилыча, и к Дуне приехал Патап Максимыч с Аграфеной Петровной и с детьми ее. Похожий на пустыню смолокуровский дом огласился детскими кликами, беготней и играми, и Дуня повеселела при своей сердечной Груне.
  В полусорочины (Полусорочины - двадцатый день после смерти.) Герасим Силыч отправил в доме канон за единоумершего, потом все сходили на кладбище помолиться на могилке усопшего, а после того в работных избах ставлены были поминальные столы для рабочих и для нищей братии, а кроме того, всякий, кому была охота, невозбранно приходил поминать покойника. На другой же день поминовенья начались сборы в путь-дорогу. Одна Дарья Сергевна была недовольна решеньем переехать за Волгу: сильна в ней была привязанность к дому, где она молодость скоротала и почти до старости дожила. Патап Максимыч больше всего заботился, чтобы как-нибудь дом сбыть с рук. Узнавши, что присутственные места в городке до того обветшали, что заниматься в них стало невозможно, он вступил в переговоры с начальством, чтобы наняли смолокуровский дом, ежели нет в казне денег на его покупку. Городничий рассчитал, что в том доме, опричь помещения присутственных мест, может быть и для него отделана хорошая даровая квартира, и потому усердно стал хлопотать о найме. Патап Максимыч, будучи с Дуней один на один, сказал ей про то.
  - Знаете ли, что я придумала? - выслушав Чапурина и немного помолчавши, сказала она.- Не надо бы дома-то продавать, лучше внаймы отдать на короткий срок, на год, что ли, а не то и меньше.
  - Что ж это тебе вздумалось? - спросил Патап Максимыч.
  - А помните, как мы разбирали тятенькин сундук и нашли бумагу про дядюшку Мокея Данилыча? - сказала Дуня.- Ежели, бог даст, освободится он из полону, этот дом я ему отдам. И денег, сколько надо будет, дам. Пущай его живет да молится за упокой тятеньки.
  - Добрая душа у тебя, добрая,- ласково улыбаясь, сказал ей Патап Максимыч.- Значит, дом внаймы отдавать только на год?
  - Как уж там рассудите,- отвечала Дуня.- А как думаете, скоро ли дядя воротится из полону?
  - Не ближе лета. Поглядим, что оренбургский татарин напишет, а ответа от него до сих пор еще нет,- сказал Патап Максимыч.- Схожу-ка я теперь к городничему да потолкую с ним о найме дома на год. Да вряд ли он согласится на такое короткое время,- дело же ведь не его, а казенное.
  - Так вовсе не отдавать,- быстро промолвила Дуня.- Караульщиков можно нанять. Герасима Силыча попросить, не согласится ли он пожить здесь до дяди.
  - Хорошо,- молвил Чапурин, но все-таки пошел к городничему.
  
  * * *
  
  Только что вышел он из Дуниной комнаты, вошла Аграфена Петровна.
  - С приезда не удавалось еще мне поговорить с тобой с глазу на глаз,- сказала она Дуне.- Все кто-нибудь помешает: либо тятенька Патап Максимыч, либо Герасим Силыч, либо Дарья Сергевна, а не то ребятишки мои снуют по всем горницам и к тебе забегают.
  - Что ж? Пусть их побегают, здесь просторно играть им,- молвила Дуня. И, зорко поглядевши в глаза приятельнице, сказала:
  - По глазам вижу, Груня, что хочется тебе что-то сказать мне. К добру али к худу будут речи твои?
  - Каково почтешь,- ответила Аграфена Петровна, тоже улыбаясь.- По-моему, кажется бы, к добру, а впрочем, как рассудишь.
  - Что ж такое? - немного смутившись, спросила Дуня. Догадывалась она, о чем хочет вести с ней речь приятельница.
  - Два раза виделась я с ним у Колышкиных,- сказала Аграфена Петровна.- Как за Волгу отсюда ехали да вот теперь, сюда едучи. С дядей он покончил, двести тысяч чистоганом с него выправил, в Казани жить не хочет, а в Нижнем присматривает домик и думает тут на хозяйство сесть.
  - Что ж он? - вся потупившись, спросила Дуня.
  - Ничего. Жив, здоров,- отвечала Аграфена Петровна.- Про тебя вспоминал. Ни слова Дуня. - Тоже тоскует, как и тогда у нас в Вихореве,- немного помолчав, сказала Аграфена Петровна.- Тоскует, плачет; смертная ему охота хоть бы глазком поглядеть на ту, что с ума его свела, не знает только, как подступиться... Боится.
  - Так и сказал? - чуть слышно промолвила Дуня.
  - Так и сказал,- ответила Аграфена Петровна.- Терзается, убивается, даже рыдает навзрыд. "Один, говорит, свет, одна услада мне в жизни была, и ту по глупости своей потерял". В последний раз, как мы виделись, волосы даже рвал на себе... Да скажи ты мне, Дуня, по истинной правде, не бывало ль прежде у вас с ним разговоров о том, что ты ему по душе пришлась? Не сказывал ли он тебе про свои намеренья?
  - Нет,- ответила Дуня,- ни он мне, ни я ему словечка о том не сказала. Он не заговаривал, так как же я-то могла говорить? Мое дело девичье. Тогда же была я такая еще, что путем и не понимала своих чувств. А когда узнала, что уехал он к Фленушке, закипело мое сердце, все во мне замерло, но я все-таки затаила в себе чувства, никому виду не подала, тебе даже не сказала, что у меня сталось на сердце... А тут эта Марья Ивановна подвернулась. Хитрая она - сразу обо всем догадалась. Лукавыми словами завлекла она меня в ихнюю веру, и я была рада. У них вечное девичество в закон поставляется, думать про мужчин даже запрещается, а я была тогда им так много обижена, так ненавидела его, всякого зла и несчастья желала ему, оттого больше и предалась душою фармазонской вере... Когда же образумилась и познала ихние ложь и обманы, тогда чаще и чаще он стал вспоминаться мне. Голос его даже слыхала, призрак его видела. И с той поры стала сердцем по нем сокрушаться, жалеть (Жалеть - в простонародье любить. ) его.
  - И он тебя жалеет, и он по тебе сокрушается,- тихонько молвила Аграфена Петровна.- С того времени сокрушается, как летошний год уехал в скиты. Так говорил он в последнее наше свиданье и до того такие же речи не раз мне говаривал... Свидеться бы вам да потолковать меж собой.
  - Нет! Как можно! - покрасневши вся, молвила Дуня.- Не бросаться же к нему на шею.
  - Вестимо, на шею не бросаться, а не мешает самой тебе узнать, как он по тебе сокрушается, особенно теперь, как ты осиротела... Как, говорит, теперь она устроится? Беспомощная, беззащитная! - сказала Аграфена Петровна.
  Задумалась Дуня. После недолгого молчанья Аграфена Петровна сказала ей:
  - Теперь он чуть не каждый день у Колышкиных. Приедем в город, увидишься с ним. Поговори поласковей. Сдается мне, что дело кончится добром.
  Не ответила Дуня, но с тех пор Петр Степаныч не сходил у нее с ума. И все-то представлялся он ей таким скорбным, печальным и плачущим, каким видела его в грезах в луповицком палисаднике. Раздумывает она, как-то встретится с ним, как-то он заговорит, что надо будет ей отвечать ему. С ненавистью вспоминает Марью Ивановну, что воспользовалась душевной ее тревогой и, увлекши в свою веру, разлучила с ним на долгое время. Про Фленушку и про поездку Самоквасова в Комаров и помина нет.
  Пришел Покров девкам головы крыть (С Покрова (1-го октября) начинаются по деревням свадьбы. После венчания молодой расчесывают косу и кроют голову повойником.) - наступило первое зазимье, конец, хороводам, почин вечерним посиделкам. Патап Максимыч уладил все дела - караульщики были наняты, а Герасим Силыч согласился домовничать. Через недолгое время после Покрова пришлись сорочины. Справивши их, Патап Максимыч с Аграфеной Петровной, с Дуней и Дарьей Сергевной поехали за Волгу. На перепутье остановились у Колышкиных.
  И Сергей Андреич и Марфа Михайловна рады были знакомству с Дуней, приняли ее с задушевным радушьем и не знали, как угодить ей. Особенно ласкова была с ней Марфа Михайловна - сиротство молодой девушки внушало ей теплое, сердечное к ней участье. Не заставил долго ждать себя и Петр Степаныч.
  Вошел он в комнату, где сидели и гости и хозяева. Со всеми поздоровавшись, низко поклонился он Дуне и весь побледнел. Сам ни словечка, стоит перед нею как вкопанный. Дуня слегка ему поклонилась и зарделась как маков цвет. Постоял перед ней Самоквасов, робко, скорбно и страстно поглядел на нее, потом отошел в сторону и вступил в общий разговор. Аграфена Петровна улучила минуту и прошептала ему несколько слов. Немного погодя сказала она Дуне:
  - Пойдем в те комнаты, надо мне на ребяток моих посмотреть, не расшалились ли; да и спать уж пора их укладывать.
  Медленно встала Дуня и пошла за подругой. Посмотрели они на детей; те играли с детьми Колышкина и держали себя хорошо. После того Аграфена Петровна пошла с Дуней в гостиную. Сели они там.
  - Ну что? - спросила едва слышно Аграфена Петровна. Не отвечала Дуня.
  - Что ж молчишь? говори!
  - Жалким таким он мне показался,- немного помедливши, проговорила Дуня.
  - Чем же жалок-то? - с улыбкой спросила Аграфена Петровна.
  - Так,- пальцами перебирая оборку платья, тихонько ответила Дуня.
  - А ты путем говори,- вскликнула Аграфена Петровна. - Мы ведь здесь одни, никто не услышит.
  - Жалкий такой он, тоскливый...- промолвила Дуня.
  - По тебе тоскует, оттого и жалок,- сказала Аграфена Петровна.
  В это самое время робкими, неровными шагами вошел в гостиную Петр Степаныч и стал у притолоки. Назад идти не хочется, подойти смелости нет.
  - Подите-ка сюда, Петр Степаныч, подойдите к нам поближе,- улыбнувшись весело, молвила ему Аграфена Петровна. Тихой поступью подошел к ней Самоквасов.
  - Винитесь, в чем согрубили,- сказала Аграфена Петровна.
  - Глаз не смею поднять...- задыхающимся, дрожащим голосом промолвил Самоквасов.- Глупость была моя, и теперь должен за нее век свой мучиться да каяться.
  - Что ж такое вы сделали?.. Я что-то не помню,- вся разгоревшись, промолвила Дуня.
  - А уехал-то тогда. В прошлом-то году... Не сказавшись, не простившись, уехал...- сказал Петр Степаныч.
  - Что ж? Вы человек вольный, где хотите, там живете, куда вздумали, туда и поехали, никто вас не держит,- проговорила Дуня.- Я вовсе на вас не сердилась, и уж довольно времени прошло, когда мне сказали о вашем отъезде; а то и не знала я, что вы уехали. Да и с какой стати стала бы я сердиться на вас?
  - Авдотья Марковна, Авдотья Марковна! Раздираете вы душу мою! - вскликнул Самоквасов.- Сам теперь не знаю, радоваться вашим словам иль навеки отчаяться в счастье и радости.
  Дуня сгорела вся, не может ничего сказать в ответ Петру Степанычу. Но потом эти слова его во всю жизнь забыть не могла.
  Немного оправясь от смущенья, повела она речь о постороннем.
  - Что ваш раздел? - спросила она.
  - Покончил, судом порешили нас,- отвечал Самоквасов.- Прежде невеликую часть из дедушкина капитала у дяди просил я, а он заартачился, не хотел и медной полушки давать. Делать нечего - я к суду. И присудили мне целую половину всего именья - двести тысяч чистыми получил и тотчас же уехал из Казани - не жить бы только с дядей в одном городе. Здесь решился домик себе купить и каким-нибудь делом заняться. А не найду здесь счастья, в Москву уеду, либо в Питер, а не то и дальше куда-нибудь... Двухсот тысяч на жизнь хватит, а жить мне недолго. Без счастья на свете я не жилец.
  - Ну, будет вам, Петр Степаныч,- сказала Аграфена Петровна.- Мировую сейчас, хоть ссоры меж вами и не было. Так ли, Дунюшка?
  - Какая же ссора? - молвила Дуня, обращаясь к подруге.- И в прошлом году и до сих пор я Петра Степаныча вовсе почти и не знала; ни я перед ним, ни он передо мной ни в чем не виноваты. В Комаров-от уехали вы тогда, так мне-то какое дело было до того? Петр Степаныч вольный казак - куда воля тянет, туда ему и дорога.
  - Ну, будет, пойдемте, не то придет сюда кто-нибудь,- сказала Аграфена Петровна.- Ступайте прежде вы, Петр Степаныч, мы за вами.
  Послушно, ни слова не сказавши, вышел Самоквасов. Когда ушел он, Аграфена Петровна тихонько сказала Дуне:
  - На первый раз пока довольно. А приметила ль ты, какой он робкий был перед тобой,- молвила Аграфена Петровна.- Тебе словечка о том не промолвил, а мне на этом самом месте говорил, что ежель ты его оттолкнешь, так он на себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка... Ежели он над собой в самом деле что-нибудь сделает, это всю твою жизнь будет камнем лежать на душе твоей... А любит тебя, сама видишь, что любит. Однако ж пойдем.
  И пошли из гостиной в столовую, где и хозяева и гости сидели.
  Патап Максимыч дня четыре прожил у Колышкиных, и каждый день с утра до ночи тут бывал Самоквасов. Дуня помаленьку стала с ним разговаривать, а он перестал робеть. Зорко поглядывала на них Аграфена Петровна и нарадоваться не могла, заметив однажды, что Дуня с Петром Степанычем шутят и чему-то смеются.
  Перед отъездом Аграфена Петровна сказала Самоквасову, чтобы дён через десять приезжал он к ней в Вихорево.
  
  
  
  
  * * *
  
  Переправясь через Волгу, все поехали к Груне в Вихорево. Эта деревня ближе была к городу, чем Осиповка. Патап Максимыч не успел еще прибрать как следует для Дуни комнаты, потому и поторопился уехать домой с Дарьей Сергевной. По совету ее и убирали комнату. Хотелось Патапу Максимычу, чтобы богатая наследница Смолокурова жила у него как можно лучше; для того и нанял плотников строить на усадьбе особенный дом. Он должен был поспеть к Рождеству.
  Не заставил себя ждать Петр Степаныч, на десятый день, как назначила ему Аграфена Петровна, он как снег на голову. Дуня была довольна его приездом, хоть ничем того и не выказала. Но от Груни не укрылись ни ее радость, ни ее оживленье.
  - Рада гостю? - спросила она Дуню вечером, когда осталась вдвоем с ней. Дуня поалела, но ничего не ответила.
  - По глазам вижу, что радехонька. Меня не проведешь,- улыбаясь и пристально глядя на Дуню, сказала Аграфена Петровна.
  - По мне, все одно,- молвила Дуня, облегчив трепетавшую грудь глубоким вздохом.
  - Разводи бобы-то! Точно я двухлетний ребенок, ничего не вижу, ничего не понимаю,- с усмешкой сказала Аграфена Петровна.- Лучше вот что скажи - неужто у тебя еще не вышли из памяти Луповицы, неужели в самом деле обрекла ты себя на девичество?
  - Про Луповицы не хочу и вспоминать. Если б можно было совсем позабыть их, была бы тому радехонька,- с живостью вскликнула Дуня.
  - Только замужем совсем про них забудешь,- сказала Аграфена Петровна.
  - Это почему? - спросила Дуня.
  - Да уж так,- ответила Аграфена Петровна.- Не тем будет голова занята. Думы о муже, заботы о детях, домашние хлопоты по хозяйству изведут вон из памяти воспоминанья о Луповицах. И не вспомнишь про тамошних людей. А замуж тебе пора. Теперь то возьми: теперь у тебя большие достатки, как ты с ними управишься? Правда, тятенька Патап Максимыч вступился в твое сиротство, но все ж он тебе чужанин, а сродников нет у тебя ни души: да тятенька и в отлучках часто бывает, и лета его уж такие, что - сохрани бог, от слова не сделается - и с ним то же может приключиться, что с твоим покойником. На дядю надеешься? Так выйдет ли он из полону, нет ли, одному богу известно. А ежель и выйдет, что за делец будет?
  Столько годов проживши в рабстве у бусурман, не то что от наших дел отстал, а пожалуй, и по-русски-то говорить разучился. К тому ж и он уж человек не молодой, и к нему старость подошла. Он же не только тебя никогда не видывал, а даже не знает, что и на свете-то ты есть. Как ему сберечь твое добро, не зная русских порядков? Правду ль я говорю?
  - Конечно, правду,- поникнув разгоревшимся личиком, сказала Дуня.
  - Иное дело - замужество,- продолжала Аграфена Петровна.- Хоть худ муженек, да за мужниной головой не будешь сиротой; жена мужу всего на свете дороже.
  Не отвечала Дуня, крепко призадумалась над речами друга сердечного и противного слова не могла ей сказать.
  - А что, Дунюшка, пошла бы ты за Петра Степаныча, если б он к тебе присватался? - спросила вдруг у ней Аграфена Петровна. Слезы выступили у Дуни.
  - Не знаю,- она молвила.
  - Его-то знаешь,- подхватила Аграфена Петровна.- И то знаешь, что он по тебе без ума. Сам он мне о том сказывал и просил меня поговорить с тобой насчет этого... Сам не смеет. Прежде был отважный, удалой, а теперь тише забитого ребенка.
  Молчала Дуня, но Аграфена Петровна по-прежнему приставала к ней:
  - Скажи, Дунюшка, скажи, моя милая. Ежели хочешь, словечка ему не вымолвлю. Пошла бы ты за него али нет?
  По-прежнему Дуня ни слова.
  - Не сионская ли горница тревожит тебя?.. Не об ней ли вспоминаешь? Не хочешь ли сдержать обещание вечного девичества, что обманом взяли с тебя? - сказала Аграфена Петровна. Встрепенулась Дуня при этих словах.
  - Нет, нет! - вскрикнула она.- Не поминай ты мне про них, не мути моего сердца, богом прошу тебя... Они жизнь мою отравили, им, как теперь вижу, хотелось только деньгами моими завладеть, все к тому было ведено. У них ведь что большие деньги, что малые - все идет в корабль.
  - Да не в том дело,- прервала ее Аграфена Петровна.- Пошла ли бы ты за Петра Степаныча? Вот о чем я тебя спрашиваю... Пожалей ты его... Он, бедняжка, теперь сам не свой, от хлеба даже отбился. Мученик, как есть мученик... Что ж ты скажешь мне? Пошла бы?
  Крепко прижалась Дуня лицом к плечу подруги и чуть слышно прошептала ей:
  - Что ж нейти, коли есть на то воля божия... И, сказавши, громко зарыдала.
  - Так я скажу ему. Поскорей бы уж делу конец... Что томить его понапрасну? - молвила Аграфена Петровна.
  - Ах нет, Груня, не говори,- вскликнула Дуня.- Как это можно?
  - Ежели станем молчать, ни до чего не домолчимся,- сказала Аграфена Петровна.- Непременно надо вам переговорить друг с другом, а там - что будет богу угодно.
  - Ах, нет!.. Нет, ни за что на свете! У меня и слов не достанет,- вскликнула Дуня.
  - Так ин вот что сделаем,- сказала Аграфена Петровна.- Так и быть, хоть я еще и молода, пойду в свахи. Потолкую с ним, а потом и с тобой слажу. Ладно ли будет?..
  - Не знаю. Делай как лучше,- чуть слышно прошептала Дуня.
  И всю ночь после того глаз не могла сомкнуть она, думы так и путались у ней на уме. А думы те были все об одном Петре Степаныче, думы ясные и светлые. Тут вполне сознала Дуня, что она полюбила Самоквасова.
  Заснула только под утро, и во сне ей виделся только он один.
  Утром Аграфена Петровна передала Петру Степанычу, что Дуня не прочь за него идти. Он так обрадовался, что в ноги молодой свахе поклонился, а потом заметался по горнице.
  - Так и быть, сведу вас,- сказала Аграфена Петровна,- только много с ней не говорить и долго не оставаться. Ведь это не Фленушка. Робка моя Дуня и стыдлива. Испортите дело - пеняйте на себя. Сама при вас буду - меня во всем извольте слушаться; скажу: "довольно" - уходите, скажу: "не говорите" - молчите.
  Вечером, когда Дуня с Аграфеной Петровной сидели вдвоем, вошел к ним Петр Степаныч. Не видавши целый день Дуни, он низко ей поклонился, а она ответила едва заметным поклоном. Все трое молчали.
  - Я, Петр Степаныч, по вашей просьбе, говорила с Дуней насчет ваших намерений,- начала Аграфена Петровна.- Вот она сама налицо, извольте спрашивать, как она думает.
  Неровной, медленной поступью подошел Самоквасов к Дуне. Хочет что-то сказать, да слова с языка не сходят. Сам на себя дивится Петр Степаныч - никогда этого с ним не бывало. Нет, видно, здесь не Каменный Вражек, не Комаровский перелесок.
  - Да говорите же! - вскликнула с нетерпеньем Аграфена Петровна.
  Оправившись от смущенья, тихим, взволнованным голосом, склонив перед Дуней голову, сказал он:
  - Ежели не противен... не откажите... явите божескую милость... Богом клянусь - мужем добрым буду, верным, хорошим.
  У Дуни в глазах помутилось, лицо вспыхнуло пламенем, губы судорожно задрожали, а девственная грудь высоко и трепетно стала подниматься, потом слезы хлынули из очей. Ни слова в ответ она не сказала.
  - Согласны ль будете выйти, Авдотья Марковна, за меня? - спустя немного промолвил Петр Степаныч. Дуня через силу прошептала:
  - Да.
  - Ну и слава богу,- радостно вскликнула Аграфена Петровна.- Домолчались до доброго слова!.. Теперь, Петр Степаныч, извольте в свое место идти, а я с вашей невестой останусь. Видите, какая она - надо ей успокоиться.
  - На одну минутку,- не помня себя от восторга, вскликнул Самоквасов и вынул из кармана дорогое кольцо.- Так как вас, Авдотья Марковна, Аграфена Петровна сейчас назвала моей невестой и как я сам теперь вас за невесту свою почитаю, то нижайше прошу принять этот подарочек. Дуня не брала кольца.
  - Возьми, Дунюшка,- молвила Аграфена Петровна.- Так водится.
  Нерешительно и робко протянула Дуня руку. Петр Степаныч положил в нее подарок.
  - Теперь ступайте с богом, Петр Степаныч, оставьте нас,- промолвила Аграфена Петровна. Самоквасов молча повиновался.
  
  * * *
  
  На другой день рано поутру Аграфена Петровна послала нарочного с письмом к Патапу Максимычу. Она просила его как можно скорей приехать в Вихорево.Чапурин не заставил себя долго ждать - в тот же день поздним вечером сидел он с Груней в ее горнице.
  - Что случилось? Зачем наспех меня требовала? - спрашивал он.
  - Худого, слава богу, не случилось, а хорошенького довольно,- ответила Груня.- Так как ты, тятенька, теперь и защитник и покровитель сиротки нашей, почитаешь ее за свою дочку, так я и позвала тебя на важный совет. Самой одной с таким делом мне не справиться, потому и послала за тобой.
  - В чем дело-то? - спросил Чапурин.- Что тянешь? Скорей да прямей говори.
  - Видишь ли, тятенька, дней пять тому назад приехал к нам в гости Самоквасов Петр Степаныч,- молвила Аграфена Петровна.- Дуня крепко ему приглянулась.
  - Это я еще у Колышкиных приметил,- сказал Патап Максимыч.- Еще что?
  - А еще то, что вечор Дуня согласилась замуж идти за него,- сказала Аграфена Петровна.- Покамест об этом мы только трое знаем: жених с невестой да я. Что ты на это скажешь?
  -Что сказать-то? Дело доброе,- молвил Патап Максимыч.- Девица она умная, по всему хорошая, и его из хороших людей не выкинешь. Заживут, бог даст, припеваючи. Помнишь, я еще тогда, как только помер Марко Данилыч, говорил, что при ее положении надо ей скорее замуж идти. Ведь одна как перст... Доброе дело затеяно у вас, доброе... Был он прежде забубенным ветрогоном, проказил на все руки, теперь переменился, человека узнать нельзя. А как женится, еще лучше будет.
  -Присватался бы какой-нибудь негодный парень к Дунину миллиону, ну и мучься она с ним до гробовой доски. Что тут хорошего-то? А пожалуй, и такой бы хахаль навернулся, что обобрал бы ее до ниточки, да и бросил, как вон Алешка Лохматый Марью Гавриловну обобрал да бросил. Этот женится не на деньгах - у него двести тысяч в кармане. Нет, вашего дела охаять нельзя, хорошее, очень даже хорошее дело. Одобряю.
  - Ты с ней, тятенька, покуда об этом не говори,- сказала Аграфена Петровна.- Не вдруг, значит, начинай. Она такая ведь пугливая да робкая. Нельзя покамест с ней много говорить насчет этого. Скажу тебе, когда можно будет.
  - А с ним? - спросил Чапурин.
  - С ним отчего ж не поговорить,- отвечала Аграфена Петровна,- только бы она не знала об этом. С недельку, пожалуй, надо будет обождать, покамест они привыкнут друг к другу.
  - А ведь я было на усаде хотел особый дом для нее ставить; теперь, значит, не нужно? - сказал Патап Максимыч.- Когда свадьба-то?
  - Об этом не заводили еще речей, да, признаться, и некогда было,- отвечала Аграфена Петровна.- А по-моему бы так: до филипповок с приданым да с тем и другим не управиться нам; хоть бы тотчас после Крещенья свадьбу сыграть. Тем временем Петр Степаныч дом купит и уберет его, как надобно. Это время Дуня у меня бы аль у тебя погостила. А венчаться им в городе и лучше бы всего в единоверческой, тамошний-то венец покрепче сидит на голове. Опять же Петр Степаныч сам говорил мне, что при их достатках, ежели повенчаются они у проезжающего священника, того и гляди доносы пойдут да суды. С Дуней об этом я еще не говорила, а думаю, что и она будет не прочь обвенчаться в единоверческой.
  - И распрекрасное дело,- сказал Чапурин.- Что там ни говори, попы наши да скитские келейницы, как ни расписывай они свою правоту, а правда-то на той стороне, не на нашей.
  Было уж поздно, наступала полночь, яркими, мерцающими звездами было усеяно темно-синее небо. Простившись с Груней, Патап Максимыч из душных горниц пошел на улицу подышать свежим воздухом. Видит - возле дома Ивана Григорьевича сидит человек на завалинке. Высоко он держит голову и глядит на небесные светочи. Поближе подошел к нему Патап Максимыч и узнал Самоквасова.
  - Наше вам почтение,- слегка приподнимая картуз, сказал Чапурин.
  - Ах, здравствуйте!.. здравствуйте, Патап Максимыч,- вскочив с завалины, с живостью вскликнул Самоквасов.- Слышал, слышал я о вашем приезде, только свидеться не удалось пока.
  - У Груни я посидел,- ответил Чапурин,- а теперь вышел на сон грядущий вольным воздухом подышать. А вы здесь какими судьбами?
  - Да вот вздумалось у Аграфены Петровны погостить, - отвечал Петр Степаныч. Ивана-то Григорьевича дома нет, а я не знал о том. Да наша хозяюшка такая ласковая, приветливая, хлебосольная, как и сам Иван Григорьич.
  - Дела, что ли, какие до него? - спросил Чапурин.
  - Особенных пока не заводилось. А кой о чем надо посоветоваться. Вот я и приехал,- отвечал Петр Степаныч.
  - Валеным товаром, что ли, заняться? - с усмешкой спросил Патап Максимыч.
  - Валеным товаром торговать я не стану, а надо же чем-нибудь заняться,- ответил Петр Степаныч.
  - Так ко мне бы приехал. Побольше Ивана Григорьича видов мы видали: по какой хочешь торговле смыслим больше его,- сказал Чапурин.
  - К вам-то я не посмел,- отозвался Самоквасов.
  - А ты пустяков не плети,- сказал Патап Максимыч.- Сейчас с Груней говорил и знаю, зачем ты приехал. Не к ней пожаловал и не к Ивану Григорьичу, а к кому-то другому.
  - Как к другому? - спросил смущенный Самоквасов.
  - Невесту высватать приехал. Что ж? Невеста хорошая,- с ясной улыбкой промолвил Чапурин.- Мало таких на свете.
  Примолк Петр Степаныч, молчал и Патап Максимыч. Спустя немного времени Чапурин сказал:
  - Чего таиться-то? Дело задумано нехудое. Груне я так и говорил: она ведь мне все рассказала.
  - Ежели Аграфена Петровна вам рассказала, так мне таиться не приходится. Да, Патап Максимыч, сдается мне, что попал я на добрую стезю.
  - Справедливо. Дай бог совет да любовь, а при них и счастье придет,- молвил Патап Максимыч.- Как насчет свадьбы располагаешь? Когда думаете делом-то совсем покончить?
  - Хотелось бы тотчас после Крещенья, только не знаю, управимся ли,- отвечал Петр Степаныч.- Домик в городе присмотрел, надо купить его да убрать как следует, запасы по хозяйству тоже надо сделать, прислугу нанять, лошадей завести, экипажи купить. Мало ль сколько дела, а на все время требуется.
  - Свадьбу-то где думаете играть? - помолчав немного, спросил Патап Максимыч.
  - В городе. Стану Сергея Андреича и Марфу Михайловну просить, чтоб они из своего дома невесту к венцу отпустили,- сказал Петр Степаныч.
  - Та-а-к,- протянул Патап Максимыч.- Ладно придумано, лучше не надо. Завтра поутру надо будет мне с Груней покалякать, а потом повидать невесту. Хоть не родная, а все-таки не чужая. Долго ль здесь располагаешь прожить?
  - Надо будет Ивана Григорьича дождаться,- ответил Петр Степаныч.
  - Что ждать-то его? Не скоро воротится, до самого Николы, может, проездит, а тем временем дело-то у тебя будет ни взад, ни впе

Другие авторы
  • Гаршин Евгений Михайлович
  • Аничков Иван Кондратьевич
  • Аноним
  • Кокошкин Федор Федорович
  • Кони Федор Алексеевич
  • Крандиевская Анастасия Романовна
  • Самарин Юрий Федорович
  • Клейнмихель Мария Эдуардовна
  • Эверс Ганс Гейнц
  • Барыкова Анна Павловна
  • Другие произведения
  • Писарев Дмитрий Иванович - Генрих Гейне
  • Бенедиктов Владимир Григорьевич - Список оригинальных произведений В. Г. Бенедиктова, не включенных в издание стихотворений 1983 года
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Об операции "мика" в Центральной Австралии
  • Михайловский Николай Константинович - Десница и шуйца Льва Толстого
  • Стриндберг Август - Август Стриндберг: биографическая справка
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Александра Пушкина. Статья шестая
  • Екатерина Вторая - Расстроенная семья острожками и подозрениями
  • Тургенев Иван Сергеевич - Письма (1831-1849)
  • Карамзин Николай Михайлович - История государства Российского. Том 5
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Кровавое пятно
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 146 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа