Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Петр I, Страница 2

Толстой Алексей Николаевич - Петр I



бойтесь, ныне руки, ноги не рубим...
  10
  Сегодня у кабака народ лез друг на друга, заглядывал в окошки. На дворе, на крыльце не протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов - красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. "Что такое? Кого? За что?.." Там, в кабаке, в чистой избе стояли стрельцы и гостинодворцы. В тесноте надышали, - с окошек лило ручьями. Стрельцы привели в избу полуживого человека, - он лежал на полу и стонал, надрывая душу. Одежда изорвана в клочья, тело сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, - все разбито.
  Стрельцы, указывая на него, кричали:
  - Не вами то же скоро будет...
  - Дремлете? А они на Кукуе не дремлют...
  - Ребята, за что немцы бьют наших?
  - Хорошо мы шли мимо, вступились... Убили бы его до смерти...
  - При покойном царе разве такие дела бывали? Разве наших давали в обиду иноземцам проклятым?
  Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам с поклоном:
  - По бедности к вам пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам стало некуда с женами, малыми ребятами... Вконец обхудали... Жалованье нам не идет второй год. Полковники нас замучили на надсадной работе. А жить с чего? Торговать в городе нам не дают, а в слободах тесно... Немцы всем завладели. Ныне уж и лен и пряжу на корню скупили. Кожи скупают, сами мнут, дьяволы, на Кукуе... Бабы наших, слободских, башмаков нипочем покупать не хотят, а спрашивают немецкие... Жить стало не можно... А не вступитесь за нас, стрельцов, и вы, купцы, пропадете... Нарышкины до царской казны дорвались... Жаждут... Ждите теперь таких пошлин и даней, - все животы отдадите... Да ждите на Москву хуже того - боярина Матвеева, - из ссылки едет... У него сердце одебелело злобой. Он всю Москву проглотит...
  Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны слова стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, чтобы кукуйские немцы избили этого купчишку. Дело темное. Однако ж и правду говорят стрельцы. Плохо стало жить, - с каждым годом - скуднее, тревожнее... Что ни грамота: "Царь-де сказал, бояре приговорили", - то новая беда: плати, гони деньги в прорву... Кому пожалуешься, кто защитит? Верхние бояре? Они одно знают - выколачивать деньги в казну, а как эти деньги доставать - им все равно. Последнюю рубаху сними, - отдай. Как враги на Москве.
  В круг, стоявший около избитого, пролез купчина, вертя пальцами в серебряных перстнях:
  - Мы, то есть Воробьевы, - сказал, - привезли на ярмарку в Архангельск шелку-сырца. И у нас, то есть немцы, - сговорились между собой, - того шелку не купили ни на алтын. И староста ихний, то есть немец Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, что московские купчишки у нар на правеже настоятся за долги, да и впредь заставим их, то есть нас, московских, торговать одними лаптями...
  Гул пошел по избе... Стрельцы: "А мы что вам говорим! Да и лаптей скоро не будет!" Молодой купец Богдан Жигулин выскочил в круг, тряхнул кудрявыми волосами.
  - Я с Поморья, - сказал бойко, - ездил за ворванью. А как приехал, с тем и уехал - с пустыми возами. Иноземцы, Макселин да Биркопов, у поморов на десять лет вперед все ворванье сало откупили. И все поморцы кругом у них в долгах. Иноземцы берут у них сало по четверть цены, а помимо себя никому продавать не велят. И поморцы обнищали, и в море уж не ходят бить зверя, а разбрелись врозь... Нам, русским людям, на север и ходу нет теперь...
  Стрельцы опять закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился за саблю, звякнул ею, оскалился:
  - Нам - дай срок - с полковниками расправиться... А тогда и до бояр доберемся... Ударим набат по Москве. Все посады за нас. Вы только нас, купцы, поддержите... Ну, ребята, подымай его, пошли дальше...
  Стрельцы подхватили избитого человека, - тот завыл, мотая головой: "Ой, уби-и-и-и-и-ли", - и поволокли его из избы, распихивая народ, на Красную площадь - показывать.
  Гостинодворцы остались в избе, - смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им терять нечего... А не свяжешься, - все равно бояре проглотят...
  11
  Алексашку на этот раз, после вечерней, выдрали без пощады, - едва приполз в подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему на печь каши с молоком. Очень его жалел: "Эх ты, как тебя, паря..."
  Сутки лежал Алексашка в жарком месте у трубы, и - отошел, разговорился:
  - Этакого отца на колесе изломать, аспида хищного... Ты, Алешка, возьми потихоньку деревянного масла за образами, - я задницу помажу, к утру подсохнет, тогда и уйдем... Домой не вернусь, хоть в канаве сдохнуть...
  Всю ночь шумела непогода за бревенчатой стеной. Выли в печной трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка тихо плакала. Алешке приснилась мать, - стоит в дыму посреди избы и плачет, не зажмуривая глаз, и все к голове подносит руки, жалуется... Алешка истосковался во сне.
  Чуть свет Алексашка толкнул его: "Будя спать-то, вставай". Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню и вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, совсем близко, заря туманными кровяными полосами.
  На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные на ночь от бродяг и воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые - спозаранок занимать места на папертях. По Воздвиженке гнали по навозной дороге ревущий скот - на водопой на речку Неглинную.
  Вместе со скотом мальчики дошли до круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал в бараньем тулупе немец-мушкетер.
  - Тут иди сторожко, тут царь недалеко, - сказал Алексашка.
  По крутому берегу Неглинной, по кучам золы и мусора они добрались до Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал глубокий ров. Торчали кое-где гнилые сваи от снесенных недавно водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы - по два столба с перекладиной. На одной висел длинный человек в лаптях, с закрученными назад локтями. Опущенное лицо его исклевано птицами.
  - А вон еще двое, - сказал Алексашка: во рву на дне валялись трупы, полузанесенные снегом, - это - воры, во как их...
  Вся площадь от Иверской до белого, на синем цоколе, с синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная дорога вилась по ней к Спасским воротам. Над ними, над раскоряченным золотым орлом, кружилась туча ворон, крича по-весеннему. Стрелки на черных часах дошли до восьми, заморская музыка заиграла на колоколах. Алешка стащил колпак и начал креститься на башню. Страшно было здесь.
  - Идем, Алексашка, а то еще нас увидят...
  - Со мной ничего не бойся, дурень.
  Они пошли через площадь. По той ее стороне тесно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы уже снимали с дверей замки, вывешивали на шестах товары. В калашном ряду дымили печки, - запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.
  Алексашка оставлял без внимания, - дадут ли по затылку, обругают: до всего ему было дело. Лез сквозь толпу к лавкам, заговаривал с купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, едва за ним поспевал. Увидев толстую женщину в суконной шубе, в лисьей шапке поверх платка, Алексашка заволочил ногу, пополз к купчихе, трясся, заикался: "У-у-у-у-у-богому, си-сисиротке, боярыня-матушка, с го-го-голоду помираю..." Вдова купчиха, подняв юбку, вынула из привешенного под животом кисета две полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали покупать пироги, пить горячий, на меду, сбитень.
  - Я тебе толкую - со мной не пропадешь, - сказал Алексашка.
  Народу все подваливало. Одни шли поглядеть на людей, послушать, что говорят, другие - погордиться обновой, иные - стянуть, что плохо лежит. В проулке, где на снегу, как кошма, валялись обстриженные волоса, - зазывали народ цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого уж посадили на торчком стоящее полено, надели на голову горшок, стригли. Больше всего шуму было в нитошном ряду. Здесь бабы кричали, как на пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, всякий пошивной приклад. Алешка, чтобы не пропасть, держался за Алексашкин кушак.
  Когда опять вышли к площади, - кто-то пробежал, про что-то закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли на руках избитого человека.
  - Православные, - со слезами говорили они на все стороны, - глядите, что с купцом сделали...
  Этого человека положили в чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши на них, стал говорить все про то же: как немцы по злобе убили едва не до смерти доброго купца и как верхние бояре скоро всю Москву продадут на откуп иноземцам... Алексашка с Алешкой пробрались к самым саням.
  Алешка, присев на корточки, сразу признал в избитом того самого пухлого, с маленькими глазками, в заячьей шапке, посадского, кто на Лубянке продал ему два подовых пирога. От него несло водкой. Стонать он устал. Лежа на боку, мордой в соломе, только повторял негромко:
  - О-ох... Отпустите меня, Христа ради...
  Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквям и народу. Стрельцы нашептывали в толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: "Скачут, скачут..."
  От Спасских ворот по санному следу скакали два всадника. Передний - в стрелецком клюквенном кафтане, в заломленном колпаке. Кривая сабля его, усыпанная алмазами, билась по бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, он врезался в толпу. Испуганные руки схватили коня под уздцы. Всадник быстро вертел головой, показывал редкие желтые зубы, - широколобый, с запавшими глазами, с жесткой бородкой... Это был Тараруй, - как прозвали его в Москве, - князь Иван Андреевич Хованский, воевода, боярин древней крови и великий ненавистник худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, что он в стрелецком кафтане, закричали:
  - С нами, с нами, Иван Андреевич! - и побежали к нему.
  Другой, подъехавший не так шибко, был Василий Васильевич Голицын. Похлопывая коня по шее, он спрашивал:
  - Бунтуете, православные? Кто вас обидел, за что? Говорите, говорите, мы о людях день и ночь душой болеем... А то царь увидел вас сверху, испужался по малолетству, нас послал разузнать...
  Люди, разинув рты, глядели на его парчовую шубу, - пол-Москвы можно купить за такую шубу, - глядели на самоцветные перстни на его руке, что похлопывала коня, - огонь брызгал от перстней. Люди пятились, ничего не отвечали. Усмехаясь, Василий Васильевич подъехал и стал стремя о стремя с Хованским.
  - Отдайте нам в руки полковников, мы сами их рассудим: вниз головой с колокольни, - кричали ему стрельцы. - О чем бояре наверху думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?
  Хованский утюжил краем рукавицы полуседые усы. Поднял руку. Все стихли...
  - Стрельцы! - он привстал в седле, от натуги побагровел, горловой голос его услышали самые дальние. - Стрельцы! Теперь сами видите, в каком вы у бояр несносном ярме... Теперь выбрали бог знает какого царя... Не я его кричал... И увидите: не только денег, а и корму вам не дадут... И работать будете как холопы... И дети ваши пойдут в вечную неволю к Нарышкиным... Хуже того... Продадут и вас и нас всех чужеземцам... Москву сгубят и веру православную искоренят... Эх, была русская сила, да где она!
  Тут весь народ так страшно закричал, что Алешка испугался: "Ну, затопчут совсем..." Алексашка Меньшиков, прыгая по саням, свистал в два пальца. И разобрать можно было только, как Тараруй, надсаживаясь, крикнул:
  - Стрельцы! Айда за реку в полки, там будем говорить...
  12
  На площади остались только распряженные сани да Алешка с Алексашкой. Избитый посадский приподнялся, поглядел кругом припухлыми щелками и долго отсмаркивался.
  - Дяденька, - сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, - мы тебя до дому доведем, нам тебя жалко.
  Посадский был еще не в своем уме. Мальчики повели его, он бормотал, спотыкался. Вдруг: "Стой!" - отталкивал мальчишек и кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли за реку, к Серпуховским воротам. По дороге узнали, как его зовут: Федька Заяц. Двор у него на посаде был небольшой, на огороде - одно дерево с грачиными гнездами, но ворота и изба - новые. "Вот они, пирожки, калачики, - обрадовался Заяц, когда увидел свой двор, - вот они медовые, голубчики, выручают меня".
  Калитку отворила рябая баба с вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, и Алексашка с Алешкой шмыгнули следом. "Вы куда? Зачем?" - кинулся было он к ним, но макнул рукой и пошел в избу. Сел на покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, - все рваное. Закрутил головой, заплакал.
  - Убили меня, - сказал он кривой бабе. - Кто бил, за что, не помню. Дай чистое надеть. - И вдруг заорал, застучал о лавку: - Баню затопи, я тебе приказываю, кривая собака!
  Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе к печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:
  - Выручили вы меня, ребята. Теперь - что хотите, просите... Тело мое все избитое, ребра целого нет... Куда я теперь, - возьму лоток, пойду торговать? Ох-ти мне... А ведь дело не ждет...
  Алексашка опять подмигнул Алешке. Сказал:
  - Награды нам никакой не надо, пусти переночевать.
  Когда Заяц уполз в баню, мальчики залезли на печь.
  - Завтра пойдем вместо него пироги продавать, - шепнул Алексашка, - говорю - со мной не пропадешь.
  Чуть свет кривая баба заладила печь тестяные шишки, левашники, перепечи и подовые пироги - постные с горохом, репой, солеными грибами, и скоромные - с зайчатиной, с мясом, с лапшой, Федька Заяц стонал на лавке под тулупом, - не мог владеть ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал на двор за водой, за дровами, выносил золу, помои, послал Алешку напоить Зайцеву скотину: в руках у него все так и горело, и все - с шуточками.
  - Ловкач парень, - стонал Заяц, - ох, послал бы тебя с пирогами на базар... Так ведь уйдешь с деньгами-то, уворуешь... Больно уж расторопен...
  Тогда Алексашка стал целовать нательный крест, что денег не украдет, снял со стены сорок святителей и целовал икону. Ничего не поделаешь, - Заяц поверил. Баба уложила в лотки под ветошь две сотни пирогов. Алексашка с Алешкой подвязали фартуки, заткнули рукавицы за пояс и, взяв лотки, пошли со двора.
  - Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, прямо с жара, - звонко кричал Алексашка, поглядывая на прохожих. - Вот, налетай, расхватывай! - Видя стоявших кучкой стрельцов, он приговаривал, приплясывая: - Вот, налетай, пироги царские, боярские, в Кремле покупали, да по шее мне дали, Нарышкины ели, животы заболели.
  Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка тоже покрикивал с приговором. Не успели дойти до реки, как пришлось вернуться за новым товаром.
  - Вас, ребята, мне бог послал, - удивился Заяц.
  13
  Михаила Тыртов третью неделю шатался по Москве: ни службы, ни денег. Тогда на Лубянской площади дьяки над ним надсмеялись. Земли, мужиков не дали. Князь Ромодановский ругал его и срамил, велел приходить на другой год, но уже без воровства - на добром коне.
  С площади он поехал ночевать в харчевню. По пути встретил старшего брата, и тот ругал его за нечестье и отнял мерина. Не догадался отнять саблю и дедовский пояс, полосатого шелка с серебряными бляхами. В тот же вечер в харчевне, разгорячась от водки с чесноком, Михаила заложил у целовальника и саблю и пояс.
  К Михаиле прилипли двое бойких москвичей, - один сказался купеческим сыном, другой подьячим, - вернее - попросту - кабацкая теребень, - стали Михаилу хвалить, целовать в губы, обещались потешить. С ними Михаила гулял неделю. Водили его в подполье к одному греку - курить табак из коровьих рогов, налитых водой: накуривались до морока, - чудилась чертовщина, сладкая жуть.
  Водили в царскую мыльню - баню для народа на Москве-реке, - не столько париться, сколько поглядеть, посмеяться, когда в общий предбанник из облаков пара выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И это казалось Михаиле мороком, не хуже табаку.
  Уговаривали пойти к сводне - потворенной бабе. Но Михаила по юности еще робел запретного. Вспомнил, как отец, бывало, после вечерни, сняв пальцами нагар со свечи, раскрывал старинную книгу в коже с медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу и читал о женах:
  "Что есть жена? Сеть прельщения человеком. Светла лицом, и высокими очами мигающа, ногами играюща, много тем уязвляюща, и огонь лютый в членах возгорающа... Что есть жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, соблазн адский, увет дьявола..."
  Как тут не заробеть! Однажды завели его к Покровским воротам в кабак. Не успели сесть, - из-за рогожной занавески выскочила низенькая девка с распущенными волосами: брови намазаны черно - от переносья до висков, глаза круглые, уши длинные, щеки натерты свеклой до синевы. Сбросила с себя лоскутное одеяло и, голая, жирная, белая, начала приплясывать около Михаилы, - манить то одной, то другой рукой, в медных перстнях, звенящих обручах.
  Показалась она ему бесовкой, - до того страшна, - до ужаса, - ее нагота... Дышит вином, пахнет горячим потом... Михаила вскочил, волосы зашевелились, крикнул дико, замахнулся на девку и, не ударив, выскочил на улицу.
  Желтый весенний закат меркнул в дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок под сапогом. За сизой крепостной башней с железным флажком, из-за острой кровли лезет лунный круг - медно-красный, - блестит Михаиле в лицо... Страшно... Постукивают зубы, холод в груди... Завизжала дверь кабака, и на крыльце - белой тенью раскорячилась та же девка.
  - Чего боишься, иди назад, миленький.
  Михаила кинулся бежать прочь без памяти.
  Деньги скоро кончились. Товарищи отстали. Михаила, жалея о съеденном и выпитом, о виденном и нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться в уезд к отцу и думать не хотелось.
  Наконец вспомнил про сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, и постучался к нему во двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: "Куда в шапке на крыльцо прешь!" - один сорвал с Михаилы шапку. Однако - погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных по лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, как пряник, отрок в атласной рубашке, сафьяновых чудных сапожках. Нагло глядя в глаза, спросил вкрадчиво:
  - Какое дело до боярина?
  - Скажи Степану Семенычу, - друг, мол, его. Мишка Тыртов, челом бьет.
  - Скажу, - пропел отрок, лениво ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные - не гордые. Отрок опять явился, поманил пальцем: - Заходи.
  Михаила вошел в крестовую палату. Заробев, истово перекрестился на угол, где образа завешены парчовым застенком с золотыми кружевами. Покосился, - вот они как живут, богатые. Что за хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу - ковры и коврики - пестрота. Бархатные налавочники на лавках. На подоконниках - шитые жемчугом наоконники. У стен - сундуки и ларцы, покрытые шелком и бархатом. Любую такую покрышку - на зипун или на ферязь, и во сне не приснится... Против окон - деревянная башенка с часами, на ней - медный слон.
  - А, Миша, здорово, - проговорил Степка Одоевский, стоя в дверях. Михаила подошел к нему, поклонился - пальцами до ковра. Степка в ответ кивнул. Все же, не как холоду, а как дворянскому сыну подал влажную руку - пожать. - Садись, будь гостем.
  Он сел, играя тростью. Сел и Михаила. На Степкиной обритой голове - вышитая каменьями туфейка. Лоб - бочонком, без бровей, веки красные, нос - кривоватый, на маленьком подбородке - реденький пушок. "Такого соплей перешибить выродка, и такому - богатство", - подумал Михаила и униженно, как подобает убогому, стал рассказывать про неудачи, про бедность, заевшую его молодой век.
  - Степан Семеныч, для бога, научи ты меня, холопа твоего, куда голову приклонить... Хоть в монастырь иди... Хоть на большую дорогу с кистенем... - Степка при этих словах отдернул голову к стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михаила и виду не подал, - сказал про кистень будто так, по скудоумию... - Степан Семеныч, ведь сил больше нет терпеть нищету проклятую...
  Помолчали. Михаила негромко, - прилично, - вздыхал. Степка с недоброй усмешкой водил концом трости по крылатому зверю на ковре.
  - Что ж тебе присоветовать, Миша... Много есть способов для умного, а для дураков всегда сума да тюрьма... Вон, хоть бы тот же Володька Чемоданов две добрые деревеньки оттягал у соседа... Леонтий Пусторослев недавно усадьбу добрую оттягал на Москве у Чижовых...
  - Слыхал, дивился... Да как ухватиться-то за такое дело - оттягать? Шутка ли!
  - Присмотри деревеньку, да и оговори того помещика. Все так делают...
  - Как это - оговори?
  - А так: бумаги, чернил купи на копейку у площадного подьячего и настрочи донос...
  - Да в чем оговаривать-то? На что донос?
  - Молод ты, Миша, молоко еще не бросил пить... Вон, Левка Пусторослев пошел к Чижову на именины, да не столько пил, сколько слушал, а когда надо, и поддакивал... Старик Чижов и брякни за столом: "Дай-де бог великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а то говорят, что ему и до разговенья не дожить, в Кремле-де прошлою ночью кура петухом кричала"... Пусторослев, не будь дурак, вскочили крикнул: "Слово и Дело!" - Всех гостей с именинником - цап-царап - в приказ Тайных дел. Пусторослев: "Так, мол, и так, сказаны Чижовым на государя поносные слова". Чижову руки вывернули и - на дыбу. И завертели дело про куру, что петухом кричала. Пусторослеву за верную службу - чижовскую усадьбу, а Чижова - в Сибирь навечно. Вот как умные-то поступают... - Степка поднял на Михаилу немигающие, как у рыбы, глаза. - Володька Чемоданов еще проще сделал: донес, что хотели его у соседа на дворе убить до смерти, а дьякам обещал с добычи третью часть. Сосед-то рад был и последнее отдать, от суда отвязаться...
  Раздумав, Михаила проговорил, вертя шапку:
  - Не опытен я по судам-то, Степан Семеныч.
  - А кабы ты был опытный, я бы тебя не учил... (Степка засмеялся до того зло, - Михаила отодвинулся, глядя на его зубы - мелкие, изъеденные.) По судам ходить нужен опыт... А то гляди - и сам попадешь на дыбу... Так-то, Мишка, с сильным не связывайся, слабого - бей... Ты вот, гляжу, пришел ко мне без страха...
  - Степан Семеныч, как я - без страха...
  - Помолчи, молчать учиться надо... Я с тобой приветливо беседую, а знаешь, как у других бывает?.. Вот, мне скучно... Плеснул в ладоши... В горницу вскочили холопы... Потешьте меня, рабы верные... Взяли бы тебя за белы руки, да на двор - поиграть, как с мышью кошка... - Опять засмеялся одним ртом, глаза мертвые. - Не пужайся, я нынче с утра шучу.
  Михаила осторожно поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.
  - Прости, Степан Семеныч, по глупости что лишнее оказал.
  - Лишнего не говорил, а смел не по чину, не по месту, не по роду, - холодно и важно ответил Степка. - Ну, бог простит. В другой раз в сенях меня жди, а в палату позовут - упирайся, не ходи. Да заставлю сесть, - не садись. И кланяться должен мне не большим поклоном, а в ноги.
  У Михаилы затрепетали ноздри, - все же сломил себя, униженно стал благодарить за науку. Степка зевнул, перекрестил рот.
  - Надо, надо помочь твоему убожеству... Есть у меня одна забота... Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно... Вижу, парень понятливый... Сядь-ка ближе... (Он стукнул тростью, Михаила торопливо сел рядом. Степка оглянул его пристально). Ты где стоишь-то, в харчевне? Ко мне ночевать приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, сапоги нарядные, а свое, худое, пока спрячь. Боярыню одну надо ублаготворить.
  - По этой части? - Михаила густо залился краской.
  - По этой самой, - беса тешить. Без хлопот набьешь карман ефимками... Есть одна боярыня знатная... Сидит на коробах с казной, а бес ее свербит... Понял, Мишка? Будешь ходить в повиновении - тогда твое счастье... А заворуешься - велю кинуть в яму к медведям, - и костей не найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони и похлопал. Вошел давешний наглый отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына в баню, выдай ему исподнего и одежи доброй... Ужинать ко мне его приведешь.
  14
  Царевна Софья вернулась от обедни, - устала. Выстояла сегодня две великопостные службы. Кушала хлеб черный да капусту, и то - чуть-чуть. Села на отцовский стул, вывезенный из-за моря, на колени опустила в вышитом платочке просфору. Стулец этот недавно по ее приказу принесли из Грановитой палаты. Вдова, царица Наталья, узнав, кричала: "Царевна-де и трон скоро велит в светлицу к себе приволочь"... Пускай серчает царица Наталья.
  Мартовское солнце жарко било разноцветными лучами сквозь частые стекла двух окошечек. В светлице - чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, как в келье. Изразцовая с лежанками печь жарко натоплена. Вся утварь, лавки, стол покрыты холстами. Медленно вертится расписанный розами цифирьный круг на стоячих часах. Задернут пеленою книжный шкапчик: великий пост - не до книг, не до забав.
  Софья поставила ноги в суконных башмаках на скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась в дремоте. Весна, весна, бродит по миру грех, пробирается, сладкий, в девичью светлицу... В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси на окошках, погасить пестрые лучи, - неохота встать, неохота позвать девку. Еще поют в памяти напевы древнего благочестия, а слух тревожно ловит, - не скрипнула ли половица, не идет ли свет жизни моей, ах, не входит ли грех... "Ну, что ж, отмолю... Все святые обители обойду пешком... Пусть войдет".
  В светлице дремотно, только постукивает маятник. Много здесь было пролито слез. Не раз, бывало, металась Софья между этих стен... Кричи, изгрызи руки, - все равно уходят годы, отцветает молодость... Обречена девка, царская дочь, на вечное девство, черную скуфью... Из светлицы одна дверь - в монастырь. Сколько их тут - царевен - крикивало по ночам в подушку дикими голосами, рвало на себе косы, - никто не слыхал, не видел.
  Сколько их прожило век бесплодный, уснуло под монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, - вырвалась, как шалая птица, из девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу - люби... И свет очей, Василий Васильевич прекрасный, не муж какой-нибудь с плетью и сапожищами, - возлюбленный со сладкими речами, любовник, вкрадчивый и нетерпеливый... Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, слабо замахала руками, будто отгоняла его, и улыбалась, не раскрывая глаз, теплым лучам из окна, горячим видениям...
  15
  Скрипнула половица. Софья вскинулась, пронзительно глядя на дверь, будто влетит сейчас в золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, - опять облокотилась о бархатный подлокотник, опустила на ладонь лицо. Шумно стучало сердце.
  Наклоняясь под низкой притолокой, осторожно вошел Василий Васильевич Голицын. Остановился без слов. Софья так бы и обхватила его, как волна морская, взволнованным телом. Но притворилась, что дремлет: сие было приличнее, - устала царевна, стоявши обедню, и почивает с улыбкой.
  - Софья, - чуть слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые губы приблизились, прижались сильно. Софья всколыхнулась, неизъяснимое желание прошло по спине, горячей судорогой растаяло в широком тазу ее. Подняла руки - обнять Василия Васильевича за голову, и оттолкнула:
  - Ох, отойди... Что ты, грех, чай, в пятницу-то...
  Раскрыла умные глаза и удивилась, как всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, что он - нетерпелив. Покачала головой, вся заливаясь радостью...
  - Софья, - сказал он, - внизу Иван Михайлович да Иван Андреевич Хованский с великими вестями пришли к тебе. Выйди. Дело неотложное...
  Софья схватила его руки, прижала к полной груди и поцеловала их. Ресницы ее были влажны от избытка любви. Подошла к зеркальцу - поправить венец, и рассеянно скользнула по своему отражению - некрасива, но ведь любит...
  - Пойдем.
  У косящатого окошечка, касаясь потолочного свода горлатными шапками, стояли Хованский и Иван Михайлович Милославский, царевнин дядя, - широкоскулый, с глазами-щелками, весь потный, в новой, дарованной шубе, весь налитой кровью от сытости и волнения. Софья, быстро подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иван Михайлович вытянул насколько возможно бороду и губы - ближе подступить мешало ему чрево.
  - Матвеев уже в Троице. (Зеленоватые глаза Софьи расширились.) Монахи его, как царя, встречают... Мая двенадцатого ждать его на Москве. Только что прискакал из-под Троицы племянник мой, Петька Толстой... Рассказывает: Матвеев после обедни при всем народе лаял и срамил нас, Милославских: "Вороны, говорит, на царскую казну слетелись... На стрелецких-де копьях хотят во дворец прыгнуть... Только этому-де не бывать... Уничтожу мятеж, стрелецкие полки разошлю по городам да на границы. Верхним боярам крылья пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А за малолетством его пусть правит мать, Наталья Кирилловна, и без того не умру, покуда так все не сбудется..."
  Лицо Софьи посерело. Стояла она, опустив голову и руки. Только вздрагивал рогатый венец, и толстая коса шевелилась по спине. Василий Васильевич находился поодаль, в тени. Хованский мрачно глядел под ноги, сказал:
  - Сбудется, да не то... Матвееву на Москве не быть...
  - А хуже других, - еще торопливее зашептал Милославский, - срамил он и лаял князя Василия Васильевича. "Васька-де Голицын за царский венец хватается, быть ему без головы..."
  Софья медленно обернулась, встретилась глазами с Василием Васильевичем. Он усмехнулся, - слабая, жалкая морщинка скользнула в углу рта. Софья поняла: решается его жизнь, идет разговор о его голове... За эту морщинку сожгла бы Москву она сейчас... Проглотив волнение, Софья спросила:
  - А что говорят стрельцы?
  Милославский засопел. Василий Васильевич мягко пошел по палате, заглядывая в двери, вернулся и стал за спиной Софьи. Не сдержавшись, она перебила начавшего рассказывать Хованского.
  - Царица Наталья Кирилловна крови возжаждала... С чего бы? Или все еще худородство свое не может забыть, - у отца с матерью в лаптях ходила... Все знают, когда Матвеев из жалости ее взял к себе в палаты, а у нее и рубашки не было переменить... А теремов сроду не знала, с мужиками за одним столом вино пила. - У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, щеки покрылись пятнами. - Весело царица век прожила, и с покойным батюшкой и с Никоном-патриархом немало шуток было шучено... Мы-то знаем, теремные... Братец Петруша - прямо - притча, чудо какое-то - и лицом и повадкой на отца не похож. - Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала руки к груди... - Я - девка, мне стыдно с вами говорить о государских делах... Но уж - если Наталья Кирилловна крови захотела, - будет ей кровь... Либо всем вам головы прочь, а я в колодезь кинусь...
  - Любо, любо слушать такие слова, - проговорил Василий Васильевич. - Ты, князь Иван Андреевич, расскажи царевне, что в полках творится...
  - Кроме Стремянного, все полки за тебя, Софья Алексеевна, - сказал Хованский. - Каждый день стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают в окна камнями, палками, бранят полковников матерно... ("Кха", - поперхнулся при этом слове Милославский, испуганно моргнул Василий Васильевич, а Софья и бровью не повела...) Полковника Бухвостова да сотника Боборыкина, кои строго стали говорить и унимать, стрельцы взвели на колокольню и сбили оттуда наземь, и кричали: "Любо, любо..." И приказов они слушать не хотят; в слободах, в Белом городе и в Китае собираются в круги и мутят на базарах народ, и ходят к торговым баням, и кричат: "Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины да Матвеев, мы им шею свернем".
  - Кричать они горласты, но нам видеть надобно от них великие дела. - Софья вытянулась, изломила брови. - Пусть не побоятся на копья поднять Артамона Матвеева, Языкова и Лихачева - врагов моих, Нарышкиных - все семя... Мальчишку, щенка ее, спихнуть не побоятся... Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое... Вот, возьми... - Софья сразу сорвала с пальцев все перстни, зажав в кулаке, протянула Хованскому. - Пошли им... Скажи им, - все им будет, что просят... И жалованье, и земли, и вольности... Пусть не заробеют, когда надо. Скажи им: пусть кричат меня на царство.
  Милославский только махал в перепуге руками на Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы... Василий Васильевич прикрыл глаза ладонью, не понять зачем, - быть может, не хотел, чтобы при сих словах увидали надменное лицо его...
  16
  Алексашка с Алешкой отъелись на пирогах за весну. Житье - лучше не надо. Разжирел и Заяц, обленился: "Поработал со свое, теперь вы потрудитесь на меня, ребята". Сидел целый день на крыльце, глядя на кур, на воробьев. Полюбил грызть орехи. С лени и жиру начали приходить к нему мысли: "А вдруг мальчишки утаивают деньги? Не может быть, чтобы не воровали хоть по малости".
  Стал он по вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, лазить у них по карманам и за щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, все думал: "Должен человек воровать - раз он около денег". Оставалось одно средство: застращать мальчишек.
  Алексашка с Алешкой пришли однажды к ужину веселые - отдали выручку. Заяц пересчитал и придрался, - копейки не хватает... Украли! Где копейка? Взял, с утра еще вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку за виски и начал бить с приговором: раз по Алексашке, два - по Алешке. Отвозив мальчиков, велел подавать ужинать.
  - Так-то, - говорил он, набивая рот студнем, с уксусом, с перцем, - за битого нынче двух небитых дают... В люди вас выведу, вьюноши, сами потом спасибо скажете.
  Ел Заяц щи со свининой, куриные пупки на меду с имбирем, лапшу с курой, жареное мясо. Молоко жрал с кашей. Кладя ложку на непокрытый стол, тонко рыгал. Щеки у него дрожали от сытости, глаза заплыли. Расстегнул пуговицу на портках:
  - Бога будете за меня молить, чада мои дорогие... Я - добрый человек... Ешьте, пейте, - чувствуйте, я ваш отец...
  Алексашка молчал, кривил рот, в глаза не глядел. После ужина сказал Алешке:
  - От отца ушел через битье, а от этого и подавно уйду. Он теперь повадится драться, боров.
  Страшно стало Алешке бросать сытую жизнь. Лучше, конечно, без битья! Да где же найти такое место на свете, - все бьют. На печи тайком плакал. Но нельзя же было отбиваться от товарища. Наутро, взяв лотки с пирогами, мальчики вышли на улицу.
  Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах - пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав к солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, - ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а на голове - венец из бересты, в косе - ленты. Глаза дикие. Скворцы на крышах щелкают соловьями, заманивают девок в рощи, на траву. Вот весна-то!.. "Вот пироги подовые с медом..."
  Алексашка засмеялся:
  - Подождет Заяц нынешней выручки.
  - Ай, Алексашка, ведь так - грабеж.
  - Дура деревенская... А жалованье нам дьявол платил? Хребет на него даром два месяца ломали... Эй! Купи, стрелец, с зайчатиной, пара - с жару, - грош цена...
  Все больше попадалось баб и девок за воротами, на перекрестках толпился народ. Вот бегом прошли стрельцы, звякая бердышами, - народ расступился, глядя на них в страхе. Чем ближе к Всехсвятскому мосту через Москву-реку, тем стрельцов и народу становилось больше. Весь берег, как мухами, обсажен людьми, - лезли на навозные кучи - глядеть на Кремль. В зеркальной воде, едва колеблемой течением, спокойно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен и золотые купола кремлевских церквей, церковенок и соборов. Но неспокойны были разговоры в народе. За твердынями стен, где пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов и государева дворца, - в этой майской тишине творилось неладное... Что доподлинно, - еще не знали. Стрельцы шумели, не переходя моста, охраняемого с кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие и конные жильцы - дети боярские, служившие при государевой особе. Поверх белых кафтанов на них навешаны за спиной на медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, как с Балчуга подваливают тысячи народу.
  Алексашка, как бес, вертелся близ моста. Пироги они с Алешкой все живо сбыли, лотки бросили. Не до торговли. Жутко и весело. В толпе то здесь, то там начинали кричать люди. У всех накипело. Жить очертело при таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши на кучу мусора и снявши колпак с лысины, говорил медленно:
  - При покойном Алексее Михайловиче так-то народ поднялся... Хлеба не было, соли не было, деньги стали дешевы, серебряный-то целковый казна переплавляла на медный... Бояре кровь народную пили жадно... Народ взбунтовался, снял с коня Алексея Михайловича и рвал на нем шубу... Тогда многие дворы боярские разбили и сожгли, бояр побили... И на Низу поднялся великодушный казак Разин... И быть бы тогда воле, народ бы жил вольно и богато... Не поддержали... Народ слабый, одно - горланить горазд. И ныне без единодушия того, ребята, ждите, - плахи да виселицы, одолеют вас бояре...
  Слушали его, разинув рты... И еще смутнее становилось и жутче. Понимали только, что в Кремле власти нет, и время бы подходящее - пошатнуть вековечную твердыню. Но как?
  В другом месте выскакивал стрелец к народу:
  - Чего ждете-то? Боярин Матвеев чуть свет в Москву въехал... Не знаете, что ли, Матвеева? Покуда в Кремле бояре, без головы, лаялись друг с дружкой, - жить еще можно было... Теперь настоящий государь объявился, - он вожжи подтянет... Данями, налогами так всех обложит, как еще не видали... Бунтовать надо нынче, завтра будет поздно.
  Кружились головы от таких слов. Завтра - поздно... Кровью наливались глаза... Мороком чудился Кремль, лениво отраженный в реке, - седой, запретный, вероломный, полный золота... На стенах у пушек - ни одного пушкаря. Будто - вымер. И высоко - плавающие коршуны над Кремлем...
  Вдруг на той стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, вертясь на снежно-белом коне, появился всадник. Его не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, он вздернул коня, вырвался, потерял шапку и бешено помчался по плавучему мосту, - между досок брызнула вода, - цок, цок, - тонконогий конь взмахивал весело гривой.
  Тысячи народа затихли. С того берега раздался одинокий выстрел по скачущему. Врезавшись в толпу, он вытянулся на стременах, - кожа двигалась на сизо обритой его голове, длинное длинноносое лицо разгорелось от скачки; задыхаясь, он блестел карими глазами из-под широких, как намазанных углем, бровей. Его узнали:
  - Толстой... Петр Андреевич... Племянник Милославского... Он - за нас... Слушайте, что он скажет...
  Высоким, срывающимся голосом Петр Андреевич крикнул:
  - Народ... Стрельцы... Беда... Матвеев да Нарышкины только что царевича Ивана задушили... Не поспеете - они и Петра задушат... Идите скорей в Кремль, а то будет поздно...
  Заворчала, зашумела, закричала толпа, ревя - кинулась к мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся среди них белый конь Толстого. Заскрипел мост, опустился, - бежали по колено в воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотня за сотней стрельцы. Где-то ударил колокол - бум, бум, бум, - чаще, тревожнее. Отозвались колокольни, заметались колокола, и все сорок сороков московских забили набат...
  В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое...
  17
  От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали до Грановитой палаты и Благовещенского собора. Многие, отстав по пути, ломились в крепкие ворота боярских дворов, лезли на колокольни - бить набат, - тысячепудовым басом страшно гудел Иван Великий. В узких проулках между дворов, каменных монастырских оград и желтых стен длинного здания приказов валялись убитые и ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось испуганно несколько оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.
  Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка с Алешкой) глядели на пестрый государев дворец, раскинувшийся на четверть Кремлевской площади. Палаты каменные и деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни и башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом и бревенчатые, - соединены множеством переходов и лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек - ребрастых, пузатых, колючих, как петушьи гребешки, - блестели золотом и серебром. Здесь жил владыка земли, после бога первый...
  Страшновато все-таки. Сюда не то что простому человеку с оружием подойти, а боярин оставлял коня у ворот и месил по грязи пеший, ломил шапку, косясь на царские окна. Стояли, глядели. В грудь бил надрывно голос Ивана Великого. Брала оторопь. И тогда выскочили перед толпой бойкие людишки.
  - Ребята, чего рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра сейчас кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись на крыльцо!
  Гул прошел по многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. "Айда, айда", - завопили дикие голоса. Кинулось десятка два стрельцов, перелезли через решетку, выхватывая кривые сабли, - взбежали на Красное крыльцо. Застучали в медную дверь, навалились плечами. "Айда, айда, айда", - ревом пронеслось по толпе. Заколыхались над головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили к окнам Грановитой палаты, к боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: "Давай Матвеева, давай Нарышкиных!"...
  18
  - Убьют ведь, убьют... Что делать, Артамон Сергеевич?..

Другие авторы
  • Станкевич Николай Владимирович
  • Губер Эдуард Иванович
  • Бобров Семен Сергеевич
  • Гаршин Евгений Михайлович
  • Пруст Марсель
  • Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна
  • Бунин Иван Алексеевич
  • Бирюков Павел Иванович
  • Белинский Виссарион Гргорьевич
  • Гаршин Всеволод Михайлович
  • Другие произведения
  • Безобразов Павел Владимирович - П. В. Безобразов: биографическая справка
  • Катков Михаил Никифорович - Генерал-губернатор П. А. Тучков
  • Коженёвский Юзеф - Отшельник
  • Андерсен Ганс Христиан - Пятеро из одного стручка
  • Морозов Михаил Михайлович - Шекспир на сцене театра имени Хамзы
  • Фосс Иоганн Генрих - Иоганн Генрих Фосс: биографическая справка
  • Соловьев Всеволод Сергеевич - Жених царевны
  • Булгаков Валентин Федорович - И. И. Горбунов-Посадов
  • Осоргин Михаил Андреевич - Книга о концах
  • Фонвизин Денис Иванович - М. И. Назаренко. Типы и прототипы в комедии "Недоросль"
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 148 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа