Главная » Книги

Мельников-Печерский Павел Иванович - На горах. Книга 2-я, Страница 19

Мельников-Печерский Павел Иванович - На горах. Книга 2-я


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

чных затей, убедили тебя, что законные браки богу не угодны, а угодны только духовные, на какие покушался приезжий с Арарата - как бишь его, Денисов, что ли... От их внушений противным казался тебе человек, что готов за тебя хоть сейчас и в огонь и в воду идти... Так, что ли? А он-то, сердечный, гостивши в Вихореве, так тосковал и убивался, вспоминая тебя... Скажи по душе, сущую правду скажи, хоть разок приходил ли он тебе на разум?
  - Да... приходил... в последнее время...- чуть слышно промолвила Дуня.
  - Скажи, не утай, что было тогда у тебя на душе? - спросила Аграфена Петровна, вставши с постели и и подсев к лежавшей Дуне.
  - Вспоминала я про него,- почти вовсе неслышным голосом ответила Дуня крепко обнимавшей ее Аграфене Петровне.- В прошлом году во все время, что, помнишь, с нами в одной гостинице жил, он ни слова не вымолвил, и я тоже... Ты знаешь. И вдруг уехал к Фленушке. Чего ни вытерпела, чего ни перенесла я в ту пору... Но и тебе даже ни слова о том не промолвила, а с кем же с другим было мне говорить... Растерзалась тогда вся душа моя.
  И, рыдая, опустилась в объятья подруги. Утишились рыданья, и Дуня продолжала исповедь:
  - Хотела его совсем позабыть, как будто никогда его и не видывала. Противен он стал мне, возненавидела я его всей душой... Злоба во мне разгоралась... Без содроганья, кажется, я убила бы его... Начались со мной припадки, особливо по ночам. Никто не замечал их, никто не знал про них, никому я не говорила, даже тебе ни слова не сказала... А сердце кипело огнем...
  В Оку думала броситься, зарезать себя думала... Тут появилась Марья Ивановна. Доброй такой она мне показалась, задушевной, участливой... Не уезжай он перед тем, не наругайся надо мной, не бывать бы мне близкой с Марьей Ивановной!.. А может быть, он и не виноват, может, не заметил моей склонности, думал о другой - не знаю, ничего не знаю... Такова уж судьба моя!.. Ну, указала мне Марья Ивановна на книги, и стала я за ними проводить и дни и ночи... Подготовляла она меня, а весной совсем с пути сбила... Ввела меня в корабль, и я не только его,- тятеньку даже забыла, Дарью Сергеевну, всех, всех... А как теперь, со слов отца Прохора, поняла, не я была нужна им, а тятенькин капитал...
  Мы, дескать, ее опозорим, ей не за кого будет замуж идти, поневоле у нас останется, и рано ли, поздно ли, достатки ее будут у нас в руках... Дуня замолчала.
  - Ты, Дунюшка, обо всем об этом еще дорогой мне рассказывала. Об нем-то почему же не скажешь ничего? - сказала Аграфена Петровна.- Думала ль хоть когда-нибудь о нем? Вспоминала ли?
  - Да, с той поры, как стала сомневаться в правоте той веры,- тихо промолвила Дуня.- И тут стал чудиться мне его голос, нежный такой и жалобный, а после и сам всем обличьем начал мерещиться мне. Стоит, бывало, ровно живой...
  - Что ж, пугалась ты? - спросила Аграфена Петровна.
  - Нет, каждый раз, бывало, как увижу его, радостно и весело станет на душе,- отвечала Дуня.- А потом вдруг нахлынет тоска со всего света вольного, и заноет сердце, кровью обливаючись. И каждый раз после того долго бывала я как сама не в себе. На уме мутится, мысли путаются.
  - А теперь что? - спросила Аграфена Петровна.
  - Как убежала, больше он не казался, и голоса не стало слышно,- отвечала Дуня.- Зато тоски вдвое прибыло. Как вспомню про него да подумаю, так и захочется хоть минутку посмотреть на него.
  - Может, и увидишь,- улыбаясь, сказала Аграфена Петровна.- Теперь он ведь в здешних местах, был на ярманке, и мы с ним видались чуть не каждый день. Только у него и разговоров, что про тебя, и в Вихореве тоже. Просто сказать, сохнет по тебе, ни на миг не выходишь ты из его дум. Страшными клятвами теперь клянет он себя, что уехал за Волгу, не простившись с тобой. "Этим, говорит, я всю жизнь свою загубил, сам себя счастья лишил". Плачет даже, сердечный.
  - Ну, уж и плачет? - с недоверьем и с тем вместе с довольной улыбкой промолвила Дуня.
  - Сколько раз у меня в каморке на ярманке плакивал,- сказала Аграфена Петровна.- А, бывало, молвишь ему, что он тебе по мыслям пришелся, вздохнет, бывало, таково глубоко, да и скажет тоскливо: "Как посмею я к ней на глаза показаться? Моя доля, говорит, помереть с тоски. Порешу, руки наложу на себя - уж лучше один конец, чем всю жизнь в тоске да в печалях изжить". Вот его речи... Однако заговорились мы с тобой, скоро уж полночь. Давай-ка спать,- прибавила Аграфена Петровна, уходя на свою постель.- Покойной мочи, приятного сна! Желаю во сне его увидать.
  Легли и замолчали. Но не успели заснуть, как в доме послышались беготня и громкие клики.
  Кто-то из женщин тихонько отворил дверь в Дунину спальню.
  - Авдотья Марковна, и вы, матушка Аграфена Петровна,- осторожным шепотом сказала вошедшая женщина.- Пожалуйте! Марку Данилычу что-то неладно.
  Мигом и Дуня и Груня набросили на себя попавшиеся под руку платья и побежали к больному. Они услыхали в прихожей необычайный шум: кто-то хриплым голосом бранился, а Патап Максимыч громко приказывал.
  - Сейчас в полицию его, разбойника, да руки-то хорошенько скрутите. А ты беги скорей за лекарем, спит, так разбудили бы.
  Когда Дуня вбежала к отцу, он лежал недвижим.
  Помутившиеся глаза тоже были недвижны, здоровая до тех пор рука омертвела. С громким воплем ринулась к нему растерявшаяся Дуня и обхватила его обеими руками. Марко Данилыч уж холодел, и только легкий хрип в горле еще показывал, что последний остаток жизни сохранялся еще в нем. Мало-помалу и хрип затих.
  Пришел лекарь, пощупал пульс, пощупал сердце - и, отойдя от постели, сказал:
  - Кончено!
  Дуню без чувств вынесли из комнаты.
  Патап Максимыч вынул из-под подушки ключи от денежного сундука, отнес их к Дуне, но она была без памяти. Он передал их Аграфене Петровне.
  
  ГЛАВА ВТОРАЯ
  
  Вечером в день приезда Дуни, когда все разошлись по местам, комнатная прислуга пошла в кухню ужинать. Разбитной Матрене с начала болезни Марка Данилыча было велено ложиться у дверей его спальни, и она исправно исполняла этот приказ, но теперь не утерпела и тоже в кухню пошла побалясничать с глухой Степановной, порасспросить ее про чужую сторону и "про людей неведомых". Пошла, да и заболталась, а наружные двери хозяйских покоев остались незапертыми. Заболталась Матрена со Степановной, и прочие все засиделись на кухне, слушая рассказы ездившей в такую даль старушки.
  Окна кухни выходили на улицу. Заслушавшиеся россказней Степановны не заметили, что кто-то, подойдя к окну, долго рассматривал каждого из сидевших и, кажется, считал их. Потом, подойдя к воротам, перелез через забор и отпер калитку. Собаки залаяли было на него, но он поманил их к себе, приласкал, и псы, узнав своего человека, разбежались по конурам.
  Осторожно взобрался он на крыльцо, поднялся в верхний ярус дома и вошел в хозяйские комнаты, зная, что там все спят, потому что нигде, кроме комнаты больного, огня не горело.
  Знакомым ходом прошел он к Марко Данилычу. Тот спал, но пришлый смело подошел к нему, взял за здоровую руку и сказал вполголоса:
  - Проснись, хозяин, пробудись, ваше степенство, Корней Евстигнеич проститься пришел с твоей милостью.
  Открыл Марко Данилыч глаза и, увидав перед собой Прожженного, хотел было вскрикнуть, но вместо крика вырвалось из уст его лишь слабое мычанье.
  Заволжский друг-приятель твой с места меня согнал,-продолжал Корней.- Рассчитал и меня и Василья Фадеича как следует, ни копеечки против расчетных книжек не удержал. В этом ему надо чести приписать. Да чуешь ли ты, что я говорю тебе?
  Марко Данилыч опять промычал неведомо что.
  - Знаю, что кондрашка тебя прихватил, еще на Унже пали мне о том вести,- говорил меж тем Корней Прожженный.- Что, язык-от не двигается?.. Ну, да ничего - ты молчи, ваше степенство, а говорить я стану с тобой. Было время - быком ревел, на нашего даже брата медведем рычал, а теперь, видно, что у слепого кутенка, не стало ни гласа, ни послушания.
  Марко Данилыч только храпел, глядя на присевшего к нему на кровать Корнея, о чем тот прежде и подумать бы не посмел.
  - Я, ваше степенство, теперича за другим расчетом к тебе пришел,- продолжал Корней Евстигнеев.- Лучше меня самого знаешь дела мои. Дела, за какие в Сибирь на каторгу ссылают... Кто велел мне орошинского приказчика Ефима Волчанина избыть? Письмо-то вашей шей милости у меня цело... Утопил я Волчанина, сделал а акурат, а особого награжденья не получил. Забыл, видно? А как на Низу поддельные документы мы с тобой сбывали - и это, видно, забыл? А как обобрали сытнинскую купчиху Молодцову - тоже запамятовал? А как до смерти угорело у тебя двое молодцов, чтоб только расстаться тебе с ними и чтоб они дел твоих на суде не показали? Печи-то ведь я по твоему приказу топил. Пропадать так пропадать, зато уж и ты, ежель выздоровеешь,- пропадешь... Понял дело? Двести тысяч подавай!
  Собравшись с последними силами, Марко Данилыч испустил было крик, но так тихо, так беззвучно, что никто и не слыхал его. Беспомощным лежал грозный некогда Смолокуров перед Корнеем. Что думал он в то время, один бог его знает, но злобно глядел он померкающими очами на нахала приказчика.
  - Сегодня прынцесса твоя воротилась, значит, завтра, а не то послезавтра она с заволжским твоим приятелем вскроют сундук-от, тогда мне полушки не получить. Так разочтемся же теперь. Двести тысяч подавай, не то сам возьму... Давай ключи-то! Не может ни слова сказать Марко Данилыч.
  - А не то так, пожалуй, мы и прынцессу твою к уголовщине прицепим,- продолжал Корней.- Из Фатьянки-то всех фармазонов забрали, ищут и тамошнюю барыню Алымову. Не сегодня, так завтра и она будет за железной решеткой сидеть. А ведь всем известно, что твоя дочка с ней уехала - шабаш, что ли, ихний справлять, аль другое что. Верно говорю. Сгниет твоя прынцесса в остроге, и сундук ей впрок не пойдет... Все на суде расскажу. Давай же делиться. Где ключи-то? Под подушкой, что ли? И полез рукой под подушку умиравшего. Напрягши какие оставались силы, Марко Данилыч поднял было здоровую руку, но она упала и осталась неподвижною.
  Отведенная Патапу Максимычу комната была рядом со спальней Марка Данилыча. Заволжский тысячник, проснувшись, услыхал говор. Голос мужской. "Кому бы это быть? - подумал Чапурин и, накинут халат, босой вошел к больному и увидел Прожженного, запустившего руку под подушку.
  Оторопел Корней. Хоть был он и моложе и гораздо сильней Чапурина, хоть после и нашли при нем стальной сахарный топорик, однако он остолбенел и стал у кровати как вкопанный.
  Чапурин открыл окно и зычным голосом крикнул караульщику, чтоб скорей бежал к нему, а по пути кликнул людей из кухни. Корней улучил время, когда Патап Максимыч подошел к окну, и хотел было наутек, но Дарья Сергевна, услыхав шум и увидев выходящего из спальни Корнея, смекнула, что творится недоброе, и в чем была, в том и побежала за людьми в кухню. Но там уж всполошились по крику караульщика. Домашние терпеть не могли Корнея и, узнав, что он забрался в спальню к Марку Данилычу и сделал что-то неладное, бросились наверх. Там в передней шла уж борьба у Корнея с Чапуриным и подоспевшим караульщиком. Кто-то из прислуги сбегал в работные избы и поднял на ноги всех рабочих. Они ненавидели Прожженного и, не одеваясь, в одних рубахах, толпой человек в семьдесят кинулись к дому. Корнею, крепко оборонявшемуся от Патапа Максимыча и караульщика, теперь пришлось сдаться. Тут нашли у него топорик и много дивились, как это он не пустил его в ход, оставаясь несколько времени один на один с Чапуриным.
  Рабочие были уверены, что тут и Василья Фадеева дело, что он где-нибудь спрятался в доме. Все мышиные норки обыскали, но Фадеева не нашли.
  Рано утром городничий со стряпчим приехали в дом Смолокурова. Марко Данилыч уж на столе лежал, покрытый простынею. С Дуней беспрестанно делались нервные припадки, однако лекарь сказал, что большой опасности для нее нет, но необходимо, чтоб она, сколько возможно, оставалась в покое. Дарья Сергевна, Аграфена Петровна, глухая Степановна, разбитная Матрена и прочая женская прислуга были безотлучно при Дуне. Городничего со стряпчим встретил Патап Максимыч.
  - Что такое случилось? - спросил городничий, звавший уж Чапурина. Заволжский тысячник не раз бывал у него по смолокуровским делам.
  - Да вот, ваше высокоблагородие, разбоем ночью прорвался Корней Евстигнеев,- отвечал Патап Максимыч.- Ограбить вздумал умершего.
  - Однако ж не ограбил? - сказал городничий.
  - Ограбить не поспел, а больного добил до конца. Поглядите - лежит,- молвил Патап Максимыч.
  - Как же это случилось? - спросил стряпчий. Патап Максимыч подробно рассказал обо всем, что знал.
  - Улик недостаточно,- вполголоса заметил стряпчий городничему, исподлобья поглядывая на Чапурина.
  - Это мы разберем,- отвечал городничий.- Это уж наше дело. Надо вам подать объявленье,- прибавил он, обращаясь к Патапу Максимычу.
  - Слушаю, ваше высокоблагородие,- сказал Чапурин.- Тут в том главное дело, что уеду я скоро, покойникова дочка останется одна только с женским полом. Мало ль от таких людей что может приключиться.
  - В обиду не дадим. Это уж наше дело,- ответил городничий.- Когда хоронить?
  - А вот как управимся,- молвил Патап Максимыч.- Держать не будем.
  - Попа, чать, своего привезете? - с усмешкой спросил городничий.
  - Какие, ваше высокоблагородие, у нас попы по нынешним временам!.. Сами изволите знать. На всю-то Россию, может, двое либо трое осталось,- сказал Чапурин.- Кто-нибудь из домашних прочитает молитву над покойником, и дело с концом.
  - То-то, смотрите. У меня на этот счет строго.
  Высшее начальство обратило внимание на вашего брата. А то и в самом деле очень много уж воли вы забрали,- проговорил, нахмурясь, городничий.- Так подайте объявление, а в день похорон я побываю у вас вот с господином стряпчим да еще, может быть, кое с кем из чиновных. А что дочь покойника?
  - Лежит, больше все в забытьи,- молвил Патап Максимыч.
  - Понятно. До кого не доведись,- сказал городничий.- Ну, покамест до свиданья, прощайте,- прибавил он и из дома пошел со стряпчим.
  Патап Максимыч до самых ворот проводил незваных гостей.
  Меж тем похоронным делом спешили. Хотелось Патапу Максимычу на третий же день опустить в землю приятеля, чтоб он живым "рук не вязал", но вышло затрудненье, некому было чин погребения справить, некому над покойником последнюю молитву прочесть. Беглых попов ближе Москвы нет, да рогожский поп и не поедет в такую даль. За Волгу в скиты послать за канонницей некогда - она не поспеет ко времени; наставник спасова согласия, что проживал в городе, сам на смертном одре лежал. Как быть, как извернуться? Нельзя ж такого богача, как Марко Данилыч, просто в землю зарыть. Не зная ни города, ни его окрестностей, Патап Максимыч спросил Дарью Сергевну, кому бы отправить чин погребения.
  Не придумала вдруг Дарья Сергевна, на кого указать. Приходилось либо ей самой "читать погребение", либо просить Аграфену Петровну взять на себя такой труд. Она грамотная, в скитах обучалась, пригляделась там к порядкам и не откажется в останный раз послужить Марку Данилычу и тем хоть сколько-нибудь утешить совсем убитую Дуню.
  - Разве вот кого попросить,- сказала, наконец, Дарья Сергевна.- Живет недалеко отсюдова, всего четыре версты, да и тех, пожалуй, не будет, человек книжный и постоянный. Старинщик он, старыми книгами торгует да иконы меняет. Только вот беда, не уехал ли куда. То и дело в отлучках бывает.
  - Кто такой? - спросил Патап Максимыч.
  - Чубалов, Герасим Силыч,- ответила Дарья Сергевна.- В деревне Сосновке он живет. Прежде частенько бывал у Марка Данилыча, и обедывал, и ночевывал, а иной раз и по два и по три дня у него гостил. Да вот уж с год, как ни разу не бывал. Болтал Василий Фадеев, что какие-то у него расчеты были с покойником, и Герасим Силыч остался им недоволен. А другое дело, может, все это и вздор. Ведь Фадеев что ни слово, то соврет.
  - Не поедет, пожалуй,- сказал Патап Максимыч.
  - Человек он добрый и по всему хороший, опять же нарочито благочестивый,- ответила Дарья Сергевна.- Ежели только не в отлучке, непременно приедет. А ежели отъехал, можно племянника его позвать, Ивана Абрамыча. Парень хоша и молодой, а вкруг дяди во всем божественном шибко наторел. А оно и пристойней бы и лучше бы было, ежель бы чин погребения мужчина исправил. Женщине ведь это можно разве при крайней нужде.
  - Так посылайте к нему. Записочку, что ли, напишите,- сказал Патап Максимыч.- А насчет расчетов я сам спрошу у него по совести, сколько считает он за покойным, и заплачу с процентами. Авдотья Марковна, конечно, против того не будет... А плачеи у вас в заведении, вопленицы по-нашему, по-лесному?
  - Как же, бывают, без них что за погребение,- сказала Дарья Сергевна.
  Позвать надо,- молвил Чапурин.
  - Сами придут, столько наберется, что сквозь их и не протолкаешься,- отвечала Дарья Сергевна.- То же воронье - как прослышат покойника, особливо достаточного, стаями налетят.
  - А домовину кому нести? - продолжал расспросы Патап Максимыч.
  - А работники-то на что? - сказала Дарья Сергевна.- Они со всяким удовольствием. Конечно, надо будет их похоронным обедом угостить, вином обнести, ну и по рукам по сколько-нибудь на помин души раздать.
  - Окроме того, надо вам, Дарья Сергеевна, озаботиться, чтоб в день похорон изготовлен был самолучший обед,- молвил Патап Максимыч.- Сейчас были городничий со стряпчим - сами назвались. И другого чиновного люда в городе тоже ведь достаточно - надо всех подмаслить, чтобы вам с Авдотьей Марковной было без меня беспечально, да и никаких нападок от начальства тоже не было. Надо замасливать, беспременно надобно, особливо в сиротском деле.
  - Это точно,- согласилась Дарья Сергевна.- Только вот что я скажу вам, благодетель,- не вскроете ли сундука-то? Денег ведь много понадобится.
  - Без Авдотьи Марковны ни за что на свете не вскрою,- повысив голос, промолвил Патап Максимыч.- Вскроем после похорон. А об деньгах не заботьтесь. У меня их достаточно, а расчесться успеем, времени много впереди. Пишите же записку да посылайте скорей за этим старинщиком.
  Дарья Сергевна вышла, и Патап Максимыч остался один.
  Вошел он в комнату, где лежал Марко Данилыч. Там ни души не было. Покойник, совсем уж одетый, лежал под простыней. Подошел к нему Патап Максимыч и раздумался сам с собою.
  "Эх, Марко Данилыч, Марко Данилыч! - думал он.- Много ты на свете жил, а, надо правду говорить, жить не гораздо умел. В каком положенье семью оставил!.. Положим, капиталов достаточно, да разве в одних деньгах счастье? Изжил ты, приятель, свой век в этом городе, а друзей не нажил ни одного. Все на тебя глядели, да и теперь глядят, как на мешок, и одно норовят, как бы что-нибудь стащить из него... Бедная Авдотья Марковна, куда-то денется она, как-то пристроится!.. Горькая участь!.. Хоть бы какой хороший человек поскорей взял ее за себя. Надо с Груней об этом посоветоваться".
  Вдруг тихими, неспешными шагами вошла Анисья Терентьевна Красноглазиха, в обычном темно-синем сарафане, в черной душегрейке, повязанная по голове белым платком в знак похоронной печали, и с толстой книгой под мышкой. Помолилась она перед стоявшею в головах покойника иконой, поклонилась в землю Марку Данилычу, потом отвесила низкий поклон Патапу Максимычу.
  - Что угодно? - мрачно, но вежливо спросил он у заплакавшей Красноглазихи.
  - Здешняя обывательница буду, Анисья Терентьевна, по прозванью Красноглазова,- отвечала она.- Сызмальства знала сердечного покойничка, много его милостями пользовалась. Добрейший был человек, истинно ангельская душенька. Всех бедных, неимущих оделял от своих благ со щедротою. Никого не оставлял без помощи.
  - Так что же нужно-то? Поклониться, что ли, пришла? - с нетерпеньем спросил Красноглазиху Патап Максимыч.
  - Для того больше пришла я, ваше степенство, что вот лежит теперь милостивый покойничек без молитвы, без чтения. А я бы, по своему усердию и поминаючи его благодеяния, почитала над ним. Вот и псалтырь нарочно захватила,- унылым голосом проговорила Анисья Терентьевна.
  - Я, матушка, человек не здешний,- сказал Патап Максимыч.- Никого из здешних обывателей не знаю, приехал сюда по давнему приятельству с Марком Данилычем единственно для того, чтоб его дела устроить. А насчет похоронного поговорите с Дарьей Сергевной. Это все на ее руках,- как решит, так и быть тому.
  В одни двери вышла Красноглазиха, в другие вошла Ольга Панфиловна, вся в черном. Помолившись и поклонясь до земли покойнику, и она обратилась к Патапу Максимычу с предложением услуг - присмотреть за похоронным столом и за чаем, потому что Дарье Сергевне будет не до того.
  - Я здесь по всем домам заправляю столами и по купечеству и у дворян, потому что сама из благородных и все порядки сызмальства до тонкости знаю,- вкрадчиво говорила Ольга Панфиловна.
  И ей тоже сказал Патап Максимыч, чтоб повидалась она с Дарьей Сергевной.
  Через какую-нибудь четверть часа Анисья Терентьевна, став за налой, протяжно и уныло стала псалтырь читать, а Ольга Панфиловна, бегая по комнатам, принялась хлопотать по хозяйству. Первым делом у ней было кутью сварить - много ведь ее потребуется, человек на сто надобно припасти. Кисель сварила и сыту сделала в первый же день своего прихода.
  К вечеру и Чубалов приехал. На всякий случай привез он и племянника, чтобы тот помогал ему.
  Как скоро Чубалов из письма Дарьи Сергевны узнал о смерти Марка Данилыча, сейчас же стал в путь сбираться. Брат Абрам стал его отговаривать.
  - Забыл, что ли, как он в прошлом году два раза обидел тебя - здесь да у Макарья в ярманке? - говорил Абрам Силыч.- Не сам ли ты говорил, что твоей ноги у него в дому никогда не будет? А теперь вдруг ехать туда.
  - Смерть все покрывает,- сказал брату Герасим Силыч.- На мертвых зла не держат, а кто станет держать, того господь накажет. Марко Данилыч теперь перед божьим судом стоит, а не перед нашим земным, человеческим.
  И поехал в город с Иванушкой. Когда вошли они в комнату, где стоял покойник, их встретила Дарья Сергевна. Конца не было ее благодарностям за приезд Герасима Силыча. Познакомила его с Патапом Максимычем.
  - А я было и племянника с собой прихватил,- сказал Герасим Силыч, перейдя с Дарьей Сергевной и Патапом Максимычем в другую горницу.- Думал, что псалтырь почитает он.
  - И хорошо сделал, что привез,- сказала Дарья Сергевна.- Анисья Терентьевна женщина немолодая, где ей читать все время без роздыха? Мы так уговаривались, что я стану с ней чередоваться. А вот господь и послал помощника, ночью-то он почитает, а я по хозяйству займусь - много ведь дела-то, и то не знаю, Герасим Силыч, как управлюсь.
  - Иной раз Груня может почитать, она эти порядки знает,- сказал Чапурин.
  - Нет уж, Патап Максимыч, пущай ее при Дуне остается,- молвила Дарья Сергевна.
  - Что Авдотья-то Марковна?- спросил Чубалов.
  - Плачет, убивается,- отвечала Дарья Сергевна.- Да как и не убиваться, Герасим Силыч, девушка молоденькая, никаких делов не знает, а тут еще по приезде-то всего каких-нибудь полчаса родителя в живых видела. Пошли отдохнуть с дороги, а тут и приключилась беда. Без памяти теперь лежит, сердечная, сиротка наша бедная, горемычная.
  - Да скажите, пожалуйста, как это случилось? - спросил Чубалов.
  - Господь один знает, как случилось,- отвечала Дарья Сергевна.- Никого тут не было. Корнея-то Евстигнеева знавал?
  - Довольно знаю,- сказал Чубалов.- Недобрый человек, разбойником так и глядит, недаром в народе Прожженным его прозвали. Признаться, я всегда дивился, как это Марко Данилыч, при его уме, такого человека в приближенье держит. Знаю я про иные дела Корнеевы - давно по нем тюрьма тоскует.
  - Ну вот, его Патап Максимыч и рассчитал,- говорила Дарья Сергевна.- Потому рассчитал, что из книг узнал, как он плутовал на Унже в лесных дачах, и Василья Фадеева рассчитал для того, что он весь работный народ на каждом шагу безбожно обижал и сполна зажитых денег не отдавал никому. Житья от него никому не было... Ну вот, вчера ночью и проберись Корней в спальню Марка Данилыча; как он туда попал, бог его знает. Что у них было в спальне, тоже никому не известно - Марко Данилыч был без языка и лежал ни живой ни мертвый. Думается, что Корнею хотелось деньгами из сундука поживиться. И топорик принес с собой, может быть думал сундук-от им разбить. Услыхал Патап Максимыч, прибежал на шум. Корней было бежать, да, спасибо, людей много набралось. Схватили молодца, связали и в полицию отправили.
  - Эко дело-то какое,- удивляясь рассказу Дарьи Сергевны, сказал Чубалов.
  Дарья Сергевна пошла по хозяйству. Чубалов один на один остался с Патапом Максимычем. Поговорили о том, о другом; Чапурин спросил, наконец, Герасима Силыча:
  - Дошли до меня слухи, что у вас с покойником какие-то дела были и он сколько-то вам должен остался.
  - У меня никаких нет документов, да никогда их и не бывало,- отвечал Чубалов.
  - Ваша совесть, Герасим Силыч, и для Авдотьи Марковны и для меня, душеприказчика покойного, ценнее всяких документов,- сказал Чапурин.- Скажите по душе и по правде, много ль он вам должен остался?
  - Ни копейки он мне не должен,- отвечал Герасим Силыч.- Ни одной копейки. Точно, были у меня с покойником дела: в прошлом году весной около Саратова редкостные старинные книги продавались - и мне очень хотелось купить их, да купил-то не хватало тогда. Тысячу рублей займовал я у покойника и вексель ему выдал. А он еще задолго до срока маленько поприжал меня, последние восемьсот целковых, что были у меня налицо, должен был я отдать ему, а потом за пятьдесят рублей в том же году у Макарья книг да икон взял он у меня уж чересчур по дешевой цене. Так что ж тут? Было на то мое согласие - никто в шею меня не толкал. Нет, Патап Максимыч, о том нечего и говорить. Сказано, что Марко Данилыч в расчете со мной,- ни он, значит, мне, ни я ему не должны ни копейки. Стало быть, и тому делу конец. Не будем про него разговоров разводить. Не для чего. Когда бы вживе был Марко Данилыч, может статься, я бы и потолковал с ним, а теперь поздно, он говорить не может, а я не хочу.
  И, как ни уговаривал его Патап Максимыч, ни единого слова Чубалов больше не сказал.
  Понравился он заволжскому тысячнику. "Вот это человек, так человек,- думал Чапурин,- мало таких ноне на свете водится".
  Схоронили Марка Данилыча. Герасим Силыч и в доме и на кладбище службу по нем отправил, а Патап Максимыч поблагодарил властей, что помехи не было, и просил, чтоб впереди какой-нибудь неприятности не случилось. Без благодарности ведь того и гляди пойдут бумаги писать да всех и приструнят. Городничего и стряпчего, исправника и городского голову просили быть на похоронах и всех угостили на славу. Протопопа с причтом опасались, чтоб он не послал доноса, но, по совету городничего, Патап Максимыч послал на весь клир два воза рыбы, икры и прочего другого, потому все и обошлось благополучно.
  После похоронного обеда все, чересчур утомленные, прилегли отдохнуть. Патап Максимыч вместе с Чубаловым легли в спальне покойника и стали говорить.
  - Нет, уж как вы хотите, Герасим Силыч, а скоро я вас отсюда не выпущу,- говорил Чапурин.- Завтра, бог даст, сундук будем вскрывать, посторонний человек при таких делах лишним не бывает. Так вы уж, пожалуйста, побудьте здесь. А потом у Авдотьи Марковны и у меня будет до вас просьбица - окажите помощь бедной безродной сиротке.
  - Какую ж могу я ей помощь подать? - с удивлением сказал Герасим Силыч.- Человек я маленький, она богатая наследница. Шутите вы, Патап Максимыч, право, шутки надо мной шутите.
  - Тут не шутки, а настоящее дело,- возразил Чапурин.- Выслушайте меня да по душе и дайте ответ. Вот дело в чем: Авдотья Марковна осталась теперь как есть круглой сиротой. В торговых и в других делах ни она, ни Дарья Сергевна ничего не разумеют - дело женское, эти дела им не по разуму. По моему рассужденью, о чем я Авдотье Марковне еще до кончины покойника говорил и она на то согласилась,- надо ей все распродать либо на сроки сдать в кортому.
  - Так лучше, по-моему, будет,- сказал Чубалов.- Где же в самом деле Авдотье Марковне заниматься такими делами, да и Дарье Сергевне не приходится. Правду вы сказали, что это не женское дело.
  - А для того, чтоб заведенья и промысла оборотить в деньги, необходимо нужны по крайней мере двое человек: один чтобы унженский лес и на Низу рыбные промыслы и баржи продал, а другой покамест бы здесь при доме понаблюл и тоже продавал бы понемножку, что есть при нем,- сказал Патап Максимыч.- Для посылок в лесные дачи и на волжские промысла есть человек у меня на примете - шурин будет мне, а для здешних дел в виду никого нет. А как вы, Герасим Силыч, здешние обстоятельства знаете и живете отсель только в четырех верстах, так и пришло мне на ум попросить вас принять участие в сироте, приглядеть здесь за всем.
  - Что вы, что вы, Патап Максимыч!..- с живостью вскочив с дивана, вскликнул Чубалов.- Как это возможно? Да и что я за хозяин? Век такими делами никогда не занимался. Не могу, как хотите, не могу; не моего ума это дело. Еще напорчу, пожалуй.
  - По крайней мере своими советами не оставьте, бывайте здесь почаще. А всего бы лучше, если бы на это время и поселились здесь в доме у Авдотьи Марковны,- говорил Чапурин.- По осени аль зимой думаю я ее и Дарью Сергевну за Волгу перевезти к себе. Пущай погостят да развеют сколько-нибудь мысли горькие свои. Дом-от на ваши руки в таком разе они покинули бы. Нет уж, Герасим Силыч, не отрекайтесь от этого, по доброй вашей душе сироту не оставьте. Зато вам господь воздаст. Сами вы как начетчик знаете: "Кто призрит сиротку, тот божью волю творит".
  - Да не могу же я, Патап Максимыч, никаким способом не могу по-вашему сделать,- сказал Герасим Силыч.- Посоветоваться - отчего ж не посоветоваться иной раз. От этого я не прочь, а чтобы долго здесь заживаться, на это не могу согласиться. У меня ведь тоже свои делишки бывают, частые разъезды, этим ведь мы только и кормимся.
  - На этот счет не беспокойтесь, в убытке не останетесь,- сказал Патап Максимыч.- Угодно вам, плату сами назначьте, не хотите, мы назначим. Уверяю вас, останетесь с выгодой.
  - Не знаю, что вам и сказать на это,- долго подумав, молвил Чубалов.- Да что об этом толковать? Успеем еще - утро вечера мудренее, а я меж тем хорошенько о том поразмыслю.
  А сам думает: "Положили бы целковых сотнягу на месяц, куда бы ни шло, можно бы было решиться. Тогда, ежели где и редкостное выпадет, можно послать Иванушку, он наторел и по книгам, и по иконной части, и по редкостным вещам. Удатливая головушка! Хорошо, ежели бы столько положили. Да не дадут. Шутка сказать, тысяча двести целковых на год... Не дадут - это все одно мое пустое рассужденье".
  И под эти думы заснул Герасим Силыч, а Патап Максимыч давно уж храпел во всю ивановскую.
  
  * * *
  
  С самой смерти Марка Данилыча Дуня почти не приходила в себя. Утомленная дальней дорогой, а потом пораженная смертью отца, не говорила она ни слова и даже мало понимала из того, что ей говорили. Однако в день похорон переломила себя, выстояла в доме длинное погребение и потом версты две прошла пешком до кладбища за гробом. Воротясь домой, удалилась в свою комнату и впала в забытье. Аграфена Петровна ни на минуту не оставляла подруги. Похоронной трапезой в доме распоряжался Патап Максимыч с Дарьей Сергевной. Много пособляла и Ольга Панфиловна. На трапезе у рабочих всем заправлял Герасим Силыч с племянником. Сам на то назвался. И все прошло чинно, стройно, хорошо.
  Гости разошлись по домам, и в смолокуровском доме все притихло. Не успокоилась только Дуня: то в беспамятстве лежит, то болезненным стоном проявляет не угасшую еще в ней жизнь, то, очнувшись из забытья, зальется обильными слезами.
  На другой день похорон немножко она оправилась, даже поговорила с Аграфеной Петровной о том, что надо ей делать теперь. Дарья Сергевна пришла, и с ней пошли такие же разговоры. С общего согласья стали на том, чтобы все дела предоставить Патапу Максимычу и из его воли не выступать - что ни скажет, исполнять беспрекословно.
  Позвала Аграфена Петровна Патапа Максимыча.
  - Будьте вы и мне родным отцом... в моем сиротстве... как были вы Груне,- с низким поклоном чуть не до земли отчаянным голосом сказала вся в слезах Дуня, обращаясь к Патапу Максимычу.- Войдите в трудное мое положение! Бог не оставит вас за то своими милостями. Сжальтесь, смилуйтесь надо мной, отец мой второй!
  - Ну вот на старости лет еще дочку господь даровал.- Все дочки да дочки! - обнимая Дуню, сказал, улыбаясь, до слез растроганный Чапурин.- Ин быть по-твоему. Здравствуй, дочка богоданная! Смотри ж у меня, нового отца слушаться, а он постарается, чтоб у тебя было все цело и сохранно. И в обиду не дам тебя никому.
  И трижды со щеки на щеку поцеловал новую дочку.
  - Вот как, по моему рассужденью, надо бы тебе поступить,- сказал Патап Максимыч, садясь на диван возле Дуни,- что ни осталось после Марка Данилыча, в наличные деньги обратить, а заведения и промысла продать хоть и с убытком, а потом и жить на проценты с капитала, какой выручим. Как думаешь?
  - Вы лучше меня знаете, я ничего в этих делах не понимаю. Делайте, как надо по-вашему, а я наперед на все согласна,- промолвила Дуня.
  Патап Максимыч подробно рассказал ей предположения свои насчет Никифора и Чубалова. Дуня во всем согласилась с ним.
  - А пройдут шесть недель, тогда не переехать ли тебе с Дарьей Сергевной к нам в Осиповку? И у Груни поживешь,- сказал Патап Максимыч.- На людях все-таки меньше тоски.
  - А дом-от как же покинуть? Его на чьи руки оставить? Сколько ведь в нем имущества! - возразила Дарья Сергевна.
  - Надо хорошенько будет попросить Герасима Силыча,- сказал Патап Максимыч.- Он за всем присмотрит. Да вот еще что думаю - для чего вам оставаться в здешнем городе, не лучше ль в ином месте устроиться домком? Из близких у вас здесь ведь нет никого. Ни единого человека нет, кого бы можно было пожалеть, с кем бы прощаться было тяжело.
  - Ах, батюшка Патап Максимыч,- возразила Дарья Сергевна.- А могилки-то родительские как же, останутся?
  - На помины можно ездить сюда,- молвил Патап Максимыч.
  - Конечно, можно,- сказала Дарья Сергевна.- Да с домом-то как же расстаться? Дунюшка родилась ведь в нем, в нем и выросла, и радости в нем видела, и горя пришлось дождаться... Тяжело ей будет, Патап Максимыч, с родительским домком расставаться, ой как тяжело.
  - Что скажешь на это, Дуня?- спросил Чапурин.
  - Что мне дом?- грустно она отвечала.- Что теперь мне в нем дорогого? Не глядела бы ни на что. Одна отрада была, одно утешенье - тятенька голубчик, а вот и его не стало... Одна на свете осталась безродная. И залилась слезами.
  - Конечно,- сказала Аграфена Петровна, обращаясь к Дуне,- конечно, ты здесь одна с Дарьей Сергевной пропадешь с тоски, а за Волгой будешь не одна. Бог даст, твое горе мы и размыкаем. Вы уж не противьтесь, Дарья Сергевна, право, и самим вам отраднее будет у нас, чем здесь, в опустелом доме.
  - По мне, что ж? Я здесь, так здесь, за Волгой, так за Волгой,- не совсем довольным голосом ответила Дарья Сергевна.- Жить мне недолго, а где в сыру землю ни зароют - все равно. Поверх земли не оставят же.
  - Так как же, Дуня? Решай,- сказала Аграфена Петровна.
  - У меня теперь новый тятенька,- потупив глаза, тихо промолвила Дуня.- Как прикажет, так и сделаю; из его воли не выступлю.
  - Ну вот и прекрасно, вот мы и устроим, как только можно лучше,- целуя Дуню, припавшую головкой к его плечу, сказал глубоко тронутый Патап Максимыч.
  - С домом-то как же? - всхлипывая от подступивших слез и печально повесивши голову, спросила Дарья Сергевна.
  - Выищется покупатель, продадим, хоть и убытка придется принять, не то отдадим внаймы - это уж нам Герасим Силыч устроит,- сказал Патап Максимыч.
  Потом еще довольно потолковали о распоряжениях, какие надо сделать. Дуня казалась спокойнее прежнего. Заметивши это, Чапурин сказал:
  - Теперь бы надо сундук вскрыть, а то толкуем мы, толкуем, а все равно в потемках бродим. Надо узнать, сколько наличного капитала, сколько векселей, опять же там и счета, покойник-от сам ведь их вел, своей рукой писал. А может статься, найдется и последняя его воля.
  - Вскрывайте,- сказала Дуня, подавая ключи Патапу Максимычу.
  - Нет,- сказал он, не принимая ключей.- Хоша ты мне и дочка теперь, а без твоей бытности все-таки сундука пальцем не трону. Пойдем туда, ежель есть силы - дело будет недолгое. Дуня встала, повинуясь приказу "нового тятеньки".
  - Пойдемте, Дарья Сергевна, а ты, Груня, сыщи Герасима Силыча да вместе с ним и приходи,- сказал Патап Максимыч.
  Все сошлись в бывшей спальне Марка Данилыча. Патап Максимыч своими руками отпер железный сундук. На столе, поставленном возле, стал он раскладывать найденные бумаги - в одну сторону откладывать тучные пачки серий, ломбардные билеты, наличные
  деньги; по другую векселя и сохранные расписки, в третью сторону клал купчие крепости и закладные разных людей. Особо клал Патап Максимыч счета и торговые книги, особо контракты и условия. Завещания не нашлось.
  Выбравши все из сундука, Патап Максимыч стал считать, а Чубалов на счетах класть. В сериях, в наличных деньгах и векселях до восьмисот тысяч рублей нашлось, да домов, лесных дач, барж и промысловых заведений тысяч на четыреста выходило, так что всего за миллион перевалило.
  Разбирая расписки, Чапурин взял одну из них и, оглядев, подал ее Чубалову и примолвил:
  - Что за тарабарщина?
  - По-татарски,- сказал Герасим Силыч.- Да вот и перевод, и маклера подпись, и печать казенная.
  Читает вслух Патап Максимыч русский перевод расписки.
  "Тысяча восемьсот такого-то года, августа в двадцатый день, в Нижегородской ярманке, я, нижеподписавшийся оренбургский первой гильдии купец Махмет Бактемиров Субханкулов, получил от почетного гражданина и первой гильдии купца Марко Данилыча Смолокурова тысячу рублей серебром, с тем, что обязуюсь на будущей Нижегородской ярманке возвратить сии деньги ему самому или кому он прикажет, ежели я, Субханкулов, до тех пор не вывезу в Россию из хивинского плена находящегося там Мокея Данилова".
  Все диву дались, а Дарья Сергевна, всплеснув руками и громко вскрикнувши, так и покатилась на стоявший возле диван.
  
  * * *
  
  На другой же день Чапурин послал к Субханкулову эстафету, уведомляя о кончине Марка Данилыча и о том, что, будучи теперь душеприказчиком при единственной его дочери, просит Махмета Бактемирыча постараться как можно скорей высвободить Мокея Данилыча из плена, и ежель он это сделает, то получит и другую тысячу. На этом настояла Дуня; очень хотелось ей поскорей увидеться с дядей, еще никогда ею не виданным, хотелось и Дарью Сергевну порадовать.
  Но самое Дарью Сергевну нимало не заботило, скоро или поздно увидит она Мокея Данилыча, она даже боялась встречи с бывшим женихом своим. "Что я ему?- она думала.- Больше двадцати годов за упокой его поминала, больше двадцати годов не было об нем ни слуха ни духа... И забыл, чать, про меня совсем. А сам-от сердечный, сколько горя-то в полону натерпелся. Бьют, слышь, там наших-то, мучат. Чего-чего натерпелся он в эти годы. А дурища Матрена еще говорит давеча: "Были похороны, теперь свадьбу надо будет играть... Нашли невесту! Старая я, болящая - куда уж мне об венце помышлять: жених мой - гроб сосновый, давно меня он дожидается. А хочешь не хочешь, придется с Мокеем Данилычем встретиться! Боязно. Ведь ровно с того света выходец... Вот как бы Дунюшке дал бог скорей пристроиться за умного, за хорошего и за доброго человека. Поглядела бы я маленько на новое житье-бытье ее, да и пошла бы в скиты грехи свои замаливать да за других молиться".
  Не любила она даже, когда иной раз о Мокее Данилыче при ней речь заведут. Сейчас замолчит и уйдет вон из комнаты.
  Дуня поправлялась помаленьку. Она могла уж разговаривать с Патапом Максимычем об устройстве дел.
  Чапурин со дня на день ждал шурина Никифора, чтобы скорей получил он от Дуни доверенность на продажу унженских лесов, баржей и низовых промыслов и ехал бы поспешней на Унжу. Насчет дел по городу разные люди являлись к Чапурину с предложеньями заняться устройством их, были в том числе и отставной стряпчий, и выгнанный из службы становой, и промотавшиеся дотла помещики, и прогоревшие купцы. А сын предводителя, узнав, что Дуне больше миллиона досталось, опять стал свататься, сам предводитель по этому делу приезжал "к мужлану", как звал его,- Патапу Максимычу. Стали разузнава

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 192 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа