Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Петр I, Страница 6

Толстой Алексей Николаевич - Петр I



align="justify">  - От своих кукуйских еретиков не знаем куда деваться. А ты чужих на шею накачиваешь... Конец православию!..
  - Едва англичан сбыли при покойном государе, - крикнул думный дворянин Боборыкин, - а ныне под француза нам идти?.. Не бывать тому.
  Другой, Зиновьев, проговорил с яростью:
  - Нам на том крепко стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху вконец сломить... А не на том, чтоб им давать промыслы да торговлю... Чтоб их во смирение привести... Мы есть третий Рим...
  - Истинно, истинно, - зашумели бояре.
  Василий Васильевич оглядывался, от гнева глаза посветлели, дрожали ноздри...
  - Не менее вашего о государстве болею... (Он повысил голос.) Грудь... (Он ударил перстнями по кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, когда узнал, как французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукого и Мышецкого... Поехали просить денег с пустыми руками, - честь и потеряли на том... (Многие бояре густо засопели.) А поехали бы с выгодой французскому королю, - три миллиона ливров давно бы лежали в приказе Большого дворца. Иезуиты клялись на евангелии: лишь бы великие государи согласились на их прожект, и Дума приговорила, - а уж они головой ручаются за три миллиона ливров, кои получим еще до весны.
  - Что ж, бояре, подумайте о сем, - сказала Софья, - дело великое.
  Легко сказать - подумать о таком деле... Действительно было время, после великой смуты, - когда иноземцы коршунами кинулись на Россию, захватили промыслы и торговлю, сбили цены на все. Помещикам едва не даром приходилось отдавать лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей носить испанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить в каретах, сидеть на итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! - сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, с великими трудами построили корабль "Орел", - да на этом и замерло дело, людей, способных к мореходству, не оказалось. Да и денег было мало. Да и хлопотно. "Орел" сгнил, стоя на Волге у Нижнего Новгорода. И опять лезут иноземцы, норовят по локоть засунуться в русский карман... Что тут придумать? Пятьсот тысяч рублей на войну с ханом выложи, - Голицын без денег не уедет... Ишь, ловко поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая...
  Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:
  - Наложить бы еще какую подать на посады и слободы... Ну, хошь бы на соль...
  Князь Волконский, острый умом старец, ответствовал:
  - На лапти еще налогу нет...
  - Истинно, истинно, - зашумели бояре, - мужики по двенадцати пар лаптей в год изнашивают, наложить по две деньги дани на пару лаптей, - вот и побьем хана.
  Легко стало боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, иные вертели пальцами, отдувались. Иные от облегчения пускали злого духа в шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он не сдавался, - нарушив чин, вскочил, застучал тростью.
  - Безумцы! Нищие - бросаете в грязь сокровище! Голодные - отталкиваете руку, протянувшую хлеб... Да что же, господь помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, - а есть такие, что и уезда нашего не стоят, - жиреет торговля, народы богатеют, все ищут выгоды своей... Лишь мы одни дремлем непробудно... Как в чуму - розно бежит народ, - отчаянно... Леса полны разбойников... И те уходят куда глаза глядят... Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, турок - владей...
  Слезы чрезмерной досады брызнули из синих глаз Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями в подлокотники, перегнулась с трона, - у самой дрожали щеки.
  - Французов допускать незачем, - густо проговорил боярин князь Федор Юрьевич Ромодановский. Софья впилась в него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, чтобы сползти к краю лавки, встал: коротконогий, с широкой спиной, с маленькой приглаженной головой, ушедшей в плечи. Холодно было смотреть в раскосые темные глаза его. Бороду недавно обрил, усы были закручены, крючковатый нос висел над толстыми губами. - Французских купцов нам не надо - последнюю рубашку снимут... Так... Вот недавно был в Преображенском у государя... Потеха, баловство... Верно... Но и потеха бывает разумная... Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, - дело знают... Два полка - Семеновский, Преображенский - не нашим чета стрельцам. Купцов иноземных нам не надо, а без иноземцев не обойтись... Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное... Мельницы ставить под лесопилки, как на Кукуе. Заводить флот - вот что надо. А что приговорим мы сегодня налог на лапти... А, да ну вас, - приговаривайте, мне все одно...
  Он, будто рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел на лавку... В этот день боярская Дума окончательно ничего не приговорила...
  7
  В морозный вечер много гостей собралось в аустерии. Дурень слуга все подбрасывал березовые дрова в очаг. "О, и жарко же у тебя, Монс!" - гости играли в зернь и карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил ватный жилет и остался в одной фуфайке. Шея его была сизая. "Эй, Иоганн, ты бы вышел постоять на морозе, у тебя много крови". Монс рассеянно улыбнулся, сам не понимая, что с ним. Шум голосов доносился будто издалека, на глаза навертывались слезы. Подхватил было десять кружек с пивом, - не смог их поднять, расплескал. Истома ползла по телу. Он толкнул дверь, вышел на мороз и прислонился к столбику под навесом. Высоко стоял ледяной месяц в трех радужных огромных кругах. Воздух - полон морозных переливающихся игол... Снег - на земле, на кустах и крышах. Чужая земля, чужое небо, смерть на всем. Он часто задышал... Что-то с невероятной быстротой близилось к нему... Ах, только бы еще раз взглянуть на родную Тюрингию, - где уютный городок в долине меж гор над озером!.. Слезы потекли по его щекам. Режущая боль схватила сердце... Он нащупал дверь, с трудом открыл, и свет свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, и он упал...
  Так умер Иоганн Монс. Горем и удивлением надолго поразила его смерть всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей и три заведения - аустерия, мельница и ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, слава богу, удалось выдать замуж за достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Анна и двое маленьких - Филимон и Виллим. Как часто бывает, дела после смерти главы дома оказались не так уж хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось отдать за долги мельницу и ювелирную лавку. В это горестное время много помог Лефорт деньгами и хлопотами. Дом с аустерией остался за вдовой, где Матильда и Анхен день и ночь теперь проливали горькие слезы.
  8
  - Маменька, звали?
  - Сядь, ангел Петенька...
  Петр ткнулся на табурет, с досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя против него, ласково усмехалась. Ох, и грязен, платье порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики - вихрами. Под веками - тень, глаза беспокойные...
  - Петруша, ангел мой, не гневайся - выслушай...
  - Слушаю, маменька...
  - Женить тебя хочу...
  Стремительно Петр вскочил, размахивая руками, забегал от озаренных ликов святителей до двери вкривь и вкось по спальне. Сел. Дернул головой... Большие ступни повернулись носками внутрь.
  - На ком?
  - Присмотрена, облюбована уже такая лапушка, - голубь белый...
  Наталья Кирилловна склонилась над сыном, проведя по волосам, - хотела заглянуть в глаза. У него густо залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, опять вскочил:
  - Да некогда мне, маменька... Право, дело есть... Ну надо, - так жените... Не до того мне...
  Задев плечом за косяк, сутуловатый, худой, вышел и побежал, как бешеный, по переходам, вдалеке хлопнул дверью.

    Глава четвертая

  1
  Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез по санному пути в Преображенское воз мороженой птицы, муки, гороху и бочку капусты. Это был столовый оброк Василию Волкову, - домоправитель собрал его с деревеньки и, чтобы добро не гнило, приказал везти господину на место службы, где у Волкова, как у стольника, во дворце имелась своя каморка с чуланом. Въехав во двор, Ивашка Бровкин испугался и снял шапку. Множество богатых саней и возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались на утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими и волчьими хвостами, балуясь, били чистый снег, зло визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.
  По открытой лестнице всходили и сбегали золотокафтанные стольники и офицеры в иноземных кафтанах с красными отворотами, с бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал и своего господина, - на царских харчах Василий Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась за шелковый кушак.
  "Эх, задержат меня, не в добрый час приехал!" - подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, строго желтыми глазами посмотрела на Ивашку, зарычала... Он умильно распустил все морщины: "Собаченька, батюшка, что ты, что ты..." Отошла, сволочь сытая, не укусила, слава богу. Прошел мимо плечистый конюх.
  - Ты что, бродяга, - кормить здесь расположился?..
  Но тут конюха окликнули, слава богу, а то бы целым Ивашке не выпутаться... Сено он убрал, лошадь опять взнуздал. В это время малиново на дворцовой вышке ударили в колокола. Засуетились холопы, - одни повскакали верхами на выносных коней, другие прыгнули на запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи... На лестнице на каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки с иконами, юноши с пустыми блюдами, - дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны и шубы загорелись на снегу под осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре... Среди них - женщина во многих шубах, одна дороже другой... Под рогастой кикой брови ее густо набелены - белые, веки - сизые - расписаны до висков, щеки кругло, клюквенно нарумянены... Лицо как блин... В руке - ветка рябины. Красивая, веселая, видно - хмельная... Ее вели с крыльца под руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:
  - Сваха, гляди-ка, - мамыньки.
  - Сенник приезжала убирать...
  - Постель стелить молодым...
  Гикнули конюха, воздух запел от бубенцов, завизжали полозья, посыпался иней с берез, - поезд потянулся через равнину к сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его сурово окликнули:
  - Очнись, разиня...
  Перед ним стоял Василий Волков. Как и подобает господину, - брови гневно сдвинуты, глаза строгие, пронизывающие...
  - Чего привез?
  Ивашка поклонился в снег и, вынув из-за пазухи письмо от управителя, подал. Василий Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: "Милостивый господин пресветлый государь, посылаем тебе столовый для твоей милости запас. Прости для бога, что против прежнего года недобрано: гусей битых менее, а индюков и вовсе нет... Народишко в твоей милости деревеньке совсем оскудел, пять душ в бегах ныне, уж и не знаем, как перед тобой отвечать... А иные сами едва с голоду живы, хлеба чуть до покрова хватило, едят лебеду. По сей причине недобор приключился".
  Василий Волков кинулся к телеге: "Покажи!" - Ивашка расшпилил воз, трясясь от страха... Гуси тощие, куры синие, мука в комках.
  - Ты чего привез? Ты чего мне привез, пес паршивый! - неистово закричал Волков. - Воруете! Заворовались! - Дернул из воза кнут и начал стегать Ивашку. Тот стоял без шапки, не уклонялся, только моргал. Хитрый был мужик, - понял: пронесло беду, пускай постегает, через полушубок не больно...
  Кнут переломился в черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку за волосы. В это время от дворца быстро подбегали двое в военных кафтанах. Ивашка подумал: "На подмогу ему, ну - пропал..." Передний, - что пониже ростом, - вдруг налетел на Волкова, ударил его в бок... Господин едва не упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, что повыше, - синеглазый, с длинным лицом, громко засмеялся... И все трое начали спорить, лаяться... Ивашка испугался не на шутку, опять стал на колени... Волков шумел:
  - Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу бить их без пощады... Мне царь - не указка...
  Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:
  - Постой, постой, - повтори-ка... Тебе царь - не указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?
  - Постой, Александр Данилыч... - Гнев сразу слетел с Васьки Волкова. - В беспамятстве я проговорил слова, ей-ей в беспамятстве... Ведь мой же холоп меня же чуть не до смерти...
  - Пойдем к Петру Алексеевичу, там разберемся...
  Алексашка зашагал к дворцу, Волков - за ним, - на полпути стал хватать за рукав. Третий не пошел за ними, остался около воза и тихо сказал Ивашке:
  - Батя, ведь это я... Не узнал? Я - Алеша...
  Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит чистый юноша, в дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные волосы до плеч, на боку - палаш. Все может быть и Алеша... Что тут будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:
  - Конечно, как нам не признать... Дело отецкое...
  - Здравствуй, батя.
  - Здравствуй, честной отрок...
  - Что дома-то у нас?
  - Слава богу.
  - Живете-то как?
  - Слава богу...
  - Батя, не узнаешь ты меня...
  - Все может быть...
  Ивашка, видя, что битья и страданья больше не будет, надел шапку, подобрал сломанный кнут, сердито начал зашпиливать раскрытый воз. Отрок не уходил, не отвязывался. А может, и в самом деле это пропавший Алешка? Да что из того, - высоко, значит, птица поднялась. С большого ли ума признавать-то его - приличнее не признавать... Все же глаз у Ивашки хитро стал щуриться.
  - Отсюда бы мне в Москву надо, старуха велела соли купить, да денег ни полушки... Алтын бы пять али копеек восемь дали бы, за нами не пропадет, люди свои, отдадим...
  - Батя, родной...
  Алешка выхватил из кармана горсть, да не медных, - серебра: рубля с три али более. Ивашка обомлел. И когда принял в заскорузлую, как ковш, руку эти деньги, - затрясся, и колени сами подогнулись - кланяться... Алеша махнул ручкой, убежал... "Ах, сынок, ах, сынок", - тихо причитывал Ивашка. Сощуренные глаза его быстро посматривали, - не видал ли эти деньги кто из челяди? Две деньги сунул за щеку для верности, остальные в шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав добро господскому слуге под расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал в Москву.
  Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: "Мне-де царь - не указка", - спознаться бы ему с заплечными мастерами в приказе Тайных дел... Но, вскочив за Алексашкой в сени, он повис у него на руке, проволокся несколько по полу и, плача, умолил взять перстень с лалом, - сдернул с пальца...
  - Смотри, дворянский сын, сволочь, - проговорил Алексашка, сажая дорогое кольцо на средний палец, - в последний раз тебя выручаю... Да еще Алеше Бровкину дашь за бесчестие деньгами али сукном... Понял?
  Взглянув на лал, с усмешкой тряхнул париком и пошел на точеных каблуках, покачивая плечами... Давно ли люди на базарах его за виски таскали, нюхнув пироги с гнилой зайчатиной? Ах, какую силу стал брать человек!.. Волков понуро побрел к себе в каморку. Отомкнув сундук со звоном, бережно отыскал кусок сукна... До слез стало жалко, обидно... Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью поперек морды - дарить! Погоревал. Крикнул слугу:
  - Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, - скажешь, мол, кланяюсь, чтоб между нами была любовь... - Вдруг, стиснув кулак, грозно - слуге: - Ты зубы-то не скаль, двину в зубы-то... С Алешкой говори тихо, человечно, бережно, - он, подлец, ныне опасный...
  Алексашка Меньшиков искал Петра по всем палатам, где слуги накрывали праздничными уборами лавки и подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся за долгие годы занавесы и шитые жемчугом застенки на образа... Наливали лампады. Стук и беготня раздавались по всему дворцу.
  Петра он нашел одного в сеннике, только что убранном свахой, - пристройке без земляного наката на потолке (чтоб молодые легли спать не под землей, как в могиле). Петр был в царском для малого выхода платье. В руке все еще держал шелковый платочек, поданный ему, когда встречал сваху. Платочек был изорван в клочья зубами. Петр, вскользь взглянув на Алексашку, залился румянцем...
  - Убранство красивое, - проговорил Алексашка певуче, - чисто в раю для ангелов приготовлено...
  Петр разжал зубы и хохотнул. Указал на постель:
  - Чепуха какая...
  - Окажется молодая ладная, горячая, так - и не чепуха... Лопни глаза, мин херц, слаще этого ничего нет...
  - Врешь ты все...
  - Я-то с четырнадцати лет это знаю... Да еще какие шкуры-девки попадались... А твоя-то, говорят, распрекрасная краля...
  Петр коротко передохнул. Опять оглянул бревенчатый сенник с высоко прорубленными в трех стенах цветными окошками. В простенках - тегеранские ковры, пол застлан ковром с птицами и единорогами. В углах воткнуто четыре стрелы, на каждой повешено по сорок соболей и калач. На двух сдвинутых лавках, на двадцати семи ржаных снопах, на семи перинах постлана шелковая постель со множеством подушек в жемчужных наволоках, сверху на них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки с пшеницей, рожью, овсом и ячменем.
  - Что ж, ты так ее и не видел? - спросил Петр.
  - Мы с Алешкой челядинцев подкупили и на крышу лазили. Никак нельзя... Невеста в потемках сидит, мать от нее ни на шаг, - сглазу боятся, чтобы не испортили... Сору не велено из ее светлицы выносить... Дядья Лопухины день и ночь по двору ходят с пищалями, саблями...
  - Про Софью узнавал?
  - Что ж, - побесилась, а разве она может запретить тебе жениться? Ты смотри, мин херц, как сядете с молодой за стол, ничего не ешь, не пей... А захочешь испить, оглянись на меня, я подам чашу, из нее и пей...
  Петр опять укусил изорванный платочек.
  - В слободу съездим? Никто чтоб не узнал... На часок... А?
  - Не проси, мин херц, сейчас и не думай об Монсихе...
  Петр вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.
  - Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку за грудь, - отлетели пуговицы...) Осмелел? - Сопнув, тряхнул еще, но отпустил, и - спокойнее: - Принеси шубу поплоше... Выйду в огород, туда подашь сани...
  2
  Свадьбу сыграли в Преображенском. Званых, кроме Нарышкиных и невестиной родни, было мало: кое-кто из ближних бояр, да Борис Алексеевич Голицын, да Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его в посаженые отцы. Царь Иван не мог быть за немочью, Софья в этот день уехала на богомолье.
  Все было по древнему чину. Невесту привезли с утра во дворец и стали одевать. Сенные девки, вымытые в бане, в казенных венцах и телогреях, пели, не смолкая. Под их песни боярыни и подружки накладывали на невесту легкую сорочку и чулки, красного шелка длинную рубаху с жемчужными запястьями, китайского шелка летник с просторными, до полу, рукавами, чудно вышитыми травами и зверями, на шею убранное алмазами, бобровое, во все плечи, ожерелье, им так стянули горло, - Евдокия едва не обмерла. Поверх летника - широкий опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, еще поверх - подволоку, сребротканую, на легком меху, мантию, тяжело шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, уши оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали так туго, что невеста не могла моргнуть глазами, косу переплели множеством лент, на голову воздели высокий, в виде города, венец.
  Часам к трем Евдокия Ларионовна была чуть жива, - как восковая, сидела на собольей подушечке. Не могла даже глядеть на сласти, что были принесены в дубовом ларце от жениха в подарок: сахарные звери, пряники с оттиснутыми ликами угодников, огурцы, вареные в меду, орехи и изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, здесь же находился костяной ларчик с рукодельем и другой медный, вызолоченный, с кольцами и серьгами. Поверх лежал пучок березовых хворостин - розга.
  Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего с этого дня приказано звать Федором, то и дело входил, облизывая пересохшие губы: "Ну, как, ну, что невеста-то?" - жиловатый носик окостенел у него... Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, давно обмерла, привалившись к стене. Сенные девки, не евшие с зари, начали похрипывать.
  Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.
  - Готова невеста? Зовите поезжан... Караваи берите, фонари зажигайте... Девки-плясицы где? Ой, мало... У бояр Одоевских двенадцать плясало, а тут ведь царя женим... Ой, милые, невестушка-то - красота неописанная... Да где еще такие-то, - и нету их... Ой, милые, бесценные, что же вы сделали, без ножа зарезали... Невеста-то у нас неприкрытая... Самую суть забыли... Покров, покров-то где?
  Невесту покрыли поверх венца белым платом, под ним руки ей сложили на груди, голову велели держать низко. Евстигнея Аникитовна тихо заголосила. Вбежал Ларион, неся перед собою, как на приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:
  Хмелюшка по выходам гуляет,
  Сам себя хмель выхваляет,
  Нету меня, хмелюшки, лучше...
  Нету меня, хмеля, веселее...
  Слуги подняли на блюдах караваи. За ними пошли фонарщики со слюдяными фонарями на древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, в серебряном кафтане, через плечо перевязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный брат невесты, нес миску с хмелем, шелковыми платками, собольими и беличьими шкурками и горстью червонцев. За ним двое дядьев, Лопухины, самые расторопные, - известные сутяги и ябедники, - держали путь: следили, чтобы никто не перебежал невесте дорогу. За ними сваха и подсваха вели под руки Евдокию, - от тяжелого платья, от поста, от страха у бедной подгибались ноги. За невестой две старые боярыни несли на блюдах, - одна - бархатную бабью кику, другая - убрусы для раздачи гостям. Шел Ларион в собранных со всего рода мехах, на шаг позади - Евстигнея Аникитовна, под конец валила вся невестина родня, торопливо теснясь в узких дверях и переходах.
  Так вступили в Крестовую палату. Невесту посадили под образа. Миску с хмелем, мехами и деньгами, блюда с караваями поставили на стол, где уже расставлены были солонки, перечницы и уксусницы. Сели по чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, - боялись, не совершить бы промаха. Не шевелились, не дышали. Сваха дернула Лариона за рукав:
  - Не томи...
  Он медленно перекрестился и послал невестину дружку возвестить царю, что время идти по невесту. У Петьки Лопухина, когда уходил, дрожал бритый вдавленный затылок. Трещали лампады, не колебалось пламя свечей. Ждать пришлось долго. Сваха порой щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.
  Заскрипели лестницы на переходах. Идут! Двое рынд, неслышно появись, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча глаза на отблескивающие оклады, перекрестился, за руку поздоровался с Ларионом и сел напротив невесты, пальцы сунул в пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:
  - Подите, просите царя и великого князя всея России, чтобы, не мешкав, изволил идти к своему делу.
  Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Один из дядьев вышел навстречу государю. Он уже близился, - молод, не терпелось... В дверь влетели клубы ладана. Вступили - рослый, буйноволосый благовещенский протопоп, держа медный с мощами крест и широко махая кадилом, и молодой дворцовый поп, кому мало ведомый (знали, что Петр прозвал его Витка), кропил святой водой красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабоголосый митрополит во всем блаженном чине.
  Невестина родня вскочила. Ларион выбежал из-за стола, упал на колени посреди палаты. Свадебный тысяцкий, Борис Алексеевич Голицын, вел под руку Петра. На царе были бармы и отцовские, - ему едва не по колена, - золотые ризы. Мономахов венец Софья приказала не давать. Петр был непокрыт, темные кудри расчесаны на пробор, бледный, глаза стеклянные, немигающие, выпячены желваки с боков рта. Сваха крепче подхватила Евдокию, - почуяла под рукой, как у нее задрожали ребрышки.
  За женихом шел ясельничий, Никита Зотов, кому было поручено охранять свадьбу от порчи колдовства и держать чин. Был он трезв, чист и светел. Лопухины, те, что постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, - не такого ждали ясельничим... Лев Кириллыч и старый Стрешнев вели царицу. Для этого дня вынули из сундуков старые ее наряды - милого персикового цвета летник, заморским бисером шитый нежными травами опашень... Когда надевала, - плакала Наталья Кирилловна о невозвратной молодости. И шла сейчас красивая, статная, как в былые года...
  Борис Голицын, подойдя к тому из Лопухиных, кто сидел рядом с невестой, и зазвенев в шапке червонцами, сказал громко:
  - Хотим князю откупить место.
  - Дешево не продадим, - ответил Лопухин и, как полагалось, загородил рукой невесту.
  - Железо, серебро или золото?
  - Золото.
  Борис Алексеевич высыпал в тарелку червонцы и, взяв Лопухина за руку, свел с места. Петр, стоявший среди бояр, усмехнулся, его легонько стали подталкивать. Голицын взял его под локти и посадил рядом с невестой. Петр ощутил горячую округлость ее бедра, отодвинул ногу.
  Слуги внесли и поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы и благословил еду и питье. Но никто не дотронулся до блюд. Сваха поклонилась в пояс Лариону и Евстигнее Аникитовне:
  - Благословите невесту чесать и крутить.
  - Благословит бог, - ответил Ларион. Евстигнея только прошевелила губами. Два свечника протянули непрозрачный плат между женихом и невестой. Сенные девки в дверях, боярыни и боярышни за столом запели подблюдные песни - невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, как за шевелящимся покровом суетятся сваха и подсваха, шепчут: "Уберите ленты-то... Клади косу, закручивай... Кику, кику давайте..." Детским тихим голосом заплакала Евдокия... У него жарко застучало сердце: запретное, женское, сырое - плакало подле него, таинственно готовилось к чему-то, чего нет слаще на свете... Он вплоть приблизился к покрывалу, почувствовал ее дыхание... Сверху выскакнуло размалеванное лицо свахи с веселым ртом до ушей.
  - Потерпи, государь, недолго томиться-то...
  Покрывало упало, невеста сидела опять с закрытым лицом, но уже в бабьем уборе. Обеими руками сваха взяла из миски хмель и осыпала Петра и Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки и червонцы, что лежали в миске, стала разбрасывать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили бубны и литавры. Борис Голицын резал караваи и сыр и вместе с ширинками раздавал по чину сидящим.
  Тогда слуги внесли вторую перемену. Никто из Лопухиных, чтобы не показать, что голодны, ничего не ел, - отодвигали блюда. Сейчас же внесли третью перемену, и сваха громко сказала:
  - Благословите молодых вести к венцу.
  Наталья Кирилловна и Ромодановский, Ларион и Евстигнея подняли образа. Петр и Евдокия, стоя рядом, кланялись до полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул от пояса плеть и ударил дочь по спине три раза - больно.
  - Ты, дочь моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне не я за ослушанье - бить тебя будет муж сей плетью...
  И, поклонясь, передал плеть Петру. Свечники подняли фонари, тысяцкий подхватил жениха под локти, свахи - невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, впопыхах за нуждой хотевшую перебежать дорогу, так пхнули - слуги уволокли едва живую. Вся свадьба переходами и лестницами медленно двинулась в дворцовую церковь. Был уже восьмой час.
  Митрополит не спешил, служа. В церкви было холодно, - дуло сквозь бревенчатые стены. За решетками морозных окошек - мрак. Жалобно скрипел флюгер на крыше. Петр видел одну только руку неведомой ему женщины под покрывалом - слабую, с двумя серебряными колечками, с крашеными ногтями. Держа капающую свечу, она дрожала, - синие жилки, коротенький мизинец... Дрожит, как овечий хвост... Он отвел глаза, прищурился на огоньки низенького иконостаса...
  ...Вчера так и не удалось проститься с Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего в простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают от бедности, нету дров да того-сего, а бедная Анхен третьи сутки лежит в бреду, в горячке... Он отстранил вдову и побежал по лестнице к девушке... В спаленке - огонек масляной светильни, на полу - медный таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом на подушке раскинуты волосы жаркими прядями, лоб и глаза Анхен прикрыты мокрым полотенцем, жаркий рот обметало... Петр вышел на цыпочках и вдове в судорожные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин подарок Петру на свадьбу)... Алексашке ведено день и ночь дежурить у вдовы, если будет нужда - в аптеку, или больная запросит какой-нибудь еды заморской, чтобы достать из-под земли...
  Протопоп и поп Витка не жалели ладана, свечи виднелись, как в тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петр опять покосился - рука Евдокии дрожит не переставая. В груди у него будто вырастал холодный пузырек гнева... Он быстро выдернул у Евдокии свечу и сжал ее хрупкую неживую руку... По церкви пронесся испуганный шепот. У митрополита затряслась лысая голова, к нему подскочил Борис Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петр продолжал сильно сжимать ее руку, глядя, как под покровом все ниже клонится голова жены...
  Повели вкруг аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а то бы упала... Обрачились... Поднесли к целованию холодный медный крест. Евдокия опустилась на колени, припала лицом к сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, слабо проговорил митрополит:
  - Дабы душу спасти, подобает бо мужу уязвляти жену свою жезлом, ибо плоть грешна и немощна...
  Евдокию подняли. Сваха взялась за концы покрывала: "Гляди, гляди, государь", - и, подскокнув, сорвала его с молодой царицы. Петр жадно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший от слез рот. Мягкий носик. Чтобы скрыть бледность, невесту белили и румянили... От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала отводить рукав. "Откройся, царица, - нехорошо... Подними глазки..." Все тесно обступили молодых. "Бледна что-то", - проговорил Лев Кириллович... Лопухины дышали громко, готовые спорить, если Нарышкины начнут хаять молодую... Она подняла карие глаза, застланные слезами. Петр прикоснулся поцелуем к ее щеке, губы ее слабо пошевелились, отвечая... Усмехнувшись, он поцеловал ее в губы, - она всхлипнула...
  Снова пришлось идти в ту же палату, где обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном и коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии к нижней губе - так и осталось. Чистые, в красных рубахах мужики, нарочно пригнанные из Твери, благолепно и немятежно играли на сурьмах и бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную и горячую еду, - теперь уже гости ели за обе щеки. Но молодым кушать было неприлично. Когда вносили третью перемену - лебедей, перед ними поставили жареную курицу. Борис взял ее руками с блюда, завернул в скатерть и, поклонясь Наталье Кирилловне и Ромодановскому, Лопухину и Лопухиной, проговорил весело:
  - Благословите вести молодых опочивать...
  Уже подвыпившие, всей гурьбой родные и гости повели царя и царицу в сенник. По пути в темноте какая-то женщина, - не разобрать, - в вывороченной шубе, с хохотом, опять осыпала их из ведра льном и коноплей. У открытой двери стоял Никита Зотов, держа голую саблю. Петр взял Евдокию за плечи, - она зажмурилась, откинулась, упираясь, - толкнул ее в сенник и резко обернулся к гостям: у них пропал смех, когда они увидели его глаза, попятились... Он захлопнул за собой дверь и, глядя на жену, стоящую с прижатыми к груди кулачками у постели, принялся грызть заусенец. Черт знает, как было неприятно, нехорошо, - досада так и кипела... Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И эта вот, - стоит девчонка, трясется, как овца! Он потащил с себя бармы, скинул через голову ризы, бросил на стул.
  - Да ты сядь... Авдотья... Чего боишься?
  Евдокия коротко, послушно кивнула, но влезть на такую высоченную постель не могла и растерялась. Присела на бочку с пшеницей. Испуганно покосилась на мужа и покраснела.
  - Есть хочешь?
  - Да, - шепотом ответила она."
  В ногах кровати на блюде стояла та самая жареная курица. Петр отломил у нее ногу, сразу, - без хлеба, соли, - стал есть. Оторвал крыло:
  - На.
  - Спасибо...
  3
  В конце февраля русское войско снова двинулось на Крым. Осторожный Мазепа советовал идти берегом Днепра, строя осадные городки, но Василию Васильевичу и заикнуться было нельзя так медлить: скорее, скорее желал он добраться до Перекопа, в бою смыть бесславие.
  В Москве еще ездили на санях, а здесь куриной слепотой забархатели курганы, ветер на зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, кони шли по ним по колена. То и дело в прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, и земля здесь была, черная, родящая, - золотое дно! Пригнать бы сюда лесных и болотных мужиков, - по уши ходили бы в зерне. Но кругом - ни живой души, только косяки журавлей, протяжно крича, пролетали в выси. Слезами пленников были политы эти степи, - из века в век миллионы русских людей проходили здесь, уводимые татарами в неволю, - на константинопольские галеры, в Венецию, Геную, Египет...
  Казаки хвалили степь: "Здесь урожай шуточное дело - сам-двадцать, плюнь - дерево вырастет. Кабы не татары проклятые, понастроили бы мы здесь хуторов". Ратники из северных губерний дивились такой пышной земле. "Эта война справедливая, - говорили, - разве можно, чтоб такая земля лежала без пользы". Ополченцы-помещики приглядывали места для усадеб, спорили из-за дележа, бегали в шатер к Василию Васильевичу кланяться: "В случае бог даст завоевать эти места, пожаловал бы государь такой-то клин землицы от такой-то балки до кургана с каменной бабой..."
  В мае стодвадцатитысячное московское и украинское войско дошло до широкой, обильной пастбищами и водой Зеленой Долины. Здесь казаки привели к Василию Васильевичу "языка" - крепенького, лоснящегося от загара краснобородого татарина в ватном халате. Василий Васильевич поднес платочек к носу, чтобы не слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, - ощерив мелкие зубы, татарин завертел сизообритой головой. Угрюмый казак наотмашь полоснул его плетью по смуглым плечам. "Бачка, бачка, мой все говорил", - затараторил татарин. Казаки перевели: "Гололобый бачит, що орда стоит недалече и сам хан при ней..." Василий Васильевич перекрестился и послал за Мазепой. К вечеру развернутое войско с конницей на правом и левом крыле, с обозом и пушками посредине двинулось на татар.
  Едва над низкой истоптанной равниной поднялся каравай оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались и разъезжались. Василий Васильевич, стоя на возу, разглядывал в подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты на копьях, важных мулл в зеленых чалмах. Это была передовая часть орды.
  Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались в плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся пронзительный вой. Их затягивало пылью, гонимой русским в лицо. Труба задрожала в руках Василия Васильевича. Его конь, привязанный к возу, шарахнулся, обрывая узду, - из шеи его торчала оперенная стрела... Наконец! - надрывно грохнули пушки, затрещали мушкеты, - все закрылось клубами белого дыма. О панцирь Василия Васильевича звякнуло железо стрелы - как раз против сердца. Содрогнувшись, перекрестил это место...
  Стреляли более часу... Когда развеялся дым, на равнине билось несколько лошадей, валялось до сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили за окоем. Было приказано варить обед, поить коней. Раненых положили на телеги. Перед закатом снова двинулись с великим бережением к Черной Долине, где на речке Колончаке стоял хан с ордой.
  Ночью поднялся сильный ветер с моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину - песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, и в обоз упал огненный столб, - расплавило пушку, убило пушкарей. Налетел вихрь, - валил с ног, рвало епанчи и шапки, сено с телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Белено было поднять Донскую божью матерь и обходить войско.
  Дождь полил на рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его на правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу и загнали передовой полк в обоз. Фитили пушек не горели, на полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным рядом телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, и стрелы падали без силы.
  Василий Васильевич пеший метался по обозу, бил плетью пушкарей, хватался за колеса, вырывал фитили. В глаза, в рот хлестало дождем. Все же пушкари ухитрились, - накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху и - бухнули пушки свинцовыми пульками по татарским коням... На левом крыле отчаянно рубился Мазепа с казаками. И вот протяжно закричали муллы, - татары отступили, скрывались в ненастной мгле.
  4
  "Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу... Здравствуй, свет мой, на множество лет..."
  Евдокия измаялась, писавши. Щепоть, все три пальца, коими плотно держала гусиное перо у самого конца, измазала чернилами. Портила третий лист, - либо буквы выходили не те, либо сажала пятна. А хотелось написать так приветливо, чтобы Петенька порадовался письмецу.
  Но чернилами на бумаге разве скажешь, чем полно сердце? На дворе - апрель. Березы, как в цыплячьем пуху, - зазеленели. Плывут снежные облака с синими донышками.
  Евдокия глядела на них, глядела, и ресницы налились слезами, - должно быть, сдуру... Покосилась на дверь, - не вошла бы свекровь, не увидела... Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.
  ...Чего бы еще написать ему?.. Уехал, голубчик, на Переяславское озеро и не отписывает, когда ждать его назад... А то бы вместе говели, заутреню стояли бы... Разговлялись... (Евдокия вспомнила курицу, - как ели ее после венчания, - покраснела и про себя засмеялась...) На первый день можно позвать девок - играть на лугу в подкучки, катать яйца... Песни, хороводы. На качелях - смеяться, в жмурки бегать. Написать разве про это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась... Разве напишешь! - и букв для этого нет таких...
  Она опять взяла перо и, шевеля губами, вывела:
  "Просим милости: пожалуй, государь, буди к нам, не замешкав... Женишка твоя, Дунька, челом бьет..."
  Перечла и обрадовалась, - очень хорошо написано. Батюшки, оглашенная! - а про свекровь-то не помянула. Переписывай теперь в четвертый раз... Ах, свекровь, матушка Наталья Кирилловна, - суровенькая!.. Как ни ластись, все чего-нибудь найдет, что не ладно... Почему, мол, тоща? И не тоща совсем: все, что надо, - кругленькое... Почему Петруша на второй месяц от тебя ускакал на Переяславское озеро? Что же ты: затхлая или, может быть, дура тоскливая, что от тебя мужу, как от чумной язвы, на край света надо бежать?.. И не дура, и не язва... Сами виноваты, - зачем допустили к нему Лефорта, Алексашку да немцев, они и сманили лапушку на Переяславское озеро, и хуже еще куда-нибудь сманят.
  Евдокия сердито окунула перо. Но подняла глаза, - сквозь зелень берез жидкий свет падал в раскрытое окно, на подоконнике надувал горло, топтался голубь, и еще какие-то птицы посвистывали... Пахло лугами... И на четвертый чистый листок - кап слезища... Вот наказанье!..
  5
  Что ни день - письмо от жены или матери: без тебя, мол, скучно, скоро ли вернешься? Сходили бы вместе к Троице... Скука старозаветная! Петру не то что отвечать - читать эти письма было недосуг. Жил он в новорубленной избе на самой верфи на берегу широкого Переяславского озера, где почти оконченные два корабля стояли на стапелях и стрелах. Крыли палубы, кончали резать на корме деревянные морды. Третий корабль, "Стольный град Прешпург", был уже спущен, - тридцать восемь шагов по ватерлинии, с крутым носом, украшенным золоченой морской девкой, с высокой кормой, где сверху пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, - адмиральский мостик и большой стеклянный фонарь. Под верхней палубой с каждой стороны в откинутые люки высовывалось по восьми пушек. Сходящиеся кверху борта черно блестели смолой.
  Поутру, когда чуть дымилось озеро, трехмачтовый корабль будто висел в воздухе, как на дивных голландских картинах, что подарил Борис Голицын... Ждали только ветра, чтобы поплыть в первый рейс. Как назло, вторую неделю листок не шевелило на деревьях. Лениво плыли над озером облака с синими донцами. Поднятые паруса только плескались, повисали. Петр не отходил от Картена Брандта. Старику немоглось еще с февраля, - разрывало грудь мокрым кашлем. Все же, закутанный в тулупчик, он весь день был на верфи, - сердился, кричал, а когда и дрался за леность или глупость. Особым указом пригнали на верфь душ полтораста монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов и надежных баб - шить паруса. Полсотни потешных, отписанных от полков, обучались здесь морскому делу: травить и крепить концы, лазить на мачты, слушать команду. Учил их иноземец, выходец из Португалии, - Памбург, крючконосый, с черными, как щетка, усами, злой, сатана, морской разбойник. Русские про него говорили, что будто бы его не один раз за его дела вешали, да черт ему помог - жив остался, попал к нам.
  Петру бешено нетерпелось. Рабочих чуть свет будили барабаном, а то и палками. Весенние ночи короткие, - многие люди падали от усталости. Никит

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 136 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа