Главная » Книги

Лившиц Бенедикт Константинович - Виктор Гюго. Человек, который смеется, Страница 19

Лившиц Бенедикт Константинович - Виктор Гюго. Человек, который смеется


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

звестно чудовищное уродство Гуинплена. Она видела маску, заменявшую ему лицо! И эта маска не отталкивает ее! Гуинплен любим, несмотря на свое безобразие!
   Это превосходило самые дерзкие мечты: он любим за свое безобразие! Маска не отвращает богиню - напротив, привлекает ее. Гуинплен не только любим - он вызывает страсть. Она не только снизошла к нему - она его избрала. Он - ее избранник!
   Как! В царственной среде, окружавшей эту женщину, в среде блестящих, беспечных и могущественные людей, были принцы - она могла избрать принца; там были лорды - она могла выбрать лорда; были красивые, обворожительные, великолепные мужчины - она могла выбрать Адониса. И кем она соблазнилась? Гнафроном! {Гнафрон - уродливая комическая марионетка французского кукольного театра.} Там, где одни метеоры и молнии, она могла выбрать себе шестикрылого серафима, а остановила свой выбор на жалкой личинке, пресмыкающейся в тине. С одной стороны - сплошь высочества и сиятельства, величие, роскошь, слава, с другой - скоморох. И скоморох одержал верх над всеми! Какие же весы были в сердце этой женщины? Чем взвешивала она свою любовь? Эта женщина сняла с себя диадему герцогини и швырнула ее на подмостки клоуна. Эта женщина сняла со своего чела ореол богини Олимпа и увенчала им щетинистую голову гнома. Этот вверх дном перевернувшийся мир, где насекомые оказались в заоблачных сферах, а созвездия - внизу, засасывал Гуинплена, растерявшегося от нахлынувших на него потоков света, окруженного сиянием среди клоаки. Всемогущая, возмутившись против красоты и роскоши, отдавала себя осужденному на вечный мрак, предпочитала Гуинплена Антиною: охваченная любопытством при виде тьмы, она спускалась в нее, и это отречение богини возводило ничтожное существо в царское достоинство, чудесным образом венчало его на царство. "Ты безобразен. Я люблю тебя". Эти слова льстили гордости Гуинплена с худшей ее стороны. Гордость - ахиллесова пята всех героев. Гуинплен познал тщеславие урода. Его полюбили именно за его безобразие. Он в такой же мере, как Юпитер и Аполлон, а быть может и больше, чем они, был исключением. Он сознавал себя существом сверхчеловеческим и благодаря еще невиданному уродству - равным божеству. Ужасное ослепление.
   Но что же это за женщина? Что он знал о ней? Все и ничего. Она - герцогиня, он это знал. Он знал, что она красива, богата, что у нее есть ливрейные лакеи, пажи, скороходы с факелами, сопровождающие украшенную короной карету. Он знал, что она влюблена в него, по крайней мере она ему об этом писала. Остального он не знал. Он знал ее титул, но не знал ее имени. Он знал ее мысли, но не знал ее жизни. Кто она: замужняя женщина, вдова или девушка? Свободна ли она или связана какими-нибудь узами долга? К какой семье она принадлежит? Не грозят ли ей западни, ловушки, тайные происки? Гуинплен и не подозревал, какая распущенность царит в высших, совершенно праздных слоях общества, он не думал, что на этих вершинах есть вертепы, где жестокие волшебницы предаются грезам среди жалких остатков былых любовных увлечений, не догадывался, на какие ужасные по своему цинизму опыты толкает скука женщину, полагающую, что она выше мужчины; он не имел ни малейшего представления об этом, ибо общественные низы плохо осведомлены о том, что происходит в высших сферах. Тем не менее он предчувствовал что-то дурное. Он отдавал себе отчет в мрачной природе этого блеска. Понимал ли он? Нет. Догадывался ли? Еще меньше! Что скрывалось за этим письмом? Распахнутая настежь дверь и в то же время какая-то внушающая тревогу преграда. С одной стороны - признание. С другой - загадка.
   Признание и загадка - два голоса; привлекая и угрожая, они произносят одно и то же слово: "Дерзай".
   Никогда еще коварный случай не действовал более умело, никогда еще искушение не приходило так кстати. Гуинплен, волнуемый весенним пробуждением природы, наливавшейся буйными соками, находился во власти чувственных мечтаний. Неистребимый, древний, как мир, инстинкт, которого никому из нас еще не удалось победить, просыпался в этом юноше, сохранившем до двадцати четырех лет всю целомудренную чистоту отрока. Именно в такое мгновение, в самую тягостную минуту кризиса, он получил любовное признание, и ему предстала ослепительная в своей наготе грудь сфинкса. Молодость - это наклонная плоскость. Гуинплен скользил по ней, кто-то толкал его. Кто? Весна. Кто? Ночь. Кто? Эта женщина. Не будь апреля, люди были бы гораздо добродетельнее. Кустарники в цвету - шайка сообщников; любовь - воровка; весна - укрывательница.
   Гуинплен был в смятении.
   Дурному поступку предшествует нечто вроде испарений зла, от которых задыхается совесть. Искушаемую честность мутит от зловония преисподней. Пары, вырывающиеся оттуда, служат предупреждением для сильных и дурманом для слабых. Гуинплен испытывал это таинственное недомогание.
   Перед ним, быстро сменяя друг друга, возникали неотвязные вопросы. Упорно соблазнявший его проступок принимал определенные очертания. Завтра в полночь, Лондонский мост, паж. Пойти? "Да!" - кричала плоть. "Нет!" - кричала душа.
   Однако, как это ни странно на первый взгляд, надо сказать, что Гуинплен ни разу отчетливо не поставил перед собою вопроса: пойти ли ему? Соблазны влекут к себе украдкой, таясь от совести. Они напоминают чересчур крепкую водку, которую нельзя выпить одним духом. Рюмку отодвигают - подождем немного, уже и от первого глотка кружится голова.
   Одно было несомненно: он чувствовал, как что-то толкает его навстречу неведомому.
   Он весь трепетал. Он видел, что стоит на краю пропасти. Он отступал назад, чуя со всех сторон угрозу. Он закрывал глаза. Он всячески старался уверить себя, что ничего не случилось, старался снова внушить себе, что потерял рассудок. Конечно, это было бы самым лучшим выходом из положения. Самое благоразумное - это считать себя сумасшедшим.
   Роковая болезнь! Каждый, кто хоть раз был жертвой неожиданного, пережил минуты такой мрачной тревоги. Человек, сознательно относящийся к тому, что с ним происходит, всегда с ужасом прислушивается к глухим ударам тарана, которые судьба вдруг обрушивает на его совесть.
   Увы, Гуинплен колебался! Но там, где нет никаких сомнений, в чем состоит наш долг, колебаться - значит потерпеть поражение.
   Впрочем, - и это следует отметить, - беззастенчивая откровенность письма, которая, вероятно, смутила бы человека испорченного, совершенно ускользнула от Гуинплена. Он не знал, что такое цинизм. Мысль о разврате в тех формах, о которых говорилось выше, не приходила ему в голову. Он даже не был в состоянии этого понять. Он был слишком чист, чтобы столь сложным способом объяснить себе происшедшее. В этой женщине он видел только величие. Увы, он был польщен! Тщеславие заставило его обратить внимание только на победу. Для того же, чтобы заметить, что он оказался не столько предметом любви, сколько предметом бесстыдного любопытства, ему надо было обладать тем опытом, который отнюдь не свойствен невинности. Рядом со словами "Я люблю тебя" он не заметил ужасной приписки: "Я хочу тебя". Животная сущность богини ускользала от него.
   Рассудок порою подвергается нашествию. У души есть свои вандалы - дурные мысли, совершающие опустошительные набеги на нашу добродетель. Тысяча самых противоположных мыслей одна за другой овладевали Гуинпленом, иногда они обрушивались на него все сразу. Затем все в нем успокаивалось. Тогда он сжимал голову руками, мрачно прислушиваясь к тому, что происходило в нем, точно созерцая ночной пейзаж.
   Вдруг он заметил, что уже ни о чем не думает. Размышляя, он постепенно дошел до того черного провала, в котором все исчезает. Он вспомнил, что давно пора вернуться домой. Было около двух часов ночи.
   Он положил письмо, доставленное пажом, в боковой карман, но, сообразив, что так оно будет лежать прямо у сердца, вынул послание обратно, небрежно смяв, сунул его как попало в карман штанов и направился к гостинице. Он бесшумно вошел, не разбудив Говикема, который, ожидая его, заснул у стола, подложив руки под голову; запер дверь, зажег свечу о фонарь харчевни, задвинул засовы, повернул ключ в замке, машинально принимая все предосторожности человека, поздно возвращающегося домой, затем поднялся по лесенке "Зеленого ящика", прокрался в старый возок, служивший ему теперь спальней, посмотрел на спящего Урсуса, задул свечу, но не лег.
   Так прошел целый час. Наконец, усталый, воображая, что постель и сон одно и то же, он, не раздеваясь, положил голову на подушку и, уступая темноте, закрыл глаза; но буря чувств, волновавших его, не унималась ни на минуту. Бессонница - это насилие ночи над человеком. Гуинплен очень страдал. В первый раз за всю свою жизнь он был недоволен собой. К его удовлетворенному тщеславию примешивалась тайная боль. Что делать? Наступило утро. Он так и не нашел покоя. Он слышал, как поднялся Урсус, но глаз не открывал. Он думал. Слова письма снова возникали перед ним в хаотическом беспорядке. При сильном душевном смятении наша мысль становится похожей на волну. Она бурлит, куда-то рвется, порождая звуки, напоминающие глухой рокот моря. Прилив, отлив, толчки, водовороты, временами задержка у подножия утеса, град и дождь, тучи, в просветы которых прорывается луч, жалкие брызги никому не нужной пены, безумные взлеты, за которыми следует немедленное падение, огромные, попусту затраченные усилия, угроза кораблекрушения, со всех сторон мрак и гибель - все, что мы видим в морской пучине, можно наблюдать и в душе человека. Такую бурю переживал Гуинплен.
   И вот, когда терзания его достигли высшего предела, Гуинплен, все еще лежавший с закрытыми глазами, услыхал близ себя сладостный голос:
   - Ты спишь, Гуинплен?
   Он сразу открыл глаза и присел на постели; дверь его каморки была приотворена, и на пороге стояла Дея. Ее глаза и губы улыбались неизъяснимо прелестной улыбкой. Она возникла очаровательным видением, окруженная лучезарным ореолом, о котором сама и не догадывалась. Это было божественное мгновение. Гуинплен пристально всматривался в нее и, ослепленный ею, затрепетал и очнулся. Очнулся от чего? От сна? Нет, от бессонницы. Это была она, это была Дея! И вдруг он почувствовал в глубине своего существа не выразимое никакими словами внезапное успокоение бури и дивное торжество добра над злом; взгляд, устремленный на него с неба, совершил чудо; кроткая носительница света, слепая одним только своим присутствием рассеяла мрак, царивший в его душе; туманная завеса, застилавшая его духовный взор, упала, точно сорванная невидимой рукой, и - о, священный восторг! - Гуинплен почувствовал, как возвращаются к нему утраченные ясность и спокойствие. Благодаря этому ангелу он снова стал сильным, добрым, невинным Гуинпленом. В человеческой душе, как и во всем мироздании, бывают такие таинственные столкновения противоположностей. Оба молчали: она - свет, он - бездна; она - благая тишина, он - умиротворение; и над бурным сердцем Гуинплена, словно звезда морей, неизъяснимым блеском сияла Дея.
  
  - 2. От сладостного к суровому
  
   Как просто иногда совершается чудо. В "Зеленом ящике" настало время завтрака, и Дея просто пришла узнать, почему Гуинплен не идет к столу.
   - Ты?! - воскликнул Гуинплен, и этим все было сказано.
   Для него уже не существовало никаких других горизонтов, ничего другого, кроме неба, где была Дея.
   Кто не видел улыбки моря, непосредственно следующей за ураганом, тот не может представить себе картину такого умиротворения. Ничто не успокаивается быстрее, чем пучина. Это объясняется легкостью, с какою она все поглощает. Таково и человеческое сердце. Впрочем, не всегда.
   Стоило появиться Дее, как все, что было светлого в душе юноши, устремилось к ней, и все призраки бежали прочь от ослепленного Гуинплена. Какая великая сила любовь!
   Несколько мгновений спустя оба сидели друг против друга, Урсус между ними, Гомо - у их ног. Чайник, над которым горела лампочка, стоял на столе. Фиби и Винос были чем-то заняты во дворе.
   Завтракали, так же как и ужинали, в среднем отделении фургона. Узенький стол был расположен таким образом, что Дея сидела спиною к окну, служившему также и входной дверью "Зеленого ящика". Гуинплен наливал Дее чай. Колени их соприкасались.
   Дея грациозно дула в свою чашку. Вдруг девушка чихнула. Это произошло как раз в то мгновение, когда над лампой рассеивался дымок и что-то вроде листка бумаги рассыпалось пеплом. От этого-то дымка и чихнула вдруг Дея.
   - Что это? - спросила она.
   - Ничего, - ответил Гуинплен.
   И улыбнулся.
   Он только что сжег письмо герцогини.
   Совесть любящего мужчины - ангел-хранитель любимой им женщины.
   Уничтожив письмо, Гуинплен почувствовал странное облегчение. Он ощутил свою честность, как орел ощущает мощь своих крыльев.
   Ему показалось, что с этим дымком улетучивается и соблазн, что вместе с клочком бумаги обратилась в пепел и сама герцогиня.
   Путая свои чашки, беря одну вместо другой, они без умолку говорили. Лепет влюбленных - чириканье воробышков. Ребячество, достойное Матушки-Гусыни и Гомера. Беседа двух влюбленных сердец - вершина поэзии, звук поцелуев - вершина музыки.
   - Знаешь что?
   - Нет.
   - Гуинплен, мне снилось, будто мы звери и будто у нас крылья.
   - Раз крылья - значит, мы птицы, - шепотом произнес Гуинплен.
   - А звери - значит, ангелы, - буркнул Урсус.
   Разговор продолжался.
   - Если б тебя не было на свете, Гуинплен...
   - Что тогда?
   - Это значило бы, что нет бога.
   - Чай очень горячий. Ты обожжешься, Дея.
   - Подуй на мою чашку.
   - Как ты сегодня хороша!
   - Знаешь, мне надо так много сказать тебе.
   - Скажи.
   - Я люблю тебя!
   - Я обожаю тебя!
   Урсус бормотал про себя:
   - Вот славные люди, ей-богу!
   В любви особенно восхитительны паузы. Как будто в эти минуты накопляется нежность, прорывающаяся потом сладостными излияниями.
   Помолчав немного, Дея воскликнула:
   - Если б ты знал! Вечером во время представления, когда я дотрагиваюсь до твоего лба... - о, у тебя благородное чело, Гуинплен! - в ту минуту, когда я чувствую под своими пальцами твои волосы, меня охватывает трепет, я испытываю неизъяснимую радость, я говорю себе: в этом мире вечной ночи, окружающей меня, в этой вселенной, где я обречена на одиночество, в необъятном, мрачном хаосе, в котором я нахожусь и где все так обманчиво-зыбко во мне и вне меня, существует только одна точка опоры. Это он, - это ты.
   - О, ты любишь меня, - промолвил Гуинплен. - У меня тоже нет на земле никого, кроме тебя. Ты для меня все. Потребуй от меня чего угодно, Дея, и я сделаю. Чего бы ты желала? Что мне надо сделать для тебя?
   Дея ответила:
   - Не знаю. Я счастлива.
   - О да, - подхватил Гуинплен, - мы счастливы.
   Урсус строго повысил голос:
   - Ах, так! Вы счастливы? Это почти преступление. Я уже предупреждал вас. Вы счастливы? Тогда старайтесь, чтобы вас никто не видел. Занимайте как можно меньше места. Счастье должно забиваться в самый тесный угол. Съежьтесь еще больше, станьте еще незаметнее. Чем незначительнее человек, тем больше счастья перепадет ему от бога. Счастливые люди должны прятаться, как воры. Ах, вы сияете, жалкие светляки, - ладно, вот наступят на вас ногой, и отлично сделают! Что это за дурацкие нежности? Я не дуэнья, которой по должности положено смотреть, как целуются влюбленные голубки. Вы мне надоели в конце концов. Убирайтесь к черту!
   И, чувствуя, что его суровый тон все смягчается, становится почти нежным, он, скрывая свое волнение, заворчал еще громче.
   - Отец, - сказала Дея, - почему у вас такой сердитый голос?
   - Это потому, - ответил Урсус, - что я не люблю, когда люди слишком счастливы.
   Тут Урсуса поддержал Гомо. У ног влюбленной пары послышалось рычанье волка.
   Урсус наклонился и положил руку на голову Гомо.
   - Ну вот, ты тоже не в духе. Ты ворчишь. Вон как ощетинилась шерсть на твоей волчьей башке! Ты не любишь любовного сюсюканья. Это потому, что ты умен. Но все равно молчи. Ты поговорил, ты высказал свое мнение. Теперь - ни гу-гу.
   Волк снова зарычал.
   Урсус заглянул под стол.
   - Смирно, говорю тебе, Гомо. Ну, не упрямься, философ.
   Но волк вскочил на ноги и, глядя на дверь, оскалил клыки.
   - Что с тобой? - спросил Урсус и схватил Гомо за загривок.
   Дея, не обращая внимания на ворчанье волка, вся погруженная в собственные мысли, наслаждалась звуком голоса Гуинплена и молчала в том свойственном одним лишь слепым состоянии экстаза, порою дающего им возможность слышать пение, которое звучит у них в душе и заменяет им какой-то неведомой музыкой недостающий свет. Слепота - мрак подземелья, откуда слышна глубокая, вечная гармония.
   В то время как Урсус, уговаривая Гомо, опустил голову, Гуинплен поднял глаза.
   Он поднес ко рту чашку чая, но не стал пить ее; с медлительностью ослабевшей пружины он поставил ее обратно на стол, его пальцы так и остались разжатыми, он весь замер и, не дыша, устремил глаза в одну точку.
   В дверях, за спиною Деи, стоял какой-то человек.
   Незнакомец был одет в длинный черный плащ с капюшоном. Его парик был надвинут до самых бровей, в руках он держал железный кованый жезл и короной на обоих концах. Жезл был короткий и массивный.
   Вообразите себе Медузу, просунувшую голову между двумя ветвями райского дерева.
   Урсус почувствовал, что кто-то вошел; не выпуская Гомо, он поднял голову и узнал страшного гостя. Он задрожал всем телом.
   - Это жезлоносец, - шепнул он на ухо Гуинплену.
   Гуинплен вспомнил.
   Он чуть было не вскрикнул от удивления, но удержался. Железный жезл с короной на концах был iron-weapon.
   Это тот знаменитый жезл, на котором городские судьи, вступая в должность, приносили присягу и от которого прежние полицейские в Англии получили свое название.
   Позади человека в парике вырисовывалась в полумраке фигура перепуганного хозяина гостиницы.
   Человек, не произнося ни слова и как бы олицетворяя собой немую Фемиду древних хартий, протянул правую руку над головой улыбающейся Деи и, дотронувшись железным жезлом до плеча Гуинплена, в то же время большим пальцем левой руки указал на дверь "Зеленого ящика". Двойной этот жест, казавшийся еще повелительнее благодаря молчанию жезлоносца, означал: "Следуйте за мной".
   "Pro signo exeundj, sursum trahe" {по знаку встань и выйди (лат.)}, - говорится в нормандском своде монастырских грамот.
   Тот, на кого опускался железный жезл, терял все права, кроме права повиноваться. Никаких возражений против безмолвного приказания не разрешалось. Английское законодательство грозило ослушнику самыми беспощадными карами.
   Почувствовав на себе суровую длань закона, Гуинплен вздрогнул, потом сразу точно окаменел.
   Сильный удар по голове оглушил бы его не больше, чем это простое прикосновение железного жезла к плечу. Он видел, что ему приказано следовать за полицейским. Но почему? Этого он не понимал.
   Урсус, тоже как громом пораженный, все-таки довольно ясно отдавал себе отчет в происшедшем. Он думал о своих конкурентах, фиглярах и проповедниках, о доносах на "Зеленый ящик", о преступнике-волке, о своих препирательствах с тремя бишопсгейтскими инквизиторами и - как знать? - последнее было ужаснее всего - о непристойных и крамольных словах Гуинплена насчет королевской власти. Он был сильно испуган.
   А Дея улыбалась.
   Ни Гуинплен, ни Урсус не проронили ни слова. У обоих возникла одна и та же мысль: не тревожить Дею. Волк, должно быть, решил поступить так же, ибо перестал ворчать. Правда, Урсус продолжал держать его за загривок.
   Впрочем, Гомо в некоторых случаях соблюдал осторожность. Кому не приходилось замечать, как сдержанно проявляется иногда беспокойство у животных?
   Быть может, в той мере, в какой волк способен понимать людей, Гомо чувствовал себя преступником.
   Гуинплен встал.
   Он знал, что сопротивляться немыслимо, он помнил слова Урсуса, что никаких вопросов задавать нельзя. Он вытянулся перед представителем закона во весь рост.
   Пристав снял с его плеча железный жезл и повелительным жестом простер его вперед; в те времена этот жест полицейского был понятен всякому и означал:
   "Этот человек один пойдет со мною. Все остальные пусть остаются на своих местах. Ни звука".
   Вопросов не допускалось. Полиция во все времена с особым рвением пресекала праздные разговоры. Этот вид ареста назывался "секвестром личности".
   Пристав одним движением, точно заводная кукла, вращающаяся вокруг собственной оси, повернулся спиной и важным, размеренным шагом направился к выходу. Гуинплен посмотрел на Урсуса.
   Урсус ответил ему сложной мимикой: поднял плечи, прижал локти к бокам и, отставив руки, взметнул кверху брови, что должно было означать: "Покоримся неведомой судьбе".
   Гуинплен взглянул на Дею. Она о чем-то задумалась; Улыбка застыла на ее лице.
   Он приложил пальцы к губам и послал ей невыразимо нежный поцелуй.
   Как только пристав повернулся к Урсусу спиной, тот, набравшись смелости, воспользовался этим мгновением, чтобы шепнуть на ухо Гуинплену:
   - Если тебе дорога жизнь, не открывай рта, молчи, пока не спросят.
   Стараясь не производить ни малейшего шума, как человек, находящийся в комнате больного, Гуинплен снял со стены шляпу и плащ, завернулся в него до самых глаз, а шляпу низко надвинул на лоб; так как накануне он лег не раздеваясь, на нем был рабочий костюм и кожаный нагрудник; он еще раз взглянул на Дею; пристав, дойдя до наружной двери "Зеленого ящика", поднял кверху жезл и стал спускаться по откидной лесенке; Гуинплен пошел за ним, точно тот тащил его на невидимой цепи; Урсус посмотрел вслед уходящему Гуинплену; в эту минуту волк принялся жалобно выть, но Урсус сразу призвал его к порядку, шепнув: "Он скоро вернется".
   На дворе Никлс, видимо желая угодить полицейскому, гневным жестом велел замолчать вопившим от ужаса Винос и Фиби: с отчаянием смотрели они, как человек в черном плаще и с железным жезлом уводит Гуинплена.
   Девушки стояли словно каменные, словно вдруг обратились в сталактиты.
   Ошеломленный Говикем, вытаращив глаза, глядел в полурастворенное окно.
   Пристав, не оборачиваясь, шел на несколько шагов впереди Гуинплена с тем ледяным спокойствием, которое дается человеку сознанием, что он олицетворяет собою закон.
   В гробовом молчании они прошли через двор, затем через зал кабачка и вышли на площадь. Перед дверью гостиницы толпилась кучка прохожих, и стоял наряд полиции во главе с судебным приставом. Пораженные зрелищем зеваки, не проронив ни звука, расступились перед жезлом констебля с дисциплинированностью, свойственной каждому англичанину; пристав направился узкими переулками, которые тянулись вдоль Темзы; Гуинплен, конвоируемый с обеих сторон отрядом полицейских, бледный, не делая никаких движений, кроме тех, которых требует ходьба, закутавшись в плащ, точно в саван, медленно удалялся от гостиницы, безмолвно шествуя за молчаливым человеком, подобно статуе, которая сопровождала бы призрак.
  
  - 3. Lex, rex, fex - Закон, король, чернь
  
   Арест без объяснения причин, который сильно удивил бы нынешнего англичанина, был приемом весьма частым в полицейской практике тогдашней Великобритании. К нему прибегали еще в царствование Георга II, невзирая на habeas corpus, особенно в тех щекотливых случаях, в каких во Франции пускали в ход тайные повеления об арестах, так называемые lettres de cachet; одно из обвинений, предъявленных Уолполу, заключалось в том, что он допустил или даже сам распорядился задержать Нейгофа {Нейгоф Теодор - авантюрист XVIII века. Объявил себя в 1736 году корсиканским королем.} именно таким образом. Обвинение это было, по всей вероятности, недостаточно обосновано, ибо Нейгоф, корсиканский король, был посажен в тюрьму своими кредиторами.
   Безмолвные аресты, нашедшие себе широкое применение в практике фемгерихта, допускались германским обычаем, легшим в основу доброй половины английских законов, и в некоторых случаях поощрялись обычаем нормандским, дух которого сказывается в другой их половине. Начальник дворцовой стражи Юстиниана именовался "императорским блюстителем молчания" - silentiarius imperialis. Английская магистратура, прибегавшая к подобным арестам, опиралась на многочисленные нормандские тексты: Canes latrant, sergentes silent. - Sergenter agere, id est tacere {Собаки лают, служители закона безмолвствуют. Служить закону - значит молчать (лат.)}. Она ссылалась на параграф 16 статута Ландульфа Сагакса: Facit imperator silentium {император водворяет безмолвие (лат.)}. Она цитировала хартию короля Филиппа от 1307 года: Multos tenebimus bastonerios qui, obmutescentes, sergentare valeant {мы будем содержать многих жезлоносцев, которым надлежит молча исполнять свои обязанности (лат.)}. Она приводила выдержки из главы LIII статута Генриха I, короля Англии: Surge signo jussus. Taciturnior esto. Hoc est esse in captione regis {Встань по приказу, данному знаком. Будь безмолвен. Так должно вести себя при задержании по королевской воле (лат.) }. Особенно охотно пользовалась она предписанием, которое рассматривалось ею как одна из наиболее старинных феодальных привилегий Англии и которое гласило: "Под началом виконтов состоят военные сержанты, каковые обязаны карать по всей строгости законов всех вступивших в злонамеренные общества, всех обвиненных в каком-либо тяжком преступлении, людей беглых и однажды присужденных к изгнанию... обязаны применять столь внушительные меры тайного устрашения, чтобы мирное население продолжало жить спокойно, а злоумышленники были обезврежены..." Быть задержанным на основании этого постановления значило быть схваченным вооруженной стражей (Vetus Consuetude Normanniae, MS. {древний нормандский статут в рукописи (лат.) }, часть I, раздел I, глава II). Юрисконсульты, кроме того, приводили главу о servientes spathae из Charta Ludovici Hutini pro normannis {служители меча - из хартии Людовика Восьмого о норманнах (лат.)}. Servientes spathae по мере приближения вульгарной латыни к современному разговорному языку превратились в sergentes spadae. {сержанты шпаги (лат.)}
   Безмолвные аресты были противоположностью крику "Держи его" и указывали на то, что надлежит соблюдать молчание, покуда не будут выяснены некоторые обстоятельства.
   Они были предупреждением: никаких вопросов!
   Когда полиция производила такие аресты, это указывало, что они производились по государственным соображениям.
   К арестам этого рода прилагался правовой термин private, то есть "при закрытых дверях".
   Именно таким образом, по свидетельству некоторых историков, Эдуард III подверг Мортимера {Мортимер Роджер (1284-1330) - во время малолетства Эдуарда III был правителем Англии. Казнен Эдуардом III по обвинению в измене.} задержанию в постели своей матери Изабеллы Французской. Впрочем, этот факт отнюдь не бесспорен, ибо есть сведения, что Мортимер выдержал в своем городе целую осаду, прежде чем его захватили.
   Уорик {Уорик Ричард Невил (1428-1471) - крупный английский феодал XV века; во время войны Алой и Белой Розы неоднократно участвовал в свержении и провозглашении королей, за что получил прозвище "делателя королей".}, "делатель королей", охотно пользовался этим способом "привлечения людей к суду".
   Кромвель тоже применял его, особенно в Коннауте: именно так, соблюдая молчание, был арестован в Кильмеко родственник графа Ормонда {Ормонд Джон, граф (1610-1688) - английский политический деятель; будучи вице-королем Ирландии, участвовал в борьбе с войсками Кромвеля.} - Трейли-Аркло.
   Личное задержание по молчаливому знаку представителя правосудия являлось скорее вызовом в суд, нежели арестом.
   Иногда оно было всего-навсего способом производства дознания, и в самом молчании, налагаемом на всех присутствующих, проявлялось стремление оградить в какой-то мере интересы арестованного.
   Однако народу, плохо разбиравшемуся в таких тонкостях, эти безмолвные аресты представлялись особенно страшными.
   Не следует забывать, что в 1705 году, и даже значительно позднее, Англия была не та, что теперь. Весь ее внутренний уклад был крайне сумбурен и порою чрезвычайно тягостен для населения. В одном из своих произведений Даниэль Дефо {Дефо Даниэль (ок. 1660-1731) - английский писатель и политический деятель, автор романа "Робинзон Крузо". Дефо написал несколько политических памфлетов против дворянства и церкви. За один из них был приговорен к позорному столбу.}, который на собственном опыте узнал, что такое позорный столб, характеризует общественный строй Англии словами: "железные руки закона". Страшен был не только закон, страшен был произвол. Вспомним хотя бы Стиля {Стиль Ричард (1671-1729) - английский журналист, писатель и драматург, один из родоначальников буржуазной просветительской литературы в Англии; член парламента, из которого был изгнан во время правления тори.}, изгнанного из парламента; Локка, прогнанного с кафедры; Гоббоа и Гиббона, вынужденных спасаться бегством, подвергшихся преследованиям Чарльза Черчилля, Юма и Пристли; посаженного в Тауэр Джона Уилкса {...Гоббоа и Гиббона, вынужденных спасаться бегством, подвергшихся преследованиям Чарльза Черчилля, Юма и Пристли; посаженного в Тауэр Джона Уилкса. - Гоббс Томас (1588-1679) - английский философ, представитель механистического материализма; в 1640 году бежал во Францию, преследуемый за свои политические убеждения. Гиббон Эдуард (1737-1794) - английский буржуазный историк; подвергался преследованиям за антиклерикализм и вынужден был покинуть Англию. Чарльз Черчилль (1731-1764) - английский поэт-сатирик. Юм Давид (1711-1776) - известный английский философ, субъективный идеалист. Пристли Джозеф (1733-1804) - английский естествоиспытатель, философ-материалист и политический деятель. Преследовался реакционными кругами за сочувствие французской революции. Уилкс Джон (1727-1797) - английский публицист и политический деятель. Был заключен в Тауэр за резкую критику королевского послания парламенту, невзирая на то, что, будучи членом парламента, пользовался неприкосновенностью.}. Если начать перечислять все жертвы статута seditious libel {о крамольных пасквилях (англ.)}, список окажется длинным. Инквизиция проникла во все углы Европы; ее приемы сыска стали школой для многих. В Англии было возможно самое чудовищное посягательство на основные права ее обитателей; пусть вспомнят хотя бы о "газетчике в панцире". В середине восемнадцатого века, по приказу Людовика XV, на Пикадилли хватали неугодных ему писателей. Правда, и Георг III арестовал во Франции в зале Оперы претендента на престол {...Георг III арестовал... претендента на престол. - Имеется в виду сын Иакова II - Иаков Стюарт.}. Это были две чрезвычайно длинные руки: рука французского короля дотягивалась до Лондона, а рука английского короля - до Парижа. Такова была свобода.
   Прибавим, что власть охотно прибегала к казням в стенах тюрьмы; к казни примешивался обман. То был омерзительнейший способ действий, к которому Англия возвращается в наши дни, являя тем самым всему миру чрезвычайно странное зрелище: в поисках лучшего эта великая держава избирает худшее и, стоя перед выбором между прошлым, с одной стороны, и прогрессом, с другой, - допускает жестокую ошибку, принимая ночь за день.
  
  - 4. Урсус выслеживает полицию
  
   Как мы уже говорили, по суровым законам того времени обращенное к кому-либо требование следовать за жезлоносцем являлось для всех присутствующих при этом приказанием не двигаться с места.
   Тем не менее кое-кто из любопытных этому требованию не подчинился и издали сопровождал группу полицейских, уводивших Гуинплена. В числе их был и Урсус.
   В первое мгновение он окаменел, как только может окаменеть человек. Но столько раз уже приходилось ему сталкиваться со случайностями бродячей жизни, со всякими неожиданными злоключениями, что, подобно военному судну, на котором в минуту тревоги вызывается к боевым постам весь экипаж, он объявил сам себе аврал, призвав на помощь весь свой разум.
   Он поспешил сбросить с себя оцепенение и стал размышлять. В беде нельзя поддаваться панике, беде надо смотреть прямо в лицо; это долг каждого, если только он не дурак.
   Не доискиваться долго смысла события, но действовать. Действовать немедленно. Урсус задал себе вопрос; "Что делать?"
   Теперь, когда Гуинплена увели, перед Урсусом встал трудный выбор: страх за судьбу Гуинплена гнал его за ним, страх за самого себя подсказывал решение не трогаться с места.
   Урсус обладал отвагой мухи и стойкостью мимозы. Его объял неописуемый трепет. Однако он героически поборол все колебания и решил, вопреки закону, пойти за жезлоносцем, - до такой степени он был встревожен тем, что могло произойти с Гуинпленом. Видно, он очень перепугался, если проявил такое мужество. На какие только отважные поступки не толкает порою зайца смертельный страх! Испуганная серна способна перескочить через пропасть. Полное забвение осторожности - одна из форм страха.
   Гуинплена скорее похитили, чем арестовали. Полиция действовала так быстро, что на ярмарочной площади, еще малолюдной в этот ранний час, арест Гуинплена прошел незаметно. В балаганах Таринзофилда почти никто и не знал о том, что жезлоносец приходил за "Человеком, который смеется". Вот почему кучка людей, сопровождавших шествие, была очень невелика.
   Благодаря плащу и войлочной шляпе, закрывавшим все лицо Гуинплена, кроме глаз, прохожие не узнавали его.
   Прежде чем пойти за Гуинпленом, Урсус принял меры предосторожности. Отозвав в сторону Никлса, Говикема, Фиби и Винос, он строго-настрого приказал им хранить обо всем полное молчание при Дее, которая так ни о чем и не подозревала; ни единым словом не проговориться при ней о случившемся и для того, чтобы она ни о чем не догадалась, объяснить отсутствие Гуинплена и Урсуса хлопотами по театральным делам; скоро наступит час ее предобеденного сна, и, прежде чем она проснется, Урсус возвратится вместе с Гуинпленом, ибо все это сплошное недоразумение, mistake, как говорится в Англии; им обоим, ему и Гуинплену, без малейшего труда удастся все разъяснить суду и полиции, они докажут властям их ошибку, и оба вскоре вернутся домой.
   Урсусу удалось следовать за Гуинпленом совсем незаметно, ибо он старался держаться как можно дальше от него; и все же он умудрился не потерять его из виду. Смелое подглядывание - храбрость робких.
   В конце концов, несмотря на всю торжественность, с которой арестовали Гуинплена, быть может его вызвали в полицию из-за какого-нибудь маловажного проступка. Урсус успокаивал себя, что вопрос может быть разрешен без проволочки.
   Кое-что выяснится тут же в зависимости от того, в какую сторону направится отряд полицейских, когда дойдет до конца Таринзофилда и вступит в один из переулков Литтл-стренда.
   Если он повернет налево, то это значит, что Гуинплена ведут в Саутворкскую ратушу. В этом случае опасаться чего-либо серьезного не приходится: какое-нибудь пустячное нарушение городских постановлений; выговор судьи, два-три шиллинга штрафа. Гуинплена отпустят, и представление "Побежденного хаоса" состоится в тот же вечер в обычное время. Никто ничего не заметит.
   Если же отряд повернет направо - дело серьезное; в этом направлении находились грозные места.
   Когда жезлоносец, возглавлявший двойную шеренгу полицейских, конвоировавших Гуинплена, дошел до Литтл-стренда, Урсус, затаив дыхание, впился в него главами. Бывают моменты, когда все силы человека сосредоточиваются в его взгляде.
   Куда же они повернут?
   Отряд повернул направо.
   Урсус зашатался от ужаса и прислонился к стене, чтобы не упасть.
   Нет ничего лицемернее слов, с которыми в иные минуты человек обращается к самому себе: "Надо узнать, в чем дело". В глубине души он совсем этого не желает. В нем говорит один лишь страх. К тревоге присоединяется еще и смутное опасение сделать какие-либо выводы. Человек сам себе в этом не сознается, но он уже охотно попятился бы обратно и, ступив шаг вперед, уже упрекает себя в этом.
   Так было и с Урсусом. Он с трепетом подумал: "Дело принимает дурной оборот. Я всегда успел бы узнать об этом. Зачем я пошел за Гуинпленом?"
   Придя к такому заключению, он - ибо всякий человек соткан из противоречий - ускорил шаг и, преодолевая страх, поспешил нагнать полицейских, чтобы в лабиринте саутворкских улиц не разорвалась нить, соединявшая его с Гуинпленом.
   Полицейский отряд не мог двигаться быстрее из-за торжественности шествия.
   Шествие открывалось жезлоносцем.
   Оно замыкалось судебным приставом.
   Все это требовало известной медлительности.
   Все величие, какое только способно воплощать в себе должностное лицо, сказывалось в наружности этого замыкавшего шествие судебного пристава. Его костюм представлял собой нечто среднее между роскошным одеянием оксфордского доктора музыки и скромным черным платьем кембриджского доктора богословия. Из-под длинного годберга, то есть мантии, подбитой мехом норвежского зайца, выглядывал камзол дворянина. Внешность у этого человека была наполовину средневековая: на голове парик, как у Ламуаньона, а рукава широкие, как у Тристана Отшельника {Тристан Отшельник (XV в.) - верховный судья при французском короле Людовике XI. Был известен необыкновенной жестокостью.}. Его большие круглые глаза по-совиному уставились на Гуинплена. Выступал он мерным шагом. Вряд ли можно было встретить более свирепого малого.
   Урсус немного сбился с пути среди извилистых переулков, но у церкви святой Марии Овер-Рэй ему удалось нагнать шествие, которое, к счастью, задержала драка между мальчишками и собаками - обычная сцена на улицах тогдашнего Лондона; в старинных полицейских протоколах, отводящих собаке место впереди детей, она значилась под рубрикой "dogs and boys" - "собаки и мальчишки".
   Человек, которого под конвоем полиции вели к судье, был в то время самым заурядным явлением, и так как у каждого были свои собственные дела, кучка любопытных вскоре разбрелась. Один только Урсус продолжал идти по следам Гуинплена.
   Миновали две часовни, стоявшие одна против другой и принадлежавшие двум сектам, существующим еще и в наши дни: общине "Религиозного отдыха" и "Лиге аллилуйи".
   Затем шествие, извиваясь, переходило из переулка в переулок, выбирая по преимуществу еще не застроенные улицы, поросшие травой, безлюдные проходы между домами, и делая много поворотов. Наконец оно остановилось. Это был глухой переулок. Никаких жилых строений, кроме двух-трех лачуг в самом начале его. Переулок пролегал между двумя стенами - низкой слева и высокой каменной стеной справа. Эта почерневшая от времени стена саксонской кладки с зубцами была укреплена железными "скорпионами" и прорезана узенькими отдушинами, закрытыми толстой решеткой. Ни одного окна; только кое-где отверстия, служившие некогда амбразурами для камнеметов и старинных пищалей. В самом низу стены виднелась маленькая калитка, похожая на дверцу мышеловки.
   Эта калитка с решетчатым оконцем была проделана в полукруглом углублении массивного свода и висела на узловатых прочных петлях; она была заперта на большой замок, снабжена тяжелым молотком, сплошь усеяна гвоздями и словно покрыта панцирем из металлических пластинок и блях: в ней было больше железа, чем дерева.
   В переулке - ни души. Ни лавок, ни прохожих. Но откуда-то поблизости доносился непрерывный шум, как будто рядом с переулком протекал бурный поток. Это был гул голосов и грохот экипажей. Возможно, что по другую сторону почерневшего здания проходила большая улица, вероятно главная улица Саутворка, упиравшаяся одним концом в Кентерберийскую дорогу, а другим - в Лондонский мост.
   На всем протяжении переулка случайный наблюдатель мог бы обнаружить, кроме конвоя, окружавшею Гуинплена, только одно человеческое лицо - смертельно бледный профиль Урсуса, который рискнул наполовину высунуться из тени, падавшей от стены. Он притаился в одном из коленчатых изгибов переулка, смотрел и боялся увидеть.
   Отряд выстроился перед калиткой.
   Гуинплен находился в центре, но теперь жезлоносец со своим железным жезлом стоял позади него. Судебный пристав поднял молоток и постучал три раза. Оконце открылось. Судебный пристав произнес:
   - По указу ее величества.
   Тяжелая дубовая, окованная железом дверь повернулась на петлях, открылся темный, холодный проем, напоминавший вход в пещеру. Страшный свод терялся во мраке.
   Урсус видел, как Гуинплен исчез под этим сводом.
  
  - 5. Ужасное место
  
   Жезлоносец вошел вслед за Гуинпленом. За жезлоносцем

Другие авторы
  • Засодимский Павел Владимирович
  • Крюков Федор Дмитриевич
  • Гладков А.
  • Писарев Александр Александрович
  • Бекетова Елизавета Григорьевна
  • Ишимова Александра Осиповна
  • Путята Николай Васильевич
  • Марриет Фредерик
  • Мей Лев Александрович
  • Прутков Козьма Петрович
  • Другие произведения
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Песня рабочего молота
  • Украинка Леся - Михаэль Крамер. Последняя драма Гергарта Гауптмана
  • Билибин Виктор Викторович - Рассказы
  • Сапожников Василий Васильевич - По русскому и монгольскому Алтаю
  • Белый Андрей - Луг зеленый
  • Огарев Николай Платонович - С того берега
  • Протопопов Михаил Алексеевич - Виссарион Белинский
  • Некрасов Николай Алексеевич - Драматический альбом для любителей театра. Книжки 1 и 2
  • Коржинская Ольга Михайловна - Месть царевны Чандры
  • Барбе_д-Оревильи Жюль Амеде - Барбе д'Оревильи: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 188 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа