Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Петр I, Страница 35

Толстой Алексей Николаевич - Петр I



полуопустившиеся веки:
  - Слово-то это повтори-ка явственно.
  Чичерин, почесав лоб, сморщась, со злобой едва выговорил: нсцдтчндси... Взглянул на князя-кесаря, тот кивнул. Дьяк продолжал читать.
  - "О князья, вельможи, о слезы и воздыхания! Что желаемое есть? Желаем укротить нынешнее время, ярость его, да настали бы опять будничные времена..."
  - Вот, вот, вот! - Князь-кесарь пошевелился на стуле, в выпученных глазах его появилась и пропала насмешка, догадка. - Понятна трава зелезека. А что - распоп Гришка признал тетрадь?
  - Гришка сегодня в третьем часу после пытки признал тетрадь. Купил-де ее на Кисловке у незнаемого человека за четыре копейки, а зачем прятал в баньке под половицей? - сказал, что по скудоумию.
  - А ты спрашивал у него - как понимать: "Опять бы настали будничные времена"?.
  - Спрашивал. Дадено ему пять кнутов, - ответил: тетрадь-де купил для ради бумаги - просфоры на ней печь, а что в ней написано - не читал, не знает.
  - Ах, вор, ах, вор! - Князь-кесарь медленно муслил палец, переворачивал потрепанные листы тетради. Кое-что прочитывал вполголоса: "Трава "вахария", цвет рудожелт, если человека смертно окормят - дай пить, скоро пронесет верхом и низом..." Полезная травка, - сказал князь-кесарь. И - далее - вел ногтем по строкам: - "В Кириллиной книге сказано: придет льстец и соблазнит. Знамения пришествия его: трава никоциана, сиречь табак, повелят жечь ее и дым глотать, и тереть в порошок, и нюхать, и вместо пения псалмов будут непрестанно тот порошок нюхать и чихать. Знамение другое: брадобритие..." Ну что ж, - князь-кесарь закрыл тетрадь, - пойдем, дьяк, поспрошаем его - кто же это желает укротить нынешнее время? Распоп человек прыткий и тертый, про эту тетрадь я давно знаю, он с ней пол-Москвы обегал.
  Спускаясь по узкой, изъеденной сыростью кирпичной лестнице в подполье, в застенок, Чичерин, как всегда, проговорил сокрушенно:
  - Из-под земли эта моча проступает, кирпич сгнил, то и гляди убьешься, надо бы новую лесенку скласть...
  - Да, надо бы, - отвечал князь-кесарь.
  Впереди со свечой шел подьячий-писец, так же, как и дьяк, одетый в иноземное платье, но сильно затертое, на шее висела медная чернильница, из полуоторванного кармана торчал сверток бумаги. Он поставил свечу на дубовый стол в низком подполье, где, как тени, кинулось несколько крыс по норам в углах.
  - И крыс же нынче у нас развелось, - сказал дьяк, - все хочу попросить в аптеке мышьяку.
  - Да, надо бы...
  Два зверовидных мужика, нагибаясь под сводами, приволокли распопа Гришку, с закаченными глазами, с бороденкой, сбитой, как шерсть, - лицо у него было зеленоватое, с отвислой губой. Подлинно ли, что он уж и не мог владеть ногами? Поставленный под крюк с висящей веревкой, он мягко повалился, уткнулся, как неживой. Дьяк сказал тихо: "Допрашивали без вредительства членов, и ушел он на своих ногах..."
  Князь-кесарь некоторое время глядел Гришке на плешь меж всклокоченных волос.
  - Узнано, - заговорил он сонным голосом, - в позапрошлом году ты в Звенигороде у Ильи-пророка сорвал серебряные бармы с икон, да у Благовещенья взломал церковную кружку с деньгами, да там же из алтаря украл поповский тулуп и валенки. Вещи продал, деньги пропил, взят под стражу и от караула бежал в Москву, где по сей день скрывался по разным боярским дворам, а позже - у царевен на дворе в баньке... Признаешь? Отвечать будешь? Нет... Ну, ладно. Эти дела для тебя еще полбеды...
  Князь-кесарь помолчал. Позади зверовидных мужиков неслышно появился кат - палач - благообразный, испитой, бледно-восковой, с большим ртом, краснеющим меж плоско прижатых усов и кудрявой бородки.
  - Узнано, - опять заговорил князь-кесарь, - хаживал ты в Немецкую слободу к бабе-черноряске, Ульяне, передавал ей письма и деньги от некоторых особ... Которая баба Ульяна относила письма в Новодевичье к известной персоне... От ней брала письма же и посылки, и ты их относил к вышеупомянутым особам... Было это? Признаешь?
  Дьяк перегнулся через стол, шепнул князю-кесарю, указывая глазами на Гришку:
  - Насторожился, ей, ей, по ушам вижу...
  - Не признаешь?.. Так... Упрямишься... А - напрасно... И нам с тобой лишние хлопоты, и тебе - лишние муки телесные... Ну, ладно... Теперь вот что мне расскажи... В чьи именно дома ты ходил? Кому именно ты читал из сей тетради про желание укротить нынешнее время, ярость его, и о желании вернуть буднишние времена?..
  Князь-кесарь, будто просыпаясь, приподнял брови, лицо его вздулось. Палач мягко подошел к лежащему ниц Гришке, потрогал его, покачал головой...
  - Князь Федор Юрьевич, нет, сегодня он говорить не станет. Зря только будем его беспокоить. С дыбы да пяти кнутов он окостенел... Надо отложить до завтра.
  Князь-кесарь застучал ногтями по столу. Но Силантий, палач, был опытен, - если человек окостенел, его - хоть перешиби пополам - правды от него не добьешься. А дело было весьма важное: со взятием распопа Гришки князь-кесарь нападал на след - если не прямого заговора - во всяком случае злобного ворчания и упрямства среди московских особ, все еще сожалеющих о боярских вольностях при царевне Софье, что по сей день томится в Новодевичьем под черным клобуком. Но - делать нечего - князь-кесарь поднялся и пошел наверх по гнилой лестнице. Дьяк Чичерин остался хлопотать около Гришки.
  4
  Утро было сырое, теплое, мглистое. В переулках пахло мокрыми заборами и дымками из печных труб. Лошадь шлепала по лужам. Гаврила слез с верха у ворот Преображенского приказа и долго не мог добиться караульного офицера.
  "Куда же он, сатана, провалился?" - крикнул он усатому солдату, стоявшему у ворот. "А кто его знает, все время тут был, куда-то ушел..." - "Так - сбегай, найди его..." - "Никак не могу отлучиться..." - "Ну пусти меня за ворота..." - "Никого не велено пускать..." "Так я сам пройду", - Гаврила толкнул его, чтобы шагнуть за калитку, солдат сказал: "А вот - отвори калитку, я тебя, по артикулу, штыком буду пороть..."
  Тогда на шум вышел наконец караульный офицер, скучавший до этого в будке по ту сторону ворот, - конопатый, с маленьким лицом и никуда не смотревшими глазами. Гаврила кинулся к нему, объясняя, что привез из Питербурга почту и должен передать ее в собственные руки князю Федору Юрьевичу.
  - Где я могу увидеть князя-кесаря? Он в приказе сейчас?
  - Ничего не известно, - ответил караульный офицер, глядя на полосатого большого кота, брезгливо переходившего мокрую улицу. - Кот - с княжеского двора, - сказал он солдату, - а сколько крику было, что пропал, а он - вон он, паскуда...
  Ворота вдруг завизжали на петлях, распахнулись и размашисто вылетела четверня - цугом - вороных в бирюзовой сбруе. Гаврила едва отскочил, сквозь окошко огромной облезлой, золоченой колымаги на низких колесах взглянул на него Ромодановский рачьими глазами. Гаврила поспешно влез на лошадь, чтобы догнать карету, караульный офицер схватился за узду, - черт его знает - то ли от природы был такой вредный человек, то ли действительно по уставу нельзя было догонять выезд князя-кесаря...
  - Пусти! - бешено крикнул Гаврила, перехватил узду, ударил шпорами, вздернул коня, - офицер повис на узде и упал... "Караул! Лови вора!" - уже издалека услышал Гаврила, выскакивая на Лубянскую площадь.
  Кареты он не догнал, плюнул с досады и через Неглинный мост повернул в Кремль, в Сибирский приказ.
  Низенький, длинный, со ржавой крышей дом приказа, построенный еще при Борисе Годунове, стоял на обрыве, выше крепостной стены, задом к Москве-реке. В сенях и переходах толпились люди, сидели и лежали у стен на полу, из скрипучих дверей выбегали подьячие, в долгополых кафтанах с заплатанными локтями (от постоянного ерзанья ими по столу), с гусиными перьями за ухом, - размахивая бумагами - сердито кричали на угрюмых сибиряков, приехавших за тысячи верст добиться правды на воеводу ли озорника-взяточника, какого не бывало от сотворения мира, или по разным льготам насчет рудных, золотых, пушных, рыбных промыслов. Бывалый человек, претерпев такую брань, прищуривался - ласково, говорил подьячему: "Кормилец, милостивец, ай бы нам сойтись, потолковать душа в душу в обжорном ряду, что ли, или где укажешь..." Неопытный так и уходил, повесив голову, чтобы завтра и еще много дней, проедаясь на подворье, приходить сюда, ждать, надоедать...
  Князь-кесарь был в разряде оружейных дел. Гаврила не стал спрашивать - можно ли к нему, протолкался к двери, кто-то его потянул за кафтан: "Куда, куда, нельзя!.." - Он отмахнулся локтем, вошел. Князь-кесарь сидел один в душной, низенькой палате с полуприкрытым ставнею окошком, вытирал пестрым платком шею. Стопа грамот, прошений, жалоб лежала на столе около него. Увидев Гаврилу, он укоризненно покачал головой:
  - А ты - смелый, Иван Артемича сынок! Ишь ты! Черная кость нынче сама двери отворяет!.. Чего тебе?
  Гаврила передал почту. Сказал - что ему ведено было передать на словах насчет скорейшей доставки в Питербург всякого скобяного товара, - особенно гвоздей... Князь-кесарь, сломав восковую печать, толстыми пальцами развернул письмо государя и, далеко отнеся его от глаз, стал шевелить губами... Петр писал:
  "Sir! Извещаю ваше величество, что у нас под Нарвою учинилось удивительное дело, - как умных дураки обманули... У шведов перед очами гора гордости стояла, через которую не увидели нашего подлога... Об сем машкерадном бое, где было нами побито и взято в плен треть нарвского гарнизона, услышите вы от самовидца оного, от гвардии поручика Ягужинского, он скоро у вас будет... Что до посылки в Питербург лекарственных трав для аптеки - до сих пор сюда ни золотника не послано... О чем я многожды писал Андрею Виниусу, который каждый раз отподчивал меня московским тотчасом... О чем извольте его допросить: почему делается такое главное дело с таким небрежением, которое тысячи его голов дороже... Птръ..."
  Прочтя, князь-кесарь поднес к губам то место письма, где была подпись. Тяжко вздохнул.
  - Душно, - сказал он. - Жара, мгла... Дел много. А за день и половины не переделаешь... Помощники, ах, помощнички мои!.. Трудиться мало кто хочет, все норовят - скользь. Да ухватить побольше... А ты чего нарядился, парик надел?.. К царевне, что ли, едешь? Ее нет во дворце, в Измайловском она... Ты - увидишь ее - не забудь: на Петровке, в кружале, в кабаке, на окне стоит дорогой скворец, так хорошо говорит по-русски - все люди, которые мимо идут, останавливаются и слушают. Я сам давеча из кареты слушал. Его можно купить, ежели царевна пожелает... Ступай... По пути скажи дьяку Нестерову, чтоб послал за Андреем Виниусом, - привести его ко мне тотчас... На, целуй руку...
  5
  После полудня стало накрапывать. Анисья Толстая, страшась приуныния, придумала играть в мяч в пустой тронной палате, где уже много лет никто не бывал.
  Анне и Марфе - девам Меньшиковым - лишь бы играть во что-нибудь, - развевая лентами, протянув голые по локоть пухлые руки, они с визгом носились за мячиком по скрипучим половицам. Наталье Алексеевне сегодня было почему-то слезливо, игра не веселила... Когда она была совсем маленькой, в этой палате во всех окошках, высоко от пола, всегда горело солнце сквозь красные, желтые, синие стеклышки и блестела золоченая кожа на стенах. Кожу ободрали, и стены стояли бревенчатые, с висевшей паклей. По крыше стучал дождь. Она сказала Катерине:
  - Не люблю Измайловского дворца, большой, пустой, чисто покойник... Пойдем куда-нибудь, сядем тихонечко.
  Она положила руку на плечо Катерине и повела ее вниз в маленькую, тоже брошенную и забытую, спальню покойной матери, Натальи Кирилловны. Сколько прошло времени, а здесь - хотя слабо - пахло не то ладаном, не те" мускусом. Наталья Кирилловна до последних дней любила восточные ароматы.
  Наталья взглянула на голую кровать с витыми столбиками, без полога, на четырехугольное тусклое зеркальце на стене, отвернулась и толкнула ветхую раму. В комнату вошел залах дождя, шелестевшего по листьям сирени под окошком, по лопухам, по крапиве...
  - Сядем, Катя. - И они сели у раскрытого окошка. - Да! - вздохнула Наталья. Вот уж и лето кончается, не успеешь оглянуться - осень... Тебе что! В девятнадцать лет на дни не оглядываются, пускай летят, как птицы... А мне, знаешь сколько? Я ведь на пять лет только моложе брата Петруши... Сочти-ка... Матушка вышла замуж семнадцати лет, отцу было под сорок... Он был толстый, от бороды всегда пахло мятой, и все хворал... Я его мало помню... Умер от водяной болезни... Анисья Толстая один раз выпила наливочки и давай мне рассказывать заветное... У матушки в молодости нрав был веселый, беспечный, пылкий... Понимаешь? (Наталья затуманенно взглянула в глаза Катерине.) Про нее чего только не плели Софьины-то приспешники да блюдолизы... А разве можно ее винить? По-старозаветному - все грех, что ты женщина - и то грех, - сосуд дьявола, адовы врата... А по-нашему, по-новому: амур прелестный прилетел и пронзил стрелой... Что же - после этого в пруд осенней ночью кидаться с камнем на шее? Не женщина - амур виноват!.. Анисья рассказывает, - жил в те времена в Москве боярский сын Мусин-Пушкин, ангельской, а - лучше сказать - бесовской красоты человек, смелый, горячий наездник, гуляка... На масленой неделе на льду, на Москве-реке, вызывал любого биться на кулачках... Всех побивал... Матушка туда ездила тайно, в простом возке, и глядела на его отвагу... Потом взяла его к себе ко двору кравчим... (Наталья Алексеевна повернула красивую голову к разоренной кровати, меж бровей у нее легла морщинка). Вдруг его послали воеводой в Пустозерск... И больше она его никогда не видела... А у меня, Катерина, и этого нет.
  Ленивый дождь продолжал моросить. Было душно. За туманами неясно поднимались огромные деревья, не похожие на Измайловские сосны. Птицы все попрятались под крышу, не чирикали, не пели. Только одна растрепанная ворона летела низко над седым лугом. Катерина беспечальным взором следила за ней, - ей очень хотелось сказать царевне, что ворона-воровка летит на птичник и опять, как вчера, наверно, унесет желтенького цыпленка. Наталья Алексеевна положила локти на подоконник, голова ее склонилась, тяжелая от окрученных кос. Тогда Катерина, глядя на ее шею и на волоски на затылке, подумала: "Неужели никто этого не целовал? Вот горько-то!" - и едва слышно вздохнула.
  Наталья все же услышала этот вздох, строптиво повела плечом, сказала, подпирая рукой подбородок:
  - А теперь ты расскажи про себя... Только правду говори... Сколько у тебя было амантов, Катерина?
  Катерина отвернула голову, и - шепотом:
  - Три аманта...
  - Про Александра Даниловича нам известно. А до него? Шереметьев был?
  - Нет, нет! - живо ответила Катерина. - Господину фельдмаршалу я успела только сварить суп, сладкий, эстонский, с молоком, и выстирала белье... Ах, он мне не понравился! Плакать я боялась, но я твердо сказала себе, истоплю печку и угорю, а жить с ним не буду... Александр Данилович отнял меня в тот же день... Его я очень полюбила... Он очень веселый и много со мной шутил, мы очень много смеялись... Его нисколько не боялась...
  - А брата моего боишься?
  Катерина поджала губы, сдвинула бархатные брови, чтобы ответить честно:
  - Да... Но мне кажется - я скоро перестану бояться...
  - А второй кто был амант?
  - О Наташа, второй был не амант, он был русский солдат, добрый человек, я любила его только одну ночь... Как можно было в чем-нибудь ему отказать, он отбил меня от страшных людей в лисьих шапках с кривыми саблями... Они тащили меня из горящего дома, рвали платье, били плеткой, чтобы я не царапалась, хотели посадить на седло... Он кинулся, толкнул одного, толкнул другого, да так сильно! "Ах, вы, говорит, кумысники! разве можно девчонку обижать!" Взял меня в охапку и понес в обоз... Ничем другим я не могла его поблагодарить. Было уже темно, мы лежали на соломе...
  Наталья, трепеща ноздрями, спросила жестко:
  - Под телегой?
  - Да... Он мне сказал: "Как сама хочешь, девка... Ведь это тогда сладко, когда девка сама обнимет..." Поэтому я его считаю амантом...
  - Третий кто был?
  Катерина ответила степенно:
  - Третий был муж, Иоганн Рабе, кирасир его величества короля Карла из мариенбургского гарнизона... Мне было шестнадцать лет, пастор Глюк сказал: "Я тебя воспитал, Элен Катерин, я хочу выполнить обещание, которое дал твоей покойной матери, и нашел тебе хорошего мужа..."
  - Мать, отца хорошо помнишь? - спросила Наталья.
  - Плохо... Отца звали Иван Скаврощук. Он еще молодой убежал из Литвы, из Минска, от пана Сапеги в Эстляндию и около Мариенбурга арендовал маленькую мызу. Там мы все родились, - четыре брата, две сестры и - я младшая... Пришла чума, родители и старший брат умерли. Меня взял пастор Глюк, - мне он второй отец. У него я выросла... Одна сестра живет в Ревеле, другая - в Риге, а где братья сейчас - не знаю. Всех разметала война...
  - Ты любила мужа?
  - Я не успела... Наша свадьба была на Иванов день... О, как мы веселились! Мы поехали на озеро, зажгли Иванов огонь и в венках танцевали, пастор Глюк играл на скрипке. Мы пили пиво и поджаривали маленькие колбаски с кардамоном... Через неделю фельдмаршал Шереметьев осадил Мариенбург... Когда русские взорвали стену, я сказала Иоганну: "Беги!.." Он бросился в озеро и поплыл, больше я его не видела...
  - Забыть тебе надо про него...
  - Мне многое нужно забыть, но я легко забываю, - сказала Катерина и робко улыбнулась, вишневые глаза ее были полны слез.
  - Катерина, ты ничего не скрыла от меня?
  - Разве посмею утаить от тебя что-нибудь? - горячо проговорила Катерина, и слезы потекли по ее персиковым щекам. - Вспомнила бы, ночь бы не спала, чуть свет прибежала бы, - рассказала.
  - А все же ты - счастливая. - Наталья подперла щеку и опять стала глядеть в окошко, как птица из клетки. По нежному горлу покатился клубочек. - Нам царевнам-девкам, сколько ни веселись - одна дорожка в монастырь... Нас замуж не выдают, в жены не берут. Либо уж беситься без стыда, как Машка с Катькой... Недаром сестра Софья за власть боролась лютой тигрицей...
  Катерина только было нагнулась, - поцеловать ее руку с голубыми жилками, сложенную от огорчения в кулачок, - на лугу показался высокий всадник на поджаром коне с мокрой гривой, у него плащ был мокрый, и со шляпы висели мокрые перья. Увидев Наталью Алексеевну, он соскочил с коня, бросив его - шагнул к окошку, снял шляпу, преклонил колено в траву и шляпу приложил к груди...
  Наталья Алексеевна стремительно поднялась, толстая коса ее упала на шею, лицо вспыхнуло, все задрожало, засияли глаза, раскрылись губы...
  - Гаврила! - сказала тихо. - Это ты? Здравствуй, батюшка мой... Так иди же в дом, чего на дожде-то стоишь...
  Вслед за Гаврилой подъехала одноколка, рядом с кучером сидел востроносый испуганный человек, накрывшись от дождя мешком. Он тотчас снял шляпу, но не вылезал. Гаврила, не отрывая темных глаз от Натальи Алексеевны, приблизился к самой сирени.
  - Здравствуй на множество лет, - сказал, будто задыхаясь. - Прибыл с поручением от государя... Привез тебе искусного живописца с наказом написать парсуну с некоторой любезной особы... Которого опосля надобно отослать за границу - учиться... Вон сидит в тележке... Дозволь с ним зайти...
  6
  Одного челядинца - верхом - Анисья Толстая послала в Кремль на сытный двор за всякими припасами к ужину и сладостями, - "да - свечей, свечей побольше!.." Другой поскакал в Немецкую слободу за музыкантами. Из трубы поварни повалил густой дым, - стриженые поварята застучали ножами. Подоткнутые девчонки бегали за цыплятами в мокром бурьяне. Дворцовые рыбаки, разленившись от безделья, пошли с вершами и сетями на пруды - ловить не менее ленивых карпов, полеживавших на боку в тине.
  С заросших прудов после дождя закурился туман, заволок большой сгнивший мост, по которому никто уже больше не ходил, пополз между деревьями на луг перед дворцом, и старый дворец понемногу стал погружаться в него по самые кровли.
  Старые люди, дворовые еще царя Алексея Михайловича, сидя у дверей поварни, у людской избы, глядели, как в затуманном дворце в окошечках - то там, то там - появится и пропадет расплывающееся сияние свечи, слышится топот ног и хохот... Не дают старому дому покойно ветшать и догнивать, подставляя бревенчатые стены непогоде, худые крыши проливным дождям... И сюда ворвалась шалая молодость с новыми порядками... Бегают по лестницам от чердаков до подклетей... Ничего там не найдешь, - одни пауки в углах да мыши носы из нор повысунули...
  В Наталью Алексеевну точно вселился бес, - с утра печалилась, - с приездом Гаврилы - раскраснелась, развеселилась, начала придумывать всякие забавы, чтобы никому ни минуту не посидеть покойно. Анисья Толстая не знала, как и поворачиваться. Царевна сказала ей:
  "Сегодня быть Валтасарову пиру, ужинать будем ряженые".
  "Свет мой, да ведь до святок еще далеко... Да и не знаю я, не видела, как царь Валтасар пировал..."
  "Обыщем дворец, что найдем почуднее - все несите в столовую палату... Сегодня не серди меня, не упрямься..."
  Заскрипели старые лестницы, застонали ржавые петли давно не отворявшихся дверей... Началась беготня по всему дворцу, - впереди - Наталья Алексеевна, подбирая подол, за ней со свечой - Гаврила, - от испуга у него остановились глаза. Испуг начался еще давеча, когда он с верха увидел в окошке Наталью Алексеевну, подперевшую, пригорюнясь, щечку. Было это, как из сказки, что в детстве рассказывала на печи Санька - про царевну Несравненную Красоту... Иван-то царевич скакнул тогда на коне выше дерева стоячего, ниже облака ходячего, под самое косящатое окошко и сорвал у Несравненной Красоты перстень с белой руки...
  Верчение головы было и у Андрея Голикова (ему велели также идти со всеми). Со вчерашнего вечера, когда он увидел портрет Гаврилиной сестры, на дельфине, все казалось ему и не явь и не сон... До задыхания смущали его светло-русые, круглощекие девы Меньшиковы, столь прекрасные и пышные, что никакими складками платья невозможно было прикрыть соблазна их телосложения. И пахло от них яблоками, и не глядеть на них было невозможно.
  В кладовых нашли немало всякой мягкой рухляди, платьев и уборов, какие и не помнили теперь, широченных шуб византийской парчи, епанчей, терликов, кафтанов, жемчужных венцов, по пуду весом, - все это охапками дворовые девки тащили в столовую палату. Высоко под самым потолком в одной подклети увидели небольшую дверцу. Наталья взяла свечу, приподнялась на цыпочки, закинула голову:
  - А что, если он там?
  Анна и Марфа - враз - с ужасом:
  - Кто?
  - Домовой, - проговорила Наталья. Девы схватились за щеки, но не побледнели, только раскрыли глаза - шире чего нельзя. Всем стало страшно. Старик истопник принес лестницу, приставил к стене. Тотчас Гаврила кинулся на лестницу, - он бы и не туда сейчас кинулся... Открыл дверцу и скрылся там в темноте. Ждали, кажется, очень долго, - он не отвечал оттуда и не шевелился. Наталья страшным шепотом приказала: "Гаврила! Слезай!" Тогда показались подошвы его ботфортов, растопыренные полы кафтана, он слез, весь был в паутине.
  - Чего ты там видел?
  - Да так, - сереется там чего-то, будто мохнатое, будто мягким меня чем-то по лицу погладило...
  Все ахнули... На цыпочках заторопились из-под клети и - уже бегом - по лестнице, и только наверху Марфа и Анна начали визжать. Наталья Алексеевна придумала играть в домового. Искали потайных дверец, осторожно открывали чуланы под лестницами, заглядывали во все подпечья - от страха не дышали... И добились, - водном темном месте, затянутом паутиной, увидели два зеленых глаза, горевших адским огнем... Без памяти кинулись бежать... Наталья споткнулась и попала на руки Гавриле, - тот ее подхватил крепко, и она даже услышала, как у него стучит сердце, редко, глухо, по-мужски... Она двинула плечом, сказала тихо: "Пусти".
  Тогда пошли устраивать Валтасаров пир. Старик истопник, - с желтой бородой, как у домового, с медным крестом поверх рубахи, в новых валенках, - опять принес лестницу. На бревенчатые, давно ободранные стены в столовой палате повесили траченные молью ковры. Стол унесли, ужин накрыли прямо на полу, на ковре, - всем велено ужинать, сидя по-вавилонски, царем Валтасаром быть Гавриле. На него надели парчовый кафтан, хоть ветхий, да красивый, алый с золотыми грифонами, на плечи - шубу, какие носили сто лет назад, на голову - жемчужный венец, кажется, - еще царицы-бабушки. Наталью Алексеевну стали одевать Семирамидой в золотые ризы, поверх тяжелых кос навертели пестрых платков, послали дворовых девчонок - надергать у петухов из хвоста перьев покрасивее и эти перья воткнули ей в тюрбан...
  Думали - кем быть Марфе и Анне? Наталья велела им пойти за дверь, распустить косы, снять платья, юбки, остаться в сорочках, - благо сорочки тонкого полотна, длинные и свежие. Опять дворовые девчонки слетали на пруд, принесли водяных кувшинок, ими обмотали девам Меньшиковым шею, руки, волосы, длинными стеблями они подпоясались, - стали русалками с Тигра и Евфрата. Катерину одеть было легко, - богиней овощей и фруктов, имя ей - по-вавилонски - Астарта, по-гречески - Флора. Девчонки сбегали - надергали моркови, петрушки, нарвали зеленого луку, гороху, принесли незрелых тыкв, яблок. Катерина, разгоревшаяся, с влажным ртом, круглыми от счастья глазами и более не робевшая, - как всегда смеялась звонко всякому пустяку, - стала истинной Флорой, обмотанная горохом, укропом, в венке из овощей, держала в руке корзину с крыжовником и красной смородиной...
  - А живописцу кем быть? - спохватилась Наталья. - У нас Эфиопа нет, быть ему эфиопским царем.
  Новое чудо началось для Андрюшки Голикова, женские руки, не то в яви, не то во сне, начали его тормошить, поворачивать, напутывать на него шелк и парчу, лицо ему измазали сажей, ущемили ноздрю медным кольцом, чтобы непременно сидел с кольцом в носу... Кажется - дай ему господь ангельские крылья - не был бы он столь блажен... Вошли, низко кланяясь, три музыканта из Немецкой слободы - скрипач, губной гармонист и флейтист. Их тоже кое-как одели.
  - Теперь - ужинать! Сидеть на подушках, поджав ноги, пить мед и вино из раковин...
  Как надо было играть в Валтасаров пир - точно никто не знал. Сели перед блюдами, перед свечами, переглядывались, улыбались, есть никому не хотелось... Тогда Наталья Алексеевна тряхнула петушиными перьями, и выпячивая губы, начала наизусть читать те самые вирши, которые Гаврила уже слышал от нее в зимнюю ночь, в жарко натопленном тереме, под золотым сводом:
  На горе превеликой живут боги блаженны,
  Стрелами Купидо паки они сраженны...
  Сам Юпитер стонет, - увы мне, страдаю,
  Спокоя лишился, ниже лекарства не знаю,
  Огонь чрево гложет, жажду, ничем не напьюся,
  Ах, напрасно я, бедный, с любовью борюся...
  Увы, даже боги бывают злым Купидо побиты,
  У кого же людям искать от сего защиты?
  Не лучше ли веселиться! Печаль оставим,
  Стрелы отравлены сладким вином восславим...
  Когда Наталья читала, лицо ее побледнело под огромным тюрбаном. Она отпила глоток вина и пошла плясать польку с Анисьей Толстой. Музыканты играли не громко, но так, что дрожала и пела каждая жилочка в теле!
  - Иди с Катериной! - крикнула Наталья, сверкнула глазами на Гаврилу. Он вскочил, сбросив с плеч Валтасарову шубу, - плясать мог хоть круглые сутки. Спина у Катерины была горячая, податливая под рукой, ноги легкие, от кружения с ее головы и плеч летели стручки гороха, вишневые ягоды. Гаврила наддавал и музыканты наддавали. Анна и Марфа также завертелись, взявшись за руки. На ковре перед свечами остался сидеть один Голиков, пить и есть он не мог из-за кольца в носу, но и это обстоятельство не мешало его блаженству, в ушах, под свист флейты, все еще звучали царевнины вирши про олимпийских богов... И плыла, плыла перед глазами нагая богиня на дельфине с чашей, полной соблазна...
  Гаврила был прост, сказано - танцевать польку с Катериной, он и плясал, не жалея каблуков. И хотя несколько раз показалось ему, будто у Натальи Алексеевны лицо улыбается по-иному, невесело, без прежнего сияния в глазах, он не понял, что давно ему пора посадить Катерину на место около тыкв и моркови... Еще раз мелькнуло царевнино лицо со сжатыми, как от боли, зубами... Вдруг она покачнулась, остановилась, схватилась за Анисью Толстую, с головы, ее повалился тюрбан с петушиными перьями... Анисья испуганно вскрикнула:
  - У государыни головка закружилась! - и замахала на музыкантов, чтоб перестали играть...
  Наталья Алексеевна вырвалась от нее, волоча мантию, вышла из палаты. На этом и окончился Валтасаров пир. Анне и Марфе сразу стало стыдно в одних рубашках, - перешепнулись и убежали за дверь. Катерина испуганно села на место, начала обирать с себя овощи. Гаврила помрачнел, раздвинув ноги, стоял над ковром с блюдами, насупясь, - моргал на огоньки свечей. Анисья вылетела, вслед за царевной и скоро вернулась, схватила ногтями Гаврилу за руку:
  - Иди к ней, - шепнула, - бейся лбом в пол, дурень...
  Наталья Алексеевна стояла тут же, только выйти из палаты, - в переходе, глядела в раскрытое окошко на туман, светившийся от невидимой луны. Гаврила приблизился. Было слышно, как с крыши на листья падают капли.
  - Ты надолго приехал в Москву? - спросила она не поворачиваясь. Он не собрался ответить, только задохнулся. - В Москве тебе делать нечего. Завтра уезжай, откуда приехал...
  Выговорила, и плечи у нее поднялись, Гаврила ответил:
  - Чем я тебя прогневал? Да господи, знала бы ты... Знала бы ты!
  Тогда она повернулась и лицо с начерненными сажей бровями придвинула вплоть:
  - Не надо мне тебя, слышишь, иди, иди!..
  Повторяя: "Иди, иди", - подняла руки оттолкнуть его, но то ли поняла, что эдакого верзилу не оттолкнешь, положила руки, звякнувшие Семирамидиными запястьями, ему на плечи и низко - все ниже стала клонить голову. Гаврила, также не понимая, что делает, принялся, чуть прикасаясь, целовать ее в теплый пробор. Она повторяла:
  - Нет, нет, иди, иди...

    Глава шестая

  1
  Парусиновую куртку Петр Алексеевич сбросил, рукава рубахи закатал, пунцовый платок, вышитый по краю виноградными листочками, - подарок из Измайловского, - повязал на голову по примеру португальских пиратов как научил его однажды контр-адмирал Памбург. В прежние годы он бы еще и разулся, чтобы чувствовать под ногами тепло шершавой палубы. Легкий ветер наполнял паруса, двухмачтовая шнява "Катерина" скользила, будто по воздуху, послушно и податливо. В кильватере за ней плыла бригантина "Ульрика", и на краю воды и неба - в дымке - поставил все паруса фрегат "Вахтмейстер".
  Корабли эти недавно были взяты у шведов, - виктория случилась нежданная и весьма славная: русским досталось двенадцать бригантин и фрегатов - вся разбойничья эскадра командора Лешерта, который два года не пропускал в Чудское озеро ни малого суденышка, грабил прибрежные села и мызы и угрожал с тылу Шереметьеву, осаждавшему Юрьев. Командор был отважный моряк. Все же русские обманули его. Темной ночью, в грозу, то ли опасаясь шторма, то ли по иной какой причине, он ввел эскадру в устье реки Эмбаха и беспечно напился пьян на борту флагманской яхты "Каролус". Когда же на рассвете продрал глаза - сотни лодок, плотов и связанных бочек торопливо плыли от берегов к его кораблям... "Огонь с обоих бортов по русской пехоте!" - закричал командор. Шведы не успели подсыпать пороха в запалы пушек, не успели обрубить якорные канаты - русские кругом облепили корабли и с лодок, плотов и бочек, кидая гранаты, стреляя из пистолетов, полезли на абордаж... Срам получился немалый, - пехота взяла в плен эскадру! Командор Лешерт в ярости прыгнул в пороховой погреб и взорвал яхту, - пламя вырвалось изо всех щелей и люков, - мачты, реи, бочки, люди и сам командор с преужасным грохотом и клубом дыма взлетели едва не под самые тучи...
  Солнце жгло спину, ветерок ласкал лицо, за бортом пологая волна слепила зайчиками, Петр Алексеевич жмурился. Для прохлаждения широко раздвинул ноги, стоя за штурвалом. Посвистывало, попевало в снастях, хрипло кричали чайки за кормой над водяным следом. Паруса, как белые груди, полны были силы.
  Петр Алексеевич плыл к Нарве с победой, вез шведские знамена, сваленные под грот-мачтой, - третьего дня штурмом был взят Юрьев. У короля Карла выдернуто еще одно перо из хвоста. Императору, королям английскому и французскому посланы грамоты, что-де "божьим промыслом вернули мы нашу древнюю вотчину - городок Юрьев, поставленный семьсот лет тому назад великим князем Ярославом Владимировичем для обороны украин русской земли..."
  Петру Алексеевичу хотя и в голову никогда не шло, - как, например, любезному брату королю Карлу, - равнять себя с Александром Македонским, и войну считал он делом тяжелым и трудным, будничной страдой кровавой, нуждой государственной, но под Юрьевом на этот раз он поверил в свой воинский талант, остался весьма собой доволен и горд: за десять дней (прибыв туда из-под Нарвы) сделал то, что фельдмаршалу Шереметьеву и его иноземцам-инженерам, ученикам прославленного маршала Вобана, казалось никак невозможным.
  И еще было удовольствие: поглядывая на далекий лесной берег - знать, что берег - недавно шведский - теперь наш и Чудское озеро опять целиком наше. Но таков человек - много взял, хочется больше; уж, кажется, приятнее быть ничего не может: таким ясным утром плыть на красавице шняве, неся за высокой кормой, назло Карлу, огромный Андреевский флаг. Так нет! Именно сегодня, - жарко до дрожи, - раздумалось ему об его зазнобе... По-другому не назовешь ее - ни мадамка ни девка, - зазноба, свет-Катерина... Пошевеливая под рубашкой лопатками, он тянул в ноздри влажный воздух... От воды и корабельного дерева пахло купальней, и мерещилось, как вот Катерина купается в такой-то жаркий день... То ли платок с виноградными листочками она нашептала, надушила женским, - ветер из-за спины отдувает концы его, то и дело они щекочут нос и губы... Знала, чего делала, ведьмачка ливонская, кудрявая, веселая... В Юрьеве перепуганные до полусмерти горожанки куда как смазливы... а ведь ни одной не равняться с Катериной, ни на одной так задорно не колышется на тугих боках полосатая юбка... Ни одной не захотелось ему взять за щеки, через глаза глядеть внутрь, прижаться зубами к зубам.
  Петр Алексеевич нетерпеливо топнул о палубу каблуком тупоносого башмака. Тотчас из кают-компании кто-то - должно быть, спросонок - сорвался, хлопнул дверью, Алексей Васильевич Макаров сбежал по трапу:
  - Я здесь, милостивый государь...
  Петр Алексеевич, стараясь не глядеть на его, неуместное здесь, на борту, тощее пергаментное лицо с красными веками, приказал сквозь зубы:
  - Чем писать...
  Макаров заторопился, уходя споткнулся на трапе. Петр Алексеевич, как кот, фыркнул ему вслед. Он живо вернулся со стульчиком, бумагой, чернильницей, за ухом торчали гусиные перья. Петр Алексеевич взял одно:
  - Стань у штурвала, вцепись крепче, сухопутный, держи так. Заполощешь паруса - линьками попотчую...
  Он подмигнул Макарову, сел на раскладной стульчик, положил лист бумаги на колено и, скривя голову, взглянул на клотик - яблоко на верхушке грот-мачты, где вился длинный вымпел, и стал писать.
  На одной стороне листа пометил: "Госпожам Анисье Толстой и Екатерине Васильефской..." На обороте, - брызгая чернилами и пропуская буквы: "Тетка и матка, здравствуйте на множество лет... О здравии вашем слышать желаю... А мы живем в трудах и в нужде... Обмыть, обшить некому, а паче всего - без вас скушно... Только третьего дня станцевали мы со шведами изрядный танец, от коего у короля Карлуса темно в глазах станет... Ей-ей, что как я стал служить - такой славной игры не видел... Короче сказать: с божьей помощью взяли на шпагу Юрьев... Что же о здравии вашем, то боже, боже сохрани вам отписывать о сем, а извольте сами ко мне быть поскорея... Чтобы мне веселее было... Доедете до Пскова - там ждите указа - куда следовать далее, здесь неприятель близко... Питер..."
  - Сложи, запечатай, не читая, - сказал он Макарову и взял у него штурвал. - С первой оказией пошлешь.
  Стало немножко будто полегче. Звонко двойными ударами пробили склянки. Тотчас на баке громыхнула пушка, затрепетали паруса, приятно потянуло пороховым дымом. На мостик взбежал командир шнявы, капитан Неплюев, с молодым, костлявым, дерзким лицом, придерживая короткую саблю - кинул два пальца к треуху:
  - Господин бомбардир, адмиральский час, изволите принять чарку...
  За Неплюевым поднялся, расплываясь лоснящимся лицом, низенький Фельтен в зеленом вязаном жилете. На борту, вместо поварского колпака, он повязывал голову также по-пиратски - белым платком. Подал на луженом подносе серебряную чарку и крендель с маком.
  Петр Алексеевич взвесил чарку в руке, по-матросски истово вытянул крепчайшую водку с сивушным духом и, торопливо кидая в рот кусочки кренделя и жуя, сказал Неплюеву:
  - На ночь станем на якорь у Наровы, ночевать буду на берегу... Дно промерял?
  - У приток-Наровы с правого берега песчаная банка, с левого - одиннадцать фут...
  - Ну, добро... Ступай...
  Петр Алексеевич снова остался один на горячей палубе у штурвала. От выпитой чарки пошло по телу веселье, и он стал припоминать, то посапывая, то усмехаясь третьеводнешнее славное дело, от которого у короля Карла должно потемнеть в глазах с досады...
  2
  Фельдмаршал Шереметьев вел осаду Юрьева с прохладцей, - особенно не утруждал ни себя, ни войско надеясь одолеть шведов измором. Его многоречевые письма Петр Алексеевич комкал и швырял под стол. Черт подменил фельдмаршала, - два года воевал смело и жестоко, нынче, как старая баба, причитывает у шведских стен. Когда в нарвский лагерь прибыл наконец фельдмаршал Огильви, взятый настоянием Паткуля из Вены на московскую службу за немалое жалованье, мимо кормления и всякого винного и иного довольствия - в год три тысячи золотых ефимок, - Петр Алексеевич передал ему командование и в нетерпении кинулся под Юрьев.
  Фельдмаршал его не ждал, - в полуденный зной после обеда похрапывал у себя в шатре, в обозе, за высоким валом, и проснулся, когда царь сорвал у него с лица платок от мух.
  - На покое за рогатками спишь, - крикнул и завращал сумасшедшими глазами. - Иди, показывай мне осадные работы!
  От такого страха у фельдмаршала отнялся язык, не помнил, как попал ногами в штаны, поблизости не случилось ни парика, ни шпаги, так - простоволосый - и полез на лошадь. Подбежал военный инженер Коберт, спросонок также не на те пуговицы застегивая французский кафтан: за эту осаду он только и сделал доброго, что разъел щеки - поперек шире - на русских щах. Петр злобно кивнул ему сверха. Втроем поехали на позиции.
  Здесь все не понравилось Петру Алексеевичу... С восточной стороны, откуда вело осаду войско Шереметьева, стены были высоки, приземистые башни укреплены заново, равелины звездой выдавались далеко в поле, и рвы перед ними были полны воды. С запада город надежно обороняла полноводная река Эмбах, с юга - моховое болото. Шереметьев подобрался к городским стенам глубокими шанцами и апрошами - весьма осторожно и не близко, из опасения шведских пушек. Его батареи поставлены были и того глупее, - с них он бросил в город две тысячи бомб, зажег кое-где домишки, но стен и не поцарапал.
  - Известно вам, господин фельдмаршал, во сколько алтын обходится мне каждая бомба? - угрюмо проговорил Петр Алексеевич. - С Урала везем их... А не хочешь ли ты за эти две тысячи напрасных бомбов заплатить из своего жалованья! - Он выхватил у него из подмышки подзорную трубу и водил ею, оглядывая стены. - Южная мура [стена] ветха и низка. Я так и думал... - И быстро оглянулся на инженера Коберта. - Сюда надо кидать бомбы, здесь ломать стены и ворота. Отсюда надо брать город. Не с востока. Не удобства искать для ради того, что там место сухо... Победы искать хоть по шею в болоте...
  Шереметьев не посмел спорить, только проворчал толстым языком: "Само собой... Вам виднее, господин бомбардир... А мы вот думали, не додумали..." Инженер Коберт почтительно, с сожалеющей усмешкой помотал щеками.
  - Ваше величество, южная стена, также и башенные ворота, именуемые "Русскими воротами", - ветхи, но тем не менее неприступны, ибо к ним можно подойти только через болото... Болото непроходимо.
  - Для кого болото непроходимо? - крикнул Петр Алексеевич, дернул длинной шеей, лягнул ногой, потерял стремя. - Для русского солдата все проходимо... Не в шахматы играем, в смертную игру...
  Он соскочил с лошади, развернул на траве карту - план города, из кармана вытащил готовальню, из нее циркуль, линейку и карандаш. Начал мерить и отмечать. Фельдмаршал и Коберт присели на корточки около него.
  - Вот где ставь все свои батареи! - он указал на край болота перед "Русскими воротами". - Да за рекой прибавь ломовых пушек... - Он ловко стал чертить линии, как должны лететь ядра с батарей к "Русским воротам". Опять померил цуркулем. Шереметьев бормотал: "Само собой... дистанция доступная". Коберт тонко усмехался. - На перемену позиций даю три дня... Седьмого начинаю огненную потеху. - Петр уложил циркуль и линейку в готовальню и стал запихивать ее в карман кафтана, но там лежал пунцовый платок, вышитый по краю виноградными листочками, - он схватил платок и с досадой сунул его за пазуху.
  Трое суток он не давал людям ни отдыха, ни сна. Днем все войско на глазах у шведов продолжало прежние осадные работы, рыли шанцы под пулями и ядрами, сколачивали лестницы. Ночью тайно, не зажигая огней, впрягали быков в пушки и мортиры и везли их на новые места, - на край болота и через плавучий мост - за реку, укрывали батареи за фашинами и валами.
  Едва солнце показалось над лесом, осветились худые кровли на южной стене, выступили над болотным туманом каменные зубцы на башне "Русских ворот", и в городов утренней тишине засинели печные дымы - шестьдес

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 160 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа