Главная » Книги

Горький Максим - Жизнь Клима Самгина. Часть вторая, Страница 12

Горький Максим - Жизнь Клима Самгина. Часть вторая



е шею, запрокинул другой рукою голову ее и крепко, озлобленно поцеловал в губы. Она, задыхаясь, отшатнулась, взглянула на него, закусив губу, и на глазах ее как будто выступили слезы. Самгин вышел на улицу в настроении человека, которому удалась маленькая месть и который честно предупредил врага о том, что его ждет.
   Через несколько дней он снова пришел к Варваре, но не застал ее дома; в столовой сидели Гогины и Любаша.
   - Вот еще о ком забыли мы! - вскричала Любаша и быстрым говорком рассказала Климу: у Лютова будет вечеринка с музыкой, танцами, с участием литераторов, возможно, что приедет сама Ермолова.
   - Алина будет, вообще - замечательно! Желающие костюмируются, билеты не дешевле пяти рублей, а дороже - хоть до тысячи; сколько можешь продать?
   - В пользу кого или чего? - спросил он, соображая: под каким бы предлогом отказаться от продажи билетов? Гогина, записывая что-то на листе бумаги, ответила:
   - В пользу слепорожденных камчадалов. А брат ее, считая розовые бумажки, прибавил:
   - И на реставрацию стен Кремля.
   При этих людях Самгин не решился отказаться от неприятного поручения. Он взял пять билетов, решив, что заплатит за все, а на вечеринку не пойдет.
   Но - передумал и, через несколько дней, одетый алхимиком, стоял в знакомой прихожей Лютова у столика, за которым сидела, отбирая билеты, монахиня, лицо ее было прикрыто полумаской, но по неохотной улыбке тонких губ Самгин тотчас же узнал, кто это. У дверей в зал раскачивался Лютов в парчовом кафтане, в мурмолке и сафьяновых сапогах; держа в руке, точно зонтик, кривую саблю, он покрякивал, покашливал и, отвешивая гостям поклоны приказчика, говорил однообразно и озабоченно:
   - Милости прошу... Прошу пожаловать... Косые глаза его бегали быстрее и тревожней, чем всегда, цепкие взгляды как будто пытались сорвать маски с ряженых. Серое лицо потело, он стирал пот платком и встряхивал платок, точно стер им пыль. Самгин подумал, что гораздо более к лицу Лютова был бы костюм приказного дьяка и не сабля в руке, а чернильница у пояса.
   Отстранив его рассчитанно важным жестом, Самгин встал в дверях.
   - Парацельс? Агриппа, - а? - пробормотал в плечо ему Лютов, беспокойно и тихо. - Милости прошу... хэ-хэ!
   Путь Самгину преграждала группа гостей, среди ее - два знакомых адвоката, одетые как на суде, во фраках, перед ними - тощий мужик, в синей, пестрядинной рубахе, подпоясанный мочальной веревкой, в синих портках, на ногах - новенькие лапти, а на голове рыжеватый паричок; маленькое, мелкое лицо его оклеено комически растрепанной бородкой, и был он похож не на мужика, а на куплетиста из дешевого трактира. Клим знал его: это - Ермаков, замечательный анекдотист, искуснейший чтец рассказов Чехова, добрейший человек и богема.
   - Коркунов? - ворковал он. - Ну, что же Коркунов? Это - для гимназистов. Вот, я вам расскажу о нем... Дорогу чародею! - вскричал он, отскочив от Самгина.
   В зале было человек сорок, но тусклые зеркала в простенках размножали людей; казалось, что цыганки, маркизы, клоуны выскакивают, вывертываются из темных стен и в следующую минуту наполнят зал так тесно, что танцевать будет нельзя. В зеркале Самгин видел, что музыку делает в углу маленький черный человечек с взлохмаченной головой игрушечного чортика; он судорожно изгибался на стуле, хватал клавиши длинными пальцами, точно лапшу месил, музыку плохо слышно было сквозь топот и шарканье ног, смех, крики, говор зрителей; но был слышен тревожный звон хрустальных подвесок двух люстр.
   Среди танцующих глаза Самгина тотчас поймали Варвару. Она была вся в зеленом, украшена травами из лент, чулки ее сплошь в серебряных блестках, на распущенных волосах - венок из трав и желтых цветов; она - без маски, но искусно подгримирована: огромные, глубоко провалившиеся глаза, необыкновенно изогнутые брови, яркие губы, от этого лицо ее сделалось замученным, раздражающе и нечеловечески красивым. Ее удивительно легко кружил китаец, в синей кофте, толстенький, круглоголовый, с лицом кота; длинная коса его била Варвару по голой спине, по плечам, она смеялась. Чешуйчатые ноги ее почти не касались пола, тяжелые космы волос, переплетенных водорослями, оттягивали голову ее назад, мелкие, рыбьи зубы ее блестели голодно и жадно.
   - По-озвольте, - говорил широкоплечий матрос впереди Самгина, - юридическая наука наша в лице Петражицкого...
   Самгин коснулся его локтя магическим жезлом, - матрос обернулся и закричал, как знакомому:
   - Ага, фокусник! Пожалуйте...
   - Не фокусник - маг, - внушительно поправил кто-то.
   - Примите мое презрение, - мрачным голосом сказал Самгин.
   Цветным шариком каталась, подпрыгивала Любаша, одетая деревенской девицей, комически грубо раскрасив круглое лицо свое; она толкала людей, громко шмыгала носом и покрикивала:
   - Иде тут который мой миленок?
   Самгин шагал среди танцующих, мешая им, с упорством близорукого рассматривая ряженых, и сердился на себя за то, что выбрал неудобный костюм, в котором путаются ноги. Среди ряженых он узнал Гогина, одетого оперным Фаустом; клоун, которого он ведет под руку, вероятно, Татьяна. Длинный арлекин, зачем-то надевший рыжий парик и шляпу итальянского бандита, толкнул Самгина, схватил его за плечо и тихонько извинился:
   - Извините, предрассудок! Ведь вы - предрассудок, да?
   Самгин молча отстранил его. На подоконнике сидел, покуривая, большой человек в полумаске, с широкой, фальшивой бородой; на нем костюм средневекового цехового мастера, кожаный передник; это делало его очень заметным среди пестрых фигур. Когда кончили танцевать и китаец бережно усадил Варвару на стул, человек этот нагнулся к ней и, придерживая бороду, сказал:
   - С такими глазами вам, русалка, надо бы жить не в воде, а в огне, например - в аду.
   - Ад - в душе у меня, и я не русалка, а - дриада...
   По голосу Клим узнал в мастере Кутузова, нашел, что он похож на Ганса Сакса, и подумал:
   "Неистребим".
   Варвару тесно окружили ряженые; обмахивая лицо веером из листьев сабельника, она отвечала на шутки их как-то слишком громко, разглядывала пристально, беспокойно.
   "Меня ищет. И кричит для того, чтоб я слышал, где она", - сообразил Самгин без самодовольства, как о чем-то вполне естественном. Его смущало и раздражало ощущение отчужденности от всех этих наряженных людей, - ощущение, которое, никогда раньше не отягощая, только приятно подчеркивало сознание его своеобразия, независимости. Он попробовал объяснить раздражение свое неудачным костюмом, который обязывает его держаться с важностью индюка. Но Самгин уже знал: думая так, он хочет скрыть от себя, что его смущает Кутузов и что ему было бы очень неприятно, если б Кутузов узнал его. "Наверное - он нелегально в Москве..." Пианист снова загремел, китаец, взмахнув руками, точно падая, схватил Варвару, жестяный рыцарь подал руку толстой одалиске, но у него отстегнулся наколенник, и, пока он пристегивал его, одалиску увел полосатый клоун.
   - Чорт, - проворчал рыцарь, оторвал наколенник и, сунув его за зеркало, сказал Самгину: - Допотопный дом, вентиляции нет.
   Находя, что все это скучно, Самгин прошел в буфет; там, за длинным столом, нагруженным массой бутербродов и бутылок, действовали две дамы - пышная, густобровая испанка и толстощекая дама в сарафане, в кокошнике и в пенснэ, переносье у нее было широкое, неудобно для пенснэ; оно падало, и дама, сердито ловя его, внушала лысому лакею:
   - Пожалуйста, наблюдайте, чтоб сами они ничего не хватали.
   В углу возвышался, как идол, огромный, ярко начищенный самовар, фыркая паром; испанка, разливая чай по стаканам, говорила:
   - Нет, Пелагея Петровна, это - неверно, от желудей мясо горкнет, а от пивной барды делается рыхлым. Женщина в кокошнике сказала:
   - Барду надобно покрепче солить.
   Самгин взял бутылку белого вина, прошел к столику у окна; там, между стеною и шкафом, сидел, точно в ящике, Тагильский, хлопая себя по колену измятой картонной маской. Он был в синей куртке и в шлеме пожарного солдата и тяжелых сапогах, все это странно сочеталось с его фарфоровым лицом. Усмехаясь, он посмотрел на Самгина упрямым взглядом нетрезвого человека.
   - Весело, чародей?
   - Я слишком много знаю, для того чтоб веселиться, - ответил Клим, изменив голос и мрачно.
   - Я - тоже, - сказал Тагильский, кивнув головой; шлем съехал на уши ему и оттопырил их.
   Не первый раз Клим видел его пьяным, и очень хотелось понять: почему этот сдобный, благообразный человек пьет неумеренно.
   - Народники устроили? - спросил Тагильский. Пред ним, на столе, тоже стояла бутылка, но уже пустая.
   - Не знаю, - ответил Самгин, следя, как мимо двери стремительно мелькают цветисто одетые люди, а двойники их, скользнув по зеркалу, поглощаются серебряной пустотой. Подскакивая на коротеньких ножках, пронеслась Любаша в паре с Гансом Саксом, за нею китаец промчал Татьяну.
   - Веселятся, - бормотал Тагильский. - Переоделись и - весело. Но посмотрите, алхимик, сколько пьеро, клоунов и вообще - дураков? Что это значит?
   Самгин, не ответив, налил вина в его стакан. Количество ряженых возросло, толпа стала пестрее, веселей, и где-то близко около двери уже задорно кричал Лютов:
   - Ну-с, а вы как бы ответили Понтию Пилату? Христос не решился сказать: "Аз есмь истина", а вы - вы сказали бы?
   Явился писатель Никодим Иванович, тепло одетый в толстый, коричневый пиджак, обмотавший шею клетчатым кашне; покашливая в рукав, он ходил среди людей, каждому уступая дорогу и поэтому всех толкал. Обмахиваясь веером, вошла Варвара под руку с Татьяной; спросив чаю, она села почти рядом с Климом, вытянув чешуйчатые ноги под стол. Тагильский торопливо надел измятую маску с облупившимся носом, а Татьяна, кусая бутерброд, сказала:
   - Бесцеремонно играет этот виртуоз. Говорят, он - будущая знаменитость; он для этого уже и волосы отрастил.
   - Злая вы, Таня, - сказала Варвара, вздохнув.
   - Завистлива. Тут - семьдесят пять процентов будущих знаменитостей, а - я? Вот и злюсь.
   Гогина пристально посмотрела на Клима, потом на Тагильского, сморщилась, что-то вспоминая, потом, вполголоса, сказала Варваре:
   - Вы тоже имеете успех.
   - Вероятно, потому, что юбка коротка, - тихо ответила Варвара.
   В двери встала Любаша.
   - Прелестно, девушки, а? Пелагея Петровна, пожалуйте петь!
   Дама в кокошнике поплыла в зал, увлекая за собою и Любашу.
   - Тыква, - проводила ее Татьяна.
   Самгин подошел к двери в зал; там шипели, двигали стульями, водворяя тишину; пианист, точно обжигая пальцы о клавиши, выдергивал аккорды, а дама в сарафане, воинственно выгнув могучую грудь, высочайшим голосом и в тоне обиженного человека начала петь:
  

Я ли во поле не травушка была?

  
   Пела она, размахивая пенснэ на черном шнурке, точно пращой, и пела так, чтоб слушатели поняли: аккомпаниатор мешает ей. Татьяна, за спиной Самгина, вставляла в песню недобрые словечки, у нее, должно быть, был неистощимый запас таких словечек, и она разбрасывала их не жалея. В буфет вошли Лютов и Никодим Иванович, Лютов шагал, ступая на пальцы ног, сафьяновые сапоги его мягко скрипели, саблю он держал обеими руками, за эфес и за конец, поперек живота; писатель, прижимаясь плечом к нему, ворчал:
   - Он вот напечатал в "Курьере" слащавенький рассказец, и - с ним уже носятся, а через год у него - книжка, все ахают, не понимая, что это ему вредно...
   - Коньяку или водки? - спросил его Лютов, присматриваясь к барышням, и обратился к Самгину: - Во дни младости вашей, астролог, что пили?
   - Желчь, - сказал Клим.
   - Мрачно, - встряхнув головою, откликнулся Лютов, а Никодим Иванович упрямо говорил:
   - Он теперь в похвалах, как муха в патоке...
   - Выпейте с нами, мудрец, - приставал Лютов к Самгину. Клим отказался и шагнул в зал, встречу аплодисментам. Дама в кокошнике отказалась петь, на ее место встала другая, украинка, с незначительным лицом, вся в цветах, в лентах, а рядом с нею - Кутузов. Он снял полумаску, и Самгин подумал, что она и не нужна ему, фальшивая серая борода неузнаваемо старила его лицо. Толстый маркиз впереди Самгина сказал:
   - Феноменальный голос. Сельская учительница или что-то в этом роде. Знаменито поет.
   Отлично спели трио "Ночевала тучка золотая", затем Кутузов и учительница начали "Не искушай". Лицо Кутузова смягчилось, но пел он как-то слишком торжественно, и это не согласовалось с безнадежными словами поэта. Его партнерша пела артистически, с глубоким драматизмом, и Самгин видел, что она посматривает на Кутузова с досадой или с удивлением. В зале стало так тихо, что Клим слышал скрип корсета Варвары, стоявшей сзади его, обняв Гогину. Лютов, балансируя, держа саблю под мышкой, вытянув шею, двигался в зал, за ним шел писатель, дирижируя рукою с бутербродом в ней.
   Певцам неистово аплодировали. Подбежала Сомова, глаза у нее были влажные, лицо счастливое, она восторженно закричала, обращаясь к Варваре:
   - Ну - что? Голосок-то? Помнишь, я тебе говорила о нем...
   - Но он поет механически, - заметила Гогина.
   - Шш! - зашипел Лютов, передвинув саблю за спину, где она повисла, точно хвост. Он стиснул зубы, на лице его вздулись костяные желваки, пот блестел на виске, и левая нога вздрагивала под кафтаном. За ним стоял полосатый арлекин, детски положив подбородок на плечо Лютова, подняв руку выше головы, сжимая и разжимая пальцы.
   Кутузов спел "Уймитесь, волнения страсти", тогда Лютов бросился к нему и сквозь крики, сквозь плеск ладоней завизжал:
   - Позвольте! Извините... Голосище у вас - капитальнейший - да!
   Лютов задыхался от возбуждения, переступал с ноги на ногу, бородка его лезла в лицо Кутузова, он размахивал платком и кричал:
   - Но - так не поют! Так нельзя!
   Публика примолкла, заинтересованная истерическим наскоком боярина и добродушным удивлением бородатого мастерового.
   - Нельзя? - спросил он. - Почему нельзя?
   - Вы отрицаете смысл романсов, вы даже как будто иронизируете...
   - Бесстрастием хвастаетесь, - крикнула Любаша;
   Кутузов густо засмеялся.
   - Да - вы прямо скажите: плохо!
   - Позвольте мне объяснить, - требовательно попросил Никодим Иванович, и, когда Лютов, покосясь на него, замолчал, а Любаша, скорчив лицо гримаской, отскочила в сторону, писатель, покашляв в рукав пиджака, авторитетно заговорил:
   - Хорошо, но - не так. Вы поете о страдании, о волнениях страсти...
   - Ну, знаете, я до пряностей не охотник; мне мои щи и без перца вкусны, - сказал Кутузов, улыбаясь. - Я люблю музыку, а не слова, приделанные к ней...
   Лютов обернулся, крикнул в буфет:
   - Николай, - стол! Два стола... И, дернув перевязь сабли, плачевно попросил арлекина:
   - Да - сними ты с меня эту дуру! По этому возгласу Самгин узнал в арлекине Макарова.
   - Позвольте, - как это понять? - строго спрашивал писатель, в то время как публика, наседая на Кутузова, толкала его в буфет. - История создается страстями, страданиями...
   Лакей вдвинул в толпу стол, к нему - другой и, с ловкостью акробата подбросив к ним стулья, начал ставить на стол бутылки, стаканы; кто-то подбил ему руку, и одна бутылка, упав на стаканы, побила их.
   - Чорт! - закричал Лютов. - Если не умеешь...
   Но сейчас же опомнился, забормотал:
   - Ну, скорее, брат, скорее! Садитесь, господа, поговорим...
   Было жарко, душно. В зале гремел смех, там кто-то рассказывал армянские анекдоты, а рядом с Климом белокурый, кудрявый паж, размахивая беретом, говорил украинке:
   - Никто не может доказать мне, что борьба между людями - навсегда обязательна...
   Человек, одетый крестьянином, ведя под руку монахиню, проверявшую билеты, говорил в ухо ей:
   - Нет, материализмом наш народ не заразится... Самгин стоял в двери, глядя, как суетливо разливает
   Лютов вино по стаканам, сует стаканы в руки людей, расплескивая вино, и говорит Кутузову:
   - Вот - человек оделся рыцарем, - почему? Почему - именно рыцарем?
   Кутузов, со стаканом вина в руке, смеялся, закинув голову, выгнув кадык, и под его фальшивой бородой Клим видел настоящую. Кутузов сказал, должно быть, что-то очень раздражившее людей, на него кричали несколько человек сразу и громче всех - человек, одетый крестьянином.
   - Не новость! Нам еще пророки обещали: "И будет, яко персть от колесе, богатство нечестивых и яко прах летяй" - да-с!
   В зале снова гремел рояль, топали танцоры, дразнила зеленая русалка, мелькая в объятиях китайца. Рядом с Климом встала монахиня, прислонясь плечом к раме двери, сложив благочестиво руки на животе. Он заглянул в жуткие щелочки ее полумаски и сказал очень мрачно:
   - Я вас знаю.
   - Разве? - тихо и равнодушно спросила она.
   - Вас зовут Марья Ивановна, вы живете... Самгин назвал переулок, в котором эта женщина встретила его, когда он шел под конвоем сыщика и жандарма. Женщина выпустила из рукава кипарисовые четки н, быстро перебирая их тонкими пальцами красивой руки, спросила, улыбаясь насильственной улыбкой:
   - А еще что?
   - Я знаю о вас все.
   - Вот как? Тогда вы знаете обо мне больше, чем я, - ответила монахиня фразой, которую Самгин где-то читал.
   "Книжники", - подумал он, глядя, как монахиня пробирается к столам, где люди уже не кричали и раздавался голос Кутузова:
   - Восьмидесятые годы хорошо обнаружили, что интеллигенция, в массе своей, вовсе не революционна...
   - Неправда!
   - Верно! - сказал Тагильский, держа шлем в руке, точно слепой нищий чашку.
   Поправив на голове остроконечный колпак, пощупав маску, Самгин подвинулся ко столу. Кружево маски, смоченное вином и потом, прилипало к подбородку, мантия путалась в ногах. Раздраженный этим, он взял бутылку очень холодного пива и жадно выпил ее, стакан за стаканом, слушая, как спокойно и неохотно Кутузов говорит:
   - Теперь, когда марксизм лишил интеллигенцию чинов и званий, незаконно присвоенных ею...
   - Позвольте! - гневно крикнул кто-то.
   - Не мешайте!
   - Нет, позвольте! Я - по вопросу о законности...
   - Долой нигилистов! - рявкнул нетрезвый человек в голубом кафтане, белом парике и в охотничьих сапогах по колено.
   Сердитым ручейком и неуместно пробивался сквозь голоса негодующих звонкий голосок Любаши:
   - Думаете, что если вы дали пять рублей в пользу политических, так этим уже куплено вами место в истории...
   Из угла, из-за шкафа, вместе со скрежетом рыцарских доспехов, плыла басовитая речь Стратонова:
   - Р-реакции - законны; реакция - эпоха, когда укрепляются завоевания культуры...
   - Толстыми и Победоносцевыми, - крикнул кто-то. Говорили все сразу и так, как будто боялись внезапно онеметь. Пред Кутузовым публика теснилась, точно в зоологическом саду пред зверем, которого хочется раздразнить. Писатель, рассердясь, кричал:
   - Ваш "Манифест" - бездарнейший фельетон!
   А он говорил в темя писателя:
   - На борьбу народовольцев против самодержавия так называемое общество смотрело, как на любительский спектакль...
   Пред Самгиным встал Тагильский. С размаха надев на голову медный шлем, он сжал кулаки и начал искать ими карманов в куртке; нашел, спрятал кулаки и приподнял плечи; розовая шея его потемнела, звучно чмокнув, он забормотал что-то, но его заглушил хохот Кутузова и еще двух-трех людей. Потом Кутузов сказал:
   - Ну, господа, довольно высиживать болтунов! Веселиться, так - веселиться...
   Самгина сильно толкнули; это китаец, выкатив глаза, облизывая губы, пробивался к буфету. Самгин пошел за ним, посмотрел, как торопливо, жадно китаец выпил стакан остывшего чая и, бросив на блюдо бутербродов грязную рублевую бумажку, снова побежал в залу. Успокоившийся писатель, наливая пиво в стакан, внушал человеку в голубом кафтане:
   - Особенно вредна, Гославский, копченая колбаса, как, впрочем, и всякие копченья...
   Самгин выпил рюмку коньяка, подождал, пока прошло ощущение ожога во рту, и выпил еще. Давно уже он не испытывал столь острого раздражения против людей, давно не чувствовал себя так одиноким. К этому чувству присоединялась тоскливая зависть, - как хорошо было бы обладать грубой дерзостью Кутузова, говорить в лицо людей то, что думаешь о них. Сказать бы им:
   "Идиоты! Чего вы хотите? Чтоб народ всосал вас в себя, как болото всасывает телят? Чтоб рабочие спасли вас от этой пустой, словесной жизни?"
   Ах, многое можно бы сказать этим книжникам, церковникам.
   "И - придет мой час, скажу!"
   Он пошел в залу, толкнув плечом монахиню, видел, что она отмахнулась от него четками, но не извинился. Пианист отчаянно барабанил русскую; в плотном, пестром кольце людей, хлопавших ладонями в такт музыке, дробно топали две пары ног, плясали китаец и грузин.
   - Я т-тебя усовершенствую! - покрикивал китаец, удивительно легко отскакивая от пола.
   Заломив руки, покачивая бедрами, Варвара пошла встречу китайца. Она вспотела, грим на лице ее растаял, лицо было неузнаваемо соблазнительно. Она так бесстыдно извивалась пред китайцем, прыгавшим вокруг нее вприсядку, с такой вызывающей улыбкой смотрела в толстое лицо, что Самгин возмутился и почувствовал: от возмущения он еще более пьянеет.
   Чешуйчатые ноги Варвары, вздрагивая в буйных судорогах, обнажались выше колен, видно кружево панталон.
   Клим Самгин крепко закрыл глаза, сжал зубы и вспомнил свое желание взять эту девицу унизительно для нее, взять и отплатить ей за свою неудачную связь с Лидией, и вообще - за все.
   "Сейчас она, конечно, не помнит обо мне... не помнит!"
   Плясать кончили, публика неистово кричала, аплодировала, китаец, взяв русалку под руку, вел ее в буфет, где тоже орали, как на базаре, китаец заглядывал в лицо Варвары, шептал ей что-то, лицо его нелепо расширялось, таяло, улыбался он так, что уши передвинулись к затылку. Самгин отошел в угол, сел там и, сняв маску, спрятал ее в карман.
   - Хор! Хор! - кричал рыженький клоун, вскочив на стул, размахивая руками, его тотчас окружило десятка два людей, все подняли головы.
   - Раз, два, три! - скомандовал он, подпрыгивая, протянув руки над головами, и вразброд, неладно, люди запели:
  
   Из страны, страны далекой,
   С Волги-матушки широкой,
   Ради славного труда...
  
   - "Собралися мы сюда", - преждевременно зарычал пьяный, в белом парике.
  
   Ради вольности веселой...
  
   - "Собралися мы сюда", - повторил пьяный и закричал:
   - Почему - с Волги? Я - из Тамбова! И, когда запели следующий куплет, он третий раз провыл, но уже тенором, закатив глаза:
   - "Со-обралися мы сюда-а..."
   Кроме этих слов, он ничего не помнил, но зато эти слова помнил слишком хорошо и, тыкая красным кулаком в сторону дирижера, как бы желая ударить его по животу, свирепея все более, наливаясь кровью, выкатывая глаза, орал на разные голоса:
   - "Со-обралися м-мы..."
   Кричал он до поры, пока хористы не догадались, что им не заглушить его, тогда они вдруг перестали петь, быстро разошлись, а этот солист, бессильно опустив руки, протянул, но уже тоненьким голоском:
   - Со-о-о...
   Оглянулся и обиженно спросил:
   - Почему?
   Самгину очень понравилось, что этот человек помешал петь надоевшую, неумную песню. Клим, качаясь на стуле, смеялся. Пьяный шагнул к нему, остановился, присмотрелся и тоже начал смеяться, говоря:
   - Чорт знает что, а? Чорт знает...
   Он взял Самгина за ворот, поднял его и сказал:
   - Слушай, дядя, чучело, идем, выпьем, милый! Ты - один, я - один, два! Дорого у них все, ну - ничего! Революция стоит денег - ничего! Со-обралися м-мы... - проревел он в ухо Клима и, обняв, поцеловал его в плечо:
   - Люблю эдаких!
   Самгин выпил с ним чего-то крепкого, подошел Тагильский, пьяный бросился на него:
   - Яша! Я тебя искал, искал... В зале вдруг стало тихо и зазвучал рыдающий голос Лютова:
   - Вот - наша звезда... богиня... Венера - ура-а! В дверях буфетной встала Алина, платье на ней было так ослепительно белое, что Самгин мигнул; у пояса - цветы, гирлянда их спускалась по бедру до подола, на голове - тоже цветы, в руках блестел веер, и вся она блестела, точно огромная рыба. Стало тихо, все примолкли, осторожно отодвигаясь от нее. Лютов вертелся, хватал стулья и бормотал:
   - Шампанского, Егор! Костя, - где ты? Костя! Казалось, что он тает, сокращается и сейчас исчезнет, как тень. Алина, склонясь к Любаше, тихо говорила ей что-то и смеялась. Подскочила Варвара, дергая за руки Татьяну Гогину, рядом с Климом очутился Кутузов и сказал, вздохнув:
   - Вот это - да!
   Сквозь хмель Клим подумал, что при Алине стало как-то благочестиво и что это очень смешно. Он захотел показать, что эта женщина, ошеломившая всех своей красотой, - ничто для него. Усмехаясь, он пошел к ней, чтоб сказать что-то очень фамильярное, от чего она должна будет смутиться, но она воскликнула:
   - Боже, это - Клим! И пьян так, что даже позеленел!.. Но костюм идет к тебе. Ты - пьешь? Вот не ожидала!
   - Да, пью! - сказал Самгин. - Я тут. У него было очень много слов, которые он хотел сказать, но все это были тяжелые слова, язык не поднимал их, и Самгин говорил:
   - Пью. Один. Это мой "Манифест". Ты читала? Нет. Я тоже.
   Потом он стоял у стола, и Варвара тихо спрашивала его:
   - Вам плохо?
   - Плохо, - согласился он. - Вы пляшете плохо. Неприлично.
   - Хотите ершика? - слышал он. Выпив лимонада с коньяком, Самгин почувствовал себя несколько освеженным и спросил, нахмурясь:
   - Китаец, это - кто?
   И, когда Варвара назвала фамилию редактора бойкой газеты, ему стало грустно.
   - Еврей, - сказал он, качая головой, - еврей! И с этого момента уже не помнил ничего. Проснулся он в комнате, которую не узнал, но большая фотография дяди Хрисанфа подсказала ему, где он. Сквозь занавески окна в сумрак проникали солнечные лучи необыкновенного цвета, верхние стекла показывали кусок неба, это заставило Самгина вспомнить комнатенку в жандармском управлении.
   Прошло несколько минут, две или двадцать, трудно было различить. За дверью послышался шорох, звякнула чайная ложка о стекло.
   - Да, неси! - прошептал кто-то, дверь отворилась, и Самгин почувствовал, что у кровати стоит Варвара.
   - Вы спите?
   - Нет, не сплю, но мне совестно, - сказал он, открыв глаза.
   Он не думал сказать это и удивился, что слова сказались мальчишески виновато, тогда как следовало бы вести себя развязно; ведь ничего особенного не случилось, и не по своей воле попал он в эту комнату.
   Но Варвара, должно быть, не расслышав его слов, ласково и весело говорила:
   - Какой вы смешной, пьяненький! Такой трогательный. Ничего, что я вас привезла к себе? Мне неудобно было ехать к вам с вами в четыре часа утра. Вы спали почти двенадцать часов. Вы не вставайте! Я сейчас принесу вам кофе...
   Самгин сел, помотал головой, надел очки, но тотчас же снял их.
   "Сейчас все это и произойдет", - подумал он не совсем уверенно, а как бы спрашивая себя. Анфимьевна отворила дверь. Варвара внесла поднос, шла она закусив губу, глядя на синий огонь спиртовки под кофейником. Когда она подавала чашку, Клим заметил, что рука ее дрожит, а грудь дышит неровно.
   Лицо бледное, с густыми тенями вокруг глаз. Она смотрит, беспокойно мигая, и, взглянув в лицо его, тотчас отводит глаза в сторону.
   - А Любаша еще не пришла, - рассказывала она. - Там ведь после того, как вы себя почувствовали плохо, ад кромешный был. Этот баритон - о, какой удивительный голос! - он оказался веселым человеком, и втроем с Гогиным, с Алиной они бог знает что делали! Еще? - спросила она, когда Клим, выпив, протянул ей чашку, - но чашка соскользнула с блюдца и, упав на пол, раскололась на мелкие куски.
   - Ой, - тихонько вскричала Варвара, а Самгин, улыбаясь, сказал:
   - Хорошая примета.
   Он сбросил с себя одеяло, спустил ноги с постели и, прежде чем девушка успела отшатнуться, крепко обнял ее.
   - Не надо... Не смейте, - шептала она, вырываясь, - Ведь вы не любите...
   И вдруг, обняв его за шею, она почти крикнула:
   - Пожалей, о, пожалей меня, пощади!
   Клим честно молчал, опрокидывая ее.
   Через месяц Клим Самгин мог думать, что театральные слова эти были заключительными словами роли, которая надоела Варваре и от которой она отказалась, чтоб играть новую роль - чуткой подруги, образцовой жены. Не впервые наблюдал он, как неузнаваемо меняются люди, эту ловкую их игру он считал нечестной, и Варвара, утверждая его недоверие к людям, усиливала презрение к ним. Себя он видел не способным притворяться и фальшивить, но не мог не испытывать зависти к уменью людей казаться такими, как они хотят.
   Варвара прежде всего удивила его тем, что она оказалась девушкой, чего он не ожидал да и не хотел. А все-таки это значило, что она берегла себя для него, и это было приятно ему. Затем он очень обрадовался, когда Варвара сказала, что она не хочет ребенка и вообще ничем не хочет стеснять его; она сказала это очень просто и решительно. Она показывала себя совершенно довольной тем, что стала женщиной, она, видимо, даже гордилась новой ролью, - это можно было заключить по тому, как покровительственно и снисходительно начала она относиться к Любаше и Татьяне. Несколько подозрительна была быстрота, с которой она отказалась от наигранных жестов, театральных поз и привычки к патетическим возгласам. Она даже ходить стала более плавно, свободно, и каблуки ее уже не стучали так вызывающе, как раньше. Всего более удивляло Клима чувство меры, которое она обнаруживала в отношении к нему; она даже в ласках не теряла это чувство, хотя и не была скупа на ласки. Тело у нее было красивое, ловкое, но Клим находил, что кожа ног ее груба, шершава, и ждал удобного случая сказать ей это. Наслаждалась она молча и лишь однажды, лежа на коленях Самгина, прошептала, закрыв глаза:
   - Я, конечно, пыталась вообразить, как это чувствуется. Но тут действительность выше воображаемого.
   "Не богато у тебя воображение", - подумал Клим.
   Подсчитав все маленькие достоинства Варвары, он не внес в свое отношение к ней ничего нового, но чувство недоверия заставило его присматриваться к ней более внимательно, и скоро он убедился, что это испытующее внимание она оценивает как любовь. Авторитетным тоном, небрежно, как раньше, он говорил ей маленькие дерзости, бесцеремонно высмеивая ее вкусы, симпатии, мнения; он даже пробовал ласкать ее в моменты, когда она не хотела этого или когда это было физиологически неудобно ей. Но и в этих случаях Варвара покорно подчинялась его выдумкам, нередко унизительным для нее, а он, испытывая после этого пренебрежение к ней, думал:
   "Вот как надобно жить с ними".
   Изредка он замечал, что в зеленоватых глазах ее светится печаль и недоумевающее ожидание. Он догадывался: это она ждет слова, которое еще не сказано им, но он, по совести, не мог сказать это слово и счел нужным предупредить ее:
   - Я не играю словом - любовь.
   В общем все шло не плохо, даже интересно, и уже раза два-три являлся любопытный вопрос: где предел покорности Варвары?
   "Вероятно, скоро спросит, обвенчаюсь ли я с нею. Интересно, что подумает Лидия об этом?"
   Вспоминать о Лидии он запрещал себе, воспоминания о ней раздражали его. Как-то, в ласковый час, он почувствовал желание подробно рассказать Варваре свой роман; он испугался, поняв, что этот рассказ может унизить его в ее глазах, затем рассердился на себя и заодно на Варвару.
   - А ты совершенно забыла о Маракуеве, - сказал он ей, усмехаясь.
   К его изумлению, глаза Варвары вдруг наполнились слезами, и она почему-то шопотом спросила:
   - Ты - упрекаешь, ты? Но ведь из-за тебя же... Она бросилась на грудь ему, обняла и возмущенно говорила:
   - Зачем ты сказал? Не будь жестоким, родной мой! Самгин посадил ее на колени себе, тихонько посмеиваясь. Он был уверен, что Варвара немножко играет, ведь ничего обидного он ей не сказал, и нет причин для этих слез, вздохов, для пылких ласк.
   "Она ласкается об меня", - подумал он и с тех минут так и определял ее ласки.
   - Хорошо - приятно глядеть на вас, - говорила Анфимьевна, туго улыбаясь, сложив руки на животе. - Нехорошо только, что на разных квартирах живете, и дорого это, да и не закон будто! Переехали бы вы, Клим Иванович, в Любашину комнату.
   Варвара молчала, но по глазам ее Самгин видел, что она была бы счастлива, если б он сделал это. И, заставив ее раза два повторить предложение Анфимьевны, Клим поселился в комнате Лидии и Любаши, оклеенной для него новыми обоями, уютно обставленной старинной мебелью дяди Хрисанфа.
   Любашу все-таки выслали из Москвы. Уезжая, она возложила часть своей работы по "Красному Кресту" на Варвару. Самгину это не очень понравилось, но он не возразил, он хотел знать все, что делается в Москве. Затем Любаша нашла нужным познакомить Варвару с Марьей Ивановной Никоновой, предупредив Клима:
   - Это очень милый, скромный человек.
   Против этого знакомства Клим ничего не имел, хотя был убежден, что скромный человек, наверное, живет по чужому паспорту. Он оказался старой знакомой Лютова. Самгин увидел Никонову человеком типа Тани Куликовой, одним из тех людей, которые механически делают какое-нибудь маленькое дело, делают потому, что бездарны, слабовольны и не могут свернуть с тропинки, куда их толкнули сильные люди или неудачно сложившиеся обстоятельства. То, что рассказала о Никоновой Любаша, утвердило оценку Самгина: Никонова - действительно Никонова, дочь крупного помещика, от семьи откололась еще в юности, несколько месяцев сидела в тюрьме, а теперь, уже более трех лет, служит конторщицей в издательстве дешевых книг для народа. Самгин решил, что это так и есть: именно вот такие люди, с незаметными лицами, скромненькие, и должны работать в издательстве для народа.
   В темном, гладком платье она казалась вдовою, недавно потерявшей мужа и еще подавленной горем. Черты ее лица правильны, и оно было бы, пожалуй, миловидно, не будь таким натянутым и неподвижным. Она - ниже среднего роста, но когда сидит, то кажется выше. Покатые плечи, невысокая грудь, красиво очерченные бедра, стройные ноги в черных чулках и очень узкие ступни. Ее насильственные улыбки, краткие ответы не возбуждали желания беседовать с нею. И затем было в ней что-то напомнившее Самгину Мишу Зуева, скорбного человечка, который, бывало, посещал субботы дяди Хрисанфа и рассказывал об арестах. Но все-таки было в ней что-то раздражавшее любопытство Клима.
   - Расскажи, - что такое она? - попросил он Сомову.
   - Хороший человек.
   - А - подробнее?
   - Очень хороший человек.
   - Тебе нечего сказать?
   Сомова, уезжая, была сердито настроена, она заклохтала, как раздраженная курица:
   - Надоели мне твои расспросы! Ты расспрашиваешь всегда, точно репортер для некрологов.
   Варвара осторожно посмеялась и осторожно заметила:
   - По-моему - это человек несчастный по ремеслу. Вопросительный взгляд Самгина заставил ее объяснить:
   - Мне кажется - есть люди, для которых... которые почувствовали себя чем-то только тогда, когда испытали несчастие, и с той поры держатся за него, как за свое отличие от других.
   - Неплохо сказано, - одобрил Самгин и благосклонно улыбнулся; он уже находил, что Варвара, сойдясь с ним, быстро умнеет. Вот она перестала собирать портреты знаменитостей.
   - Что это? Надоели герои? - спросил он.
   - Их стало так много, - сказала Варвара. - Это - странно, мальчики отрицают героизм, а сами усиленно геройствуют. Их - бьют, а они восхваляют "Нагаечку".
   "Да, она умнеет," - еще раз подумал Самгин и приласкав ее. Сознание своего превосходства над людями иногда возвышалось у Клима до желания быть великодушным с ними. В такие минуты он стал говорить с Никоновой ласково, даже пытался вызвать ее на откровенность; хотя это желание разбудила в нем Варвара, она стала относиться к новой знакомой очень приветливо, но как бы испытующе. На вопрос Клима "почему?" - она ответила:
   - Интересно! Есть в ней что-то темненькое, бережно хранимое только для себя. Искорки в глазах есть.
   Да, искорки были, Самгин обнаружил их, заговорив с Никоновой о своих встречах с нею.
   - А ведь мы давно знакомы, - сказал он. Никонова взглянула на него молча и вопросительно; белки глаз ее были сероватые, как будто чуть-чуть припудрены пеплом, и это несколько обесцвечивало голубой блеск зрачков.
   - Не помните?
   Он перечислил: первая встреча - на дачах, куда она приезжала сообщить Лютову об арестах "народоправцев".
   - Ах, да, - сказала она, кивнув головою. - Я тогда была еще совсем девчонкой. Вскоре меня тоже арестовали.
   Клим напомнил ей обед у Лютова в день приезда царя, ресторан, где она читала письмо.
   - Я не заметила вас, - сказала она безразличным тоном, взяв книгу и перелистывая ее.
   Самгин подумал, что это не очень вежливо с ее стороны.
   - Вы несколько раз не замечали меня, это, вероятно, из конспиративных соображений?
   Взглянув на него через книгу, она улыбнулась неохотно, как всегда.
   - Но вы ведь узнали меня, когда я шел с жандармом, - помните?
   В эту минуту он заметил, что глаза ее, потемнев, как будто вздрогнули, стали шире и в зрачках остро блеснули голубые огоньки.
   - Позвольте, - воскликнула она, оживленно и похорошев, - это. было - где?
   Клим назвал переулок и, усмехаясь, напомнил:
   - Было часа четыре утра, и вас провожал мужчина...
   - Нет! - сказала она, тоже улыбаясь, прикрыв нижнюю часть лица книгой так, что Самгин видел только глаза ее, очень блестевшие. Сидела она в такой напряженной позе, как будто уже решила встать.
   - Ну, как же - нет? Я слышал...
   

Другие авторы
  • Каратыгин Вячеслав Гаврилович
  • Гнедич Петр Петрович
  • Дьяконов Михаил Александрович
  • Радлова Анна Дмитриевна
  • Страхов Николай Иванович
  • Сенковский Осип Иванович
  • Лесевич Владимир Викторович
  • Никитенко Александр Васильевич
  • Некрасов Николай Алексеевич
  • Ленский Дмитрий Тимофеевич
  • Другие произведения
  • Ковалевский Павел Михайлович - Стихотворения
  • Соловьев Сергей Михайлович - Исторические поминки по историке
  • Гнедич Николай Иванович - В. В. Афанасьев ...С таинственных вершин...
  • Байрон Джордж Гордон - Мрак
  • Полежаев Александр Иванович - Бельчиков Н. Полежаев
  • Карамзин Николай Михайлович - Н. М. Карамзин. Биографическая справка
  • Муравьев Михаил Никитич - Оскольд
  • Бунин Иван Алексеевич - Письмо к А. П. Ладинскому
  • Богданович Ангел Иванович - В мире отверженных г. Мельшина
  • Соймонов Федор Иванович - Из записок Ф.И. Соймонова
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 256 | Комментарии: 4 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа