Главная » Книги

Стивенсон Роберт Льюис - Остров сокровищ, Страница 6

Стивенсон Роберт Льюис - Остров сокровищ


1 2 3 4 5 6 7 8

- Прекрасно,- сказал капитан.- Теперь вы выслушаете меня. Если вы все по одиночке и без оружия явитесь сюда, то я закую вас в цепи и отвезу в Англию, где отдам под суд. Если же вы не желаете этого, то я отправлю вас на тот свет к самому дьяволу,- это так же верно, как то, что меня зовут Александром Смоллетом, и что здесь развевается британский флаг. Клада вы не можете найти, как не можете и вести корабль,- на это у вас нет знающего человека. Даже драться с нами вам не под силу. Вот Грей, например, справился с пятью из вас. Вы глубоко заблуждаетесь, мистер Сильвер, и скоро поймете вашу ошибку. В последний раз я разговариваю с вами мирно: клянусь небом, что пущу вам впредь пулю в лоб при первой же встрече. Ну, а теперь отправляйтесь отсюда восвояси, да поживее!
   Лицо Сильвера исказилось, и глаза его загорелись бешенством. Он вытряхнул пепел из своей трубки и крикнул:
   - Дайте мне руку!
   - Только не я! - ответил капитан.
   Кто поможет мне встать? - заревел он.
   Никто из нас не трогался с места. Тогда, выкрикивая самые ужасные ругательства, подполз он к крыльцу и поднялся на ноги при помощи костыля.
   - Вот что я думаю обо всех вас! - крикнул он, плюнув в ручей.- Не пройдет и часа, как я буду хозяйничать в вашем блокгаузе. Смейтесь, смейтесь, черт возьми! Скоро вы засмеетесь на другой лад, да уж будет поздно!
   И, сыпля самыми отборными ругательствами, он заковылял на своем костыле, перелез через палисад с помощью своего спутника, не раз обрываясь и падая, и потом исчез в лесу.
  

ГЛАВА XXI

Нападение

   Как только Сильвер скрылся из глаз, капитан, следивший издали за каждым его движением, вернулся в дом и увидел, что никто, кроме Грея, не был на своем посту. В первый раз мы видели его таким взбешенным.
   - По местам! - крикнул он.- Грей,- продолжал он, когда мы вернулись к своим постам,- я внесу ваше имя в книгу: вы исполняли свой долг, как истинный моряк. Мистер Трелоней, вы очень удивили меня, сэр. Доктор, мне казалось, что вы носили офицерский мундир; но если вы таким же образом служили и под Фонтенуа, то для вас было бы лучше оставаться дома!
   Отряд доктора стоял около амбразур в стене, озабоченно разглядывая лес и небо, а остальные хлопотали, заряжая ружья. Лица у всех были красные, всем было как-то не по себе.
   Капитан молча поглядел на нас несколько секунд и затем снова заговорил:
   - Друзья мои, я послал с Сильвером вызов этим негодяям, и это, наверное, вызовет нападение. Нас атакуют, быть может, раньше, чем через час. Мне нечего говорить вам о том, что числом нас меньше, чем мятежников, но зато мы будем сражаться под прикрытием этого форта. Кроме того, еще минуту тому назад я думал, что у нас есть дисциплина, и что это даст нам преимущество перед противником. Я не сомневаюсь, что мы можем одолеть их, если только сами не оплошаем!
   Затем он обошел кругом и увидел, что все в порядке.
   На восточной и западной сторонах блокгауза было всего по одной бойнице, на южной, где находилось крыльцо - две, а на северной, самой длинной - пять. Ружей у нас было двадцать. Из дров мы устроили род столов около каждой из четырех стен, и на них лежали заряженные ружья и кортики.
   - Огонь можно потушить,- сказал капитан.- Теперь уже не холодно, а дым будет разъедать глаза и мешать видеть.
   Мистер Трелоней взял железную корзинку и вытряхнул ее около дома, так что горящие головешки задымились в песке.
   - Гаукинс еще не завтракал,- продолжал капитан.- Гаукинс, возьмите себе сами вашу порцию и отправляйтесь есть ее на вашем посту. И поживее, мальчик! Гунтер, обнеси всех водкой!
   После этого капитан сообщил свой план защиты.
   - Вы будете стоять у двери, доктор,- сказал он.- Глядите хорошенько, но не очень выставляйтесь вперед, а стреляйте через крыльцо. Гунтер, вы возьмете себе восточную сторону, а Джойс - западную. Мистер Трелоней, вы, как лучший стрелок, будете охранять нас вместе с Греем с северной стороны, где всего опаснее. Если в нас будут стрелять через бойницы, то нам плохо придется. А мы с вами, Гаукинс, как плохие стрелки, будем только заряжать ружья и помогать, где надо!
   Холод действительно прошел. Как только солнце поднялось над верхушками деревьев, оно залило своими горячими лучами все открытое пространство около дома и сразу рассеяло окутывавший его туман. Песок очень скоро сделался горячим, и между бревнами выступила жидкая, растопившаяся смола. Мы сбросили с себя куртки и камзолы и остались в одних рубахах с открытыми воротами и завороченными по самые плечи рукавами. Каждый стоял на своем посту, испытывая лихорадочное волнение от ожидания. Так прошел целый час.
   - Черт возьми! - воскликнул капитан.- Ничего не может быть хуже этого дурацкого ожидания!
   Но в ту же минуту, как он сказал это, появились первые признаки атаки.
   - Сэр,- обратился к нему Джойс,- должен ли стрелять, если увижу кого-нибудь?
   - Конечно, ведь я же говорил вам! - отвечал ка питан.
   Несколько минут кругом была полная тишина, но мы уже насторожились, и стрелки держали свои ружья наготове, а капитан стоял посреди комнаты, сжав губы и нахмурив брови. Вдруг Джойс поднял ружье и прицелился. В ответ раздался целый залп из ружей с каждой стороны дома. Несколько пуль ударилось в стены, но ни одна не попала в бойницу. Когда дым рассеялся, около блокгауза в лесу царила прежняя тишина, ни один листик не шевелился, и не видно было никаких признаков наших врагов.
   - Попали вы? - спросил капитан Джойса.
   - Нет, сэр,- ответил тот.- Не думаю, что попал!
   - Хорошо хоть, что говорит правду,- пробормотал капитан.- Заряди ему ружье, Гаукинс. Сколько их было на вашей стороне, доктор?
   - Не знаю точно,- отвечал доктор.- Три выстрела было в мою сторону, два близко друг от друга и один дальше к западу!
   - Значит, трое,- сказал капитан.- А с вашей, мистер Трелоней?
   Но на это нелегко было ответить. По счету сквайра, здесь было семь человек, а Грей думал, что восемь или девять. С запада и востока раздалось всего по одному выстрелу. Очевидно, главная атака была направлена на северную сторону дома, а остальные выстрелы имели целью только ввести нас в заблуждение. Но капитан не изменил своих распоряжений, было бы неосторожно, по его мнению, оставить беззащитной какую-нибудь из сторон дома, так как в таком случае бунтовщики могли бы легко переловить нас всех как крыс в нашем же собственном форте.
   Впрочем, у нас и не было много времени на размышления. Из лесу выскочили несколько пиратов и с громкими криками бросились прямо на блокгауз. В ту же секунду в лесу раздался новый залп из ружей, и одной пулей сломало в куски ружье доктора. Атакующие полезли через палисад, точно обезьяны. Сквайр и Грей выстрелили по два раза, и трое упали - один к нам на двор, а двое на ту сторону загородки. Но один из них был, очевидно, более напуган, чем ранен, потому что моментально вскочил на ноги и скрылся за деревьями.
   В то время как из лесу не прекращался огонь, четверо бунтовщиков, которым удалось благополучно перебраться через палисад, бросились с возгласами к дому, подбодряемые криками товарищей из лесу. С нашей стороны было сделано несколько выстрелов, но стрелки так торопились, что ни один не попал в цель. В одну минуту четверо пиратов были уже у самого дома, и в средней бойнице показалась голова Андерсона.
   - Сюда! - ревел он громовым голосом.- Бери на штурм! Все сюда!
   Другой разбойник, выхватив из рук Гунтера ружье, ударил его им через бойницу с такой силой, что тот упал без чувств на пол. В то же время третий пират, обежав кругом дома, неожиданно показался в дверях и замахнулся кортиком на доктора.
   Наше положение изменилось: раньше мы стреляли в беззащитного неприятеля, находясь сами под прикрытием, теперь же нас осыпали градом пуль, а мы не могли целиться в скрывавшихся между деревьями пиратов. Но дом был весь окутан облаком дыма, и это немного спасало нас. Кругом слышались крики и смятение, пистолетные выстрелы и громкий стон.
   - На вылазку, друзья! - скомандовал капитан.- Пустить в ход ножи!
   Я схватил со стола кортик, в это время кто-то неосторожно резнул меня по руке, но я не обратил внимания на это. Я выбежал из дому. Кто-то бежал следом за мной, но я не знал, кто именно. Прямо передо мной доктор преследовал того разбойника, который напал на него, и гнал его вниз холма, целясь в него из ружья.
   - Оставайтесь около дома! Не отходите далеко! - крикнул капитан, и, несмотря на общее смятение и шум, я подметил перемену в его голосе.
   С кортиком в руке я обогнул восточный угол дома и встретился лицом к лицу с Андерсоном. Он громко вскрикнул и поднял нож, лезвие которого ярко сверкнуло на солнце. Я не успел даже испугаться, но в тот момент, как нож опускался, бросился в сторону, оступился на сыпучем песке и полетел с холма головой вниз. Когда я выбегал из двери, то новая партия бунтовщиков бросилась к палисаду. Я видел, как один из них, в красной шапке и с ножом в зубах, вскочил на палисад и перебросил уже через него одну ногу. И то, что со мной произошло после, случилось так быстро, что, когда я опять вскочил на ноги, этот разбойник в красной шапке все еще сидел верхом на заборе, а другой выставил голову над забором. И все же, хотя это продолжалось всего несколько мгновений, за это время участь сражения решилась, и мы одержали победу.
   Грей, который вышел из дому следом за мной, уложил на месте Андерсона, промахнувшегося в меня ножом. Другой бунтовщик был убит около бойницы как раз в тот момент, когда он собирался выстрелить внутрь дома. Теперь он лежал на земле в предсмертной агонии, и в руке его еще дымился пистолет. Третьего докончил доктор. Из четырех, которые перелезли через палисад, только один остался в живых, и он, бросив на землю кортик, спешил выбраться за загородку, на лице его был написан смертельный ужас.
   - Стреляйте из дома! - кричал капитан.- А вы, друзья, скорее назад, под прикрытие!
   Но слова его пропали даром, и последний разбойник благополучно спасся в лесу. В какие-нибудь три секунды от всей нападающей партии осталось только пять трупов.
   Доктор, я и Грей быстро вбежали в дом, можно было ожидать, что разбойники вернутся туда, где они оставили свои ружья, и снова откроют огонь.
   Между тем дым, застилавший комнату, рассеялся, и мы ясно увидели, как дорого обошлась нам наша победа. Гунтер лежал без чувств около своей бойницы; Джойс, с пулей в сердце, представлял уже бездыханный труп; а в середине комнаты сквайр поддерживал капитана, и оба были страшно бледны.
   - Капитан ранен! - сказал мистер Трелоней.
   - Все убежали? - спросил капитан.
   - Все, кто только мог идти,- сказал доктор.- Осталось пятеро человек, и те уже никогда не двинутся с места!
   - Пятеро! - вскричал капитан.- Да это отлично! Значит, нас теперь четверо против девяти. Это лучше, чем семь против девятнадцати, как было раньше!
   Позже мы узнали, что разбойников было не девять, а только восемь, так как тот, которого ранил с лодки мистер Трелоней, умер к вечеру того же дня.
  

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА МОРЕ

  

ГЛАВА XXII

Как я пустился в море

   Разбойники не вернулись, и вторичной атаки не было. Из восьми раненых остались в живых только трое, но из них двое - один пират и Гунтер - скончались в тот же день, а капитан получил хотя и серьезные, но не опасные для жизни раны, так как ни один важный орган не был затронут. Андерсон ранил его пулей в плечо и грудь, кроме того, У него была прострелена икра. Доктор уверял, что он поправится, но некоторое время не должен был ходить и двигать рукой. Моя рана в кисть руки оказалась пустяком, и доктор Лайвесей, стянув ее липким пластырем, шутя потрепал меня за ухо.
   После обеда сквайр и доктор подсели к капитану и начали совещаться, а после полудня доктор надел шляпу, взял пистолеты и кортик за пояс, а карту в карман, и быстро вышел из дому, направляясь к лесу.
   Я с Греем сидел в это время на другом конце блокгауза, чтобы не слышать совещания наших старших. Увидев доктора уходящим в лес, Грей вынул изо рта трубку и остался так, позабыв даже курить.
   - Черт возьми! - вскричал он, пораженный как громом таким необычайным явлением.- Никак доктор Лайвесей с ума спятил?
   - Ну, нет,- ответил я,- он способен на это меньше, чем кто-либо другой, я полагаю!
   - Может быть и так, дружище,- сказал Грей,- но если он в здравом уме, так, значит, у меня в голове что-нибудь не в порядке!
   - Если я не ошибаюсь,- заметил я,- он отправился повидаться с Беном Гунном!
   Я, действительно, был прав, как оказалось после. В душе я сильно завидовал доктору, что он идет теперь в тени деревьев, дышит смолистым сосновым воздухом и слушает пение лесных птиц. В доме стояла невыносимая жара, и песчаная площадка перед ним была совсем раскалена. Кроме того, несколько покойников, лежавших тут же, наводили на меня почти ужас. Чувство зависти к доктору все росло с каждой минутой, и наконец я решился последовать его примеру и сделать вылазку. Улучив минуту, когда никто не смотрел на меня, я подошел к мешку с сухарями и наполнил ими оба кармана моего камзола. Я сам понимал, что собираюсь выкинуть безумно смелую штуку, и решил обезопасить себя хотя бы от голода. Затем я запасся парой пистолетов, порохом и пулями и считал себя вполне достаточно вооруженным.
   В сущности говоря, тот план действий, который я себе наметил, был вовсе не так уж плох, я хотел спуститься на ту песчаную косу, которая с востока отделяла бухту от моря, отыскать Белую скалу и убедиться в том, что там спрятана лодка Бена Гунна. Мне и до сих пор кажется, что это стоило сделать. Но так как я был уверен, что меня не отпустят из блокгауза, то оставалось только ускользнуть из него тайком, а это, конечно, было нехорошо, и меня оправдывает только то, что я был еще очень юн и жаждал приключений.
   Судьба благоприятствовала мне: сквайр и Грей занялись перевязкой ран капитана и так были поглощены этим делом, что не заметили, как я выбрался из-за загородки. Раньше, чем отсутствие мое могло быть обнаружено, я был уже в лесу, и никакие крики из блокгауза не могли долететь до меня. Это была моя вторая безумная выходка, и она была хуже первой, так как я оставлял защищать блокгауз только двоих здоровых людей, но как и первая, она послужила в конце концов к нашему спасению.
   Я отправился прямо к восточному берегу острова, так как решил пробраться к Белой скале с морской стороны косы, чтобы меня не заметили с корабля. Было уже не рано, хотя еще достаточно тепло и светло. Пробираясь лесом, я слышал вдали шум морского прибоя, и ветер с моря шелестел листвой деревьев. До меня доносились уже свежие струйки соленого воздуха и скоро открылась синяя и искрящаяся на солнце поверхность моря с белой пеной около берега. Я никогда не видел, чтобы море у берегов Острова Сокровищ было спокойно, и как бы ни светило солнце, как бы тих ни был воздух, волны с неумолкаемым ревом разбивались около него днем и ночью, и вряд ли на острове можно было отыскать местечко, где было бы не слышно их постоянного рокота.
   Достаточно, как мне казалось, свернув на юг, я пополз, прячась за кусты, к песчаной косе. Позади меня осталось море, впереди была бухта, где стояла шхуна. Здесь было совсем тихо, и наша "Испаньола", с развевающимся на ней черным флагом, отражалась в зеркальной поверхности воды. Около нее была одна из шлюпок, и в ней на корме стоял Сильвер, разговаривая с двумя пиратами на шхуне; у одного из них была красная шапка. До меня доносился их смех, но слов я не мог разобрать. Вдруг раздался пронзительный крик, от которого у меня застыла кровь, но я сейчас же узнал голос Капитана Флинта, попугая Сильвера, и мне показалось даже, что я вижу яркие перья этой птицы, сидевшей на руке своего хозяина. Скоро лодка отчалила от шхуны и направилась к берегу, а красная шапка и его товарищ спустились в каюту.
   Солнце скрылось за "Подзорную трубу", и над землей стал быстро подниматься туман. Мне нельзя было терять ни минуты, чтобы до наступления ночи отыскать лодку.
   Белая скала, поднимавшаяся над кустами, была еще на довольно большом расстоянии от меня, и прошло немало времени, пока я добрался до нее, так как приходилось прятаться в кустах, а иногда и ползти на четвереньках. Ночь уже почти наступила, когда я наконец очутился около скалы и нащупал с правой ее стороны небольшое углубление, скрывавшееся за кустами и густой травой, а в нем - маленькую лодочку. Это была первобытная пирога, выдолбленная из ствола дерева и покрытая козьей шкурой, мехом внутрь. Она была мала даже для меня, так что трудно было представить себе, чтобы в ней мог умещаться взрослый человек. Но зато она была чрезвычайно легка, и это делало ее очень удобной. Теперь мне оставалось только вернуться в блокгауз, но в моей голове зародилась новая безумная, и в то же время такая заманчивая мысль, что я не мог не поддаться ей: мне страстно захотелось подкрасться под прикрытием ночи к "Испаньоле" и перерезать якорный канат. Я думал, что после сегодняшней неудачной атаки пиратам ничего больше не оставалось, как сняться с якоря и пуститься в открытое море, и мне хотелось помешать их намерениям. Так как на шхуне не осталось ни одной шлюпки, то мне казалось даже, что я не очень рискую собой, решаясь на такую штуку.
   И вот я уселся в кустах в ожидании ночи и стал с удовольствием закусывать сухарями. Когда погасли последние лучи света и густой туман окутал море и остров, я взвалил себе на плечи пирогу и спустился к берегу. Среди полного мрака светились только два огонька: костер, разложенный на берегу, около которого отдыхали пираты, и другой огонек, едва мерцавший в тумане,- на шхуне. Она теперь была обращена ко мне носом, и в каюте был свет, падавший из кормового окна на воду. Отлив был уже в разгаре, и мне довольно долго пришлось тащить лодку по мокрому песку, а затем идти по колена в воде, пока можно было наконец поставить лодку килем вниз и пуститься по волнам.
  

ГЛАВА XXIII

По волнам отлива

   Пирога оказалась очень легкой и вполне подходящей для моего роста и веса, но ею было очень трудно управлять, так как лодчонка оказалась с норовом и часто выкидывала самые неожиданные штуки. Больше всего любила она вертеться кругом, как волчок. Сам Бен Гунн находил, что управлять ею мог только человек, хорошо знающий ее характер и привычки. К сожалению, последние мне были совершенно неизвестны, и в моих неискусных руках она двигалась во все стороны, кроме той, куда было надо. Не будь отлива, я бы, наверное, не добрался до "Испаньолы", но течением меня как раз относило на нее. Шхуна, неясным черным пятном выделявшаяся на окружающем темном фоне, приняла наконец формы корабля. Подъехав ближе, я нащупал канат и ухватился за него. Течение было так сильно, что шхуна колыхаясь на волнах, натягивала якорный канат струной. Один взмах моего ножа - и она поплыла бы в открытое море. Но, к счастью, мне вовремя пришло в голову, что для меня будет очень опасно сразу перерезать туго натянутый канат, от сильного толчка моя лодка могла опрокинуться.
   Я уже собирался отказаться от своего намерения, как вдруг подул ветер с юго-запада, и "Испаньола" повернулась на якоре таким образом, что канат ослабел в моей руке. Тогда я зубами вытащил свой кортик из ножен и перерезал канат, но только до половины его толщины. После этого я остался дожидаться, чтобы канат снова ослабел.
   Все время до меня доносились громкие голоса из каюты, но я не обращал на них внимания. Теперь же от нечего делать, я стал прислушиваться. В одном я узнал голос Гандса, а другой, наверное, принадлежал пирату с красной шапкой. Оба, очевидно, были уже пьяны, хотя и продолжали еще пить; один из них с пьяным возгласом открыл кормовое окно и выбросил что-то в воду - пустую бутылку, как мне показалось. По звуку голосов можно было догадаться, что между пиратами происходила ссора. Ругательства сыпались одно за другим, и я каждую секунду ждал, что ссора перейдет в драку.
   На берегу светился огонек на месте лагеря, и кто-то пел старую матросскую песню, выделывая трели в конце каждого куплета.
   Наконец снова налетел порыв ветра, шхуна заколыхалась, и канат ослабел в моей руке. Тогда я перерезал остальные волокна его. В ту же секунду шхуна дрогнула и повернулась, увлекаемая течением. Я работал что было силы веслом, чтобы отъехать от нее, так как боялся быть опрокинутым, но скоро увидел, что это бесполезно, тогда я постарался держаться около кормы. Вдруг мне под руку попался конец каната. Сам не зная для чего, я схватил его, и тогда меня взяло любопытство заглянуть при помощи его в каюту, Я повис на веревке, вскарабкался наверх и добрался до окна каюты.
   За это время шхуна и ее спутница - пирога подвинулись по течению настолько, что поравнялись с лагерем на берегу. Я удивился, что стража на корабле не замечает этого, но, заглянув в окно каюты, понял все: Гандс и его товарищ схватились, как злейшие враги, и держали друг друга за горло. Я поспешил спуститься по веревке вниз, в пирогу, но после этого еще несколько секунд перед моими глазами стояла ужасная картина, которую я только что видел: красные, озверевшие лица и налитые кровью глаза при тусклом свете коптившей лампы. Чтобы прогнать от себя эту картину, я закрыл глаза. Бесконечная песня, которую распевал на берегу разбойник, оборвалась наконец, и хор пиратов затянул знакомый мне мотив:
  
   "Пятнадцать человек на ящик мертвеца, -
   Ио-хо-хо, и бутылка рому!"
  
   Вдруг моя лодка накренилась на бок и круто изменила свое направление. Я открыл глаза. Кругом меня подскакивали мелкие волны, искрясь фосфорическим светом. "Испаньола", позади которой в нескольких шагах плыла моя лодка, тоже изменила направление и плыла теперь к югу. Я оглянулся, и сердце у меня забилось сильнее: костер светился уже позади меня. Течение сделало поворот направо и увлекало за собой шхуну и пирогу в открытое море через узкий проливчик. Волны все выше вздымались и пенились кругом.
   Вдруг шхуна резко повернулась, описав дугу градусов в двадцать, и почти в тот же момент с борта ее донеслись крики. Я слышал стук ног по лестнице, которая вела из каюты на палубу, и понял, что разбойники увидели наконец в каком ужасном положении они находились.
   Улегшись на дно пироги и отдав себя на волю Божию, я приготовился ко всему, зная, что по выходе из проливчика нас ожидали буруны, и тогда все мои страхи должны были моментально кончиться вместе с жизнью. Но, хотя я готов был мужественно умереть, у меня не хватало духу взглянуть в лицо опасности. Поэтому, закрыв глаза, я лежал там, покачиваясь на волнах и каждую минуту ожидая смерти. Сколько времени прошло таким образом - не знаю, но наконец на меня напала какая-то непонятная слабость, почти оцепенение, сковавшее все мои члены; я забылся и во сне грезил о доме и нашей старой гостинице "Адмирал Бенбоу".
  

ГЛАВА XXIV

Путешествие в лодке

   Когда я проснулся, был уже день, и мы плыли около юго-западного берега Острова Сокровищ. Солнце скрывалось за "Подзорной трубой", утесы которой круто обрывались почти к самому морю. Другие два холма были недалеко от меня. Я был в какой-нибудь четверти мили от берега, и первой моей мыслью было взяться за весло и грести к острову. Но мне сейчас же пришлось отказаться от нее, потому что буруны пенились и разбивались о каменистый берег, обдавая его брызгами и оглашая воздух несмолкаемым ревом; пытаться подплыть в этом месте к берегу - значило идти на верную гибель.
   Но это было еще не все: около берега плавала масса каких-то огромных мягких чудовищ, наполнявших воздух громким мычанием, которое эхом отдавалось в горах. После я узнал, что это были морские коровы, и что они совершенно безопасны. Но вид этих неизвестных мне животных был достаточно ужасен, чтобы у меня пропала охота держаться ближе к берегу, и я предпочел голодную смерть в открытом море.
   Но меня ожидала лучшая участь. К северу от мыса берег загибался внутрь, и во время отлива здесь обнажалась длинная песчаная мель. Еще севернее поднимался другой мыс, названный на карте Лесистым; он был покрыт высокими зелеными соснами, спускавшимися к самой воде. Я вспомнил, что Сильвер рассказывал про течение, которое шло к северу, огибая весь западный берег острова. И, так как я все равно попал уже отчасти в это течение, то и решил попытаться причалить около Лесистого мыса, который выглядел более мирным.
   Море было покрыто легкой зыбью. Ветер, на мое счастье, дул с юга, совпадая с течением, так что волны, поднимаясь и опускаясь, не разбивались друг о друга. Если бы было иначе, то я бы давно погиб. Теперь, лежа на дне, я только удивлялся, с какой легкостью поднималась моя лодочка на гребни синих волн и так же легко, точно птичка, спускалась с них.
   Мало-помалу я приободрился и сел в пироге, чтобы подгрести к берегу. Но при этом движении моя неустойчивая лодочка вся затрепетала, повернулась и ударилась носом в волну. Облитый волной и испуганный, я улегся в прежнее положение на дно, и тогда мой челнок снова легко и мягко понесся по волнам. Но теперь у меня не оставалось никакой надежды на то, что я когда-нибудь попаду на берег.
   Оправившись от испуга, я стал осторожно вычерпывать воду из пироги своей шапкой, а затем задался целью узнать, отчего она шла так ровно и легко, когда была предоставлена самой себе? Дело оказалось очень простым: поверхность волн, как я заметил, вовсе не была одинаковой везде, а имела бугры и углубления, как и поверхность земли; и вот, когда лодка была предоставлена сама себе, она выбирала удобные для себя места, избегая неровностей.
   - Хорошо,- сказал я себе,- значит, я буду лежать на дне, чтобы не менять центра тяжести лодки, но это не помешает мне по временам делать один-два взмаха веслом, чтобы направлять ее к берегу.
   И вот, лежа и облокачиваясь о дно локтями, я ждал удобного момента и слегка повертывал лодку, куда надо. Работа была очень утомительная и неблагодарная, но я все же видел, хотя и очень медленные, результаты ее. К Лесистому мысу мне причалить не удалось, и я поплыл дальше, хотя был недалеко от берега; я уже различал зеленые вершины деревьев, колыхавшиеся от ветра, и был уверен, что причалю к следующему мысу. Страшная жажда мучила меня, так как солнце невыносимо жгло меня своими лучами, а губы были солоны от мельчайших брызг морской воды. Деревья манили меня своей прохладной свежестью, но течение пронесло меня и мимо следующего мыса. Когда я объехал его, моим глазам представилось такое зрелище, которое совсем изменило направление моих мыслей.
   Прямо предо мной, меньше чем в полумиле расстояния, шла на парусах "Испаньола". Теперь я был уверен, что пираты увидят меня и поймают, но чувствовал такую мучительную жажду, что даже не знал, радоваться этому или печалиться.
   Ослепительно белые паруса шхуны серебрились на солнце, и она плыла на северо-запад, из чего я заключил, что пираты хотят обогнуть остров и вернуться к прежнему месту стоянки. Затем "Испаньола" начала все больше и больше уклоняться на запад, так что я подумал, что пираты увидели пирогу и погнались за ней. Вдруг шхуна повернула против ветра и остановилась точно в нерешимости.
   - Вот так народец! - подумал я.- Они, наверное, напились до бесчувствия. Хорошо бы им досталось от Сильвера, если бы он узнал об этом!
   Между тем шхуна снова повернулась, стала под ветер и поплыла несколько минут, а затем опять остановилась. Так повторилось несколько раз, и она плыла по всевозможным направлениям. Ясно было, что никто не правил рулем. Но где же были пираты? Очевидно, они были или мертвецки пьяны, или же покинули корабль. Тогда у меня явилось сильное желание добраться до шхуны и, быть может, вернуть ее капитану.
   Но это не так-то легко было исполнить, потому что, хотя течение одинаково увлекало и шхуну, и пирогу на юг, но корабль часто останавливался или неожиданно поворачивался в сторону. Наконец счастье улыбнулось мне: ветер почти стих на несколько секунд, и течение повернуло "Испаньолу" кормой ко мне. Через открытое окно каюты я увидел горевшую лампу, хотя был уже день. Я удвоил старания, но, когда был всего в каких-нибудь ста ярдах от шхуны, снова подул ветер, паруса расправились, и "Испаньола" полетела по воде, точно ласточка. Я пришел было в полное отчаяние, но оно скоро сменилось радостью: "Испаньола" описала круг и вдруг, повернувшись назад, поплыла прямо на меня. Я видел, как пенились около нее волны, и она казалась мне такой огромной сравнительно с моей пирогой.
   Но вдруг я понял, какая опасность угрожает мне, если бы шхуна наехала на меня. Она была уже так близко, что нельзя было терять ни секунды. Пирога как раз поднялась на вал, когда шхуна нырнула вниз, и прямо над моей головой приходился бугшприт. Я вскочил на ноги, подпрыгнул и, ухватившись рукой за стаксель, несколько секунд висел в воздухе, пока не отыскал ногами, во что упереться. В это время я услышал глухой удар: это шхуна налетела на пирогу и потопила ее. Отступление было отрезано!
  

ГЛАВА XXV

Я наношу поражение черному флагу

   Едва я очутился на бугшприте, как большой парус надулся от ветра, и шхуна дрогнула всем своим корпусом. Толчок был так силен, что я чуть не упал в море. Не теряя времени, я пополз по бугшприту и скатился головой вниз на палубу. Я был на носовой части ее, и парус скрывал от меня корму. Пол, нечищенный с начала бунта, носил следы грязных ног; пустая бутылка с отбитым горлышком каталась по половицам при каждом движении шхуны, точно живое существо. Вдруг парус отклонился ветром в сторону, и я увидел кормовую часть палубы и обоих пиратов. Один, в красной шапке, неподвижно лежал на спине, раскинув в стороны руки и оскалив зубы. Другой - это был Израиль Гандс - сидел, опустив голову на грудь; лицо его было совсем воскового цвета.
   При каждом толчке корабля человека в красной шапке встряхивало, но поза его не менялась, и он по-прежнему скалил свои зубы. Гандс постепенно съезжал, при движениях шхуны, все ниже и ниже, так что наконец лицо его скрылось от меня. Около разбойников виднелись на полу пятна запекшейся крови, так что я начинал уже думать, что они убили друг друга в пылу пьяной схватки.
   В то время, как я смотрел на них, Израиль Гандс пошевелился и со стоном принял опять прежнее сидячее положение. Этот страдальческий стон наполнил мое сердце жалостью, но она сейчас же исчезла, как только я вспомнил о том, что подслушал из бочки с яблоками. Я подошел к главной мачте и проговорил с насмешкой:
   - Вот я опять на шхуне, мистер Гандс!
   Разбойник с трудом повел в мою сторону глазами и даже не выразил удивления при виде меня, а только хриплым и слабым голосом произнес:
   - Водки!
   Я понял, что нельзя терять времени, и быстро спустился в каюту. Здесь стоял невообразимый хаос. Все сундуки, ящики, все, что только запиралось, было разворочено - очевидно, в поисках карты. Пол был покрыт густым слоем грязи, которую разбойники нанесли на своих ногах из болотистого места, где стоял лагерь. Пустые бутылки, брошенные по углам, звенели друг о друга при качке корабля. Одна из медицинских книг доктора валялась на столе с вырванными, вероятно для закуривания, листами. На весь этот беспорядок бросала тусклый свет чадившая лампа. Из каюты я прошел в погреб. Здесь уже не было ни одной бочки, и невероятное количество бутылок было выпито и брошено. Очевидно, с тех пор, как начался бунт, пираты не протрезвлялись.
   Поискав кругом, я нашел в одной бутылке немного водки для Гандса. Для себя я взял несколько сухарей, немного консервов, большую гроздь винограда и кусок сыру. Со всей этой провизией я поднялся на палубу и спрятал ее около руля, подальше от Гандса. Затем подошел к бочке с водой, жадно напился и только тогда протянул Гандсу бутылку с водкой. Он залпом отпил порядочное количество.
   - Черт возьми,- проговорил он наконец, отнимая бутылку от рта.- Этого мне и надо было!
   Я уселся в своем уголке около руля и принялся за еду.
   - Вы тяжело ранены? - спросил я его.
   Гандс заохал в ответ.
   - Будь на шхуне доктор,- сказал он,- он бы живо поправил меня. Но мне никогда ни в чем не везло, вот в чем дело. А что до этого молодца,- прибавил он, указывая на разбойника в красной шапке,- то уж он готов. Но его не стоит жалеть, он был из рук вон плохим матросом. А откуда вы попали сюда?
   - Я явился на шхуну принять ее в свое заведывание, мистер Гандс! - отвечал я.- Вы должны смотреть на меня, как на вашего капитана, пока не будет новых распоряжений!
   Гандс сердито поглядел на меня, но ничего не сказал. Только щеки его покрылись легкой краской.
   - Как хотите,- продолжал я,- а я не могу оставить этого черного флага и с вашего позволения сорву его. Лучше никакого флага, чем этот!
   И, сорвав черный флаг, я бросил его в море.
   - Да здравствует король! - вскричал я, махая шляпой.- И долой капитана Сильвера!
   Гандс зорко наблюдал за мной, и по лицу его бродила лукавая усмешка.
   - Я полагаю,- сказал он наконец,- я полагаю, капитан Гаукинс, что вы не прочь были бы высадиться на берег. Потолкуем-ка немного!
   - Что ж, с удовольствием, мистер Гандс,- отвечал я.- Отчего же не поговорить?
   И я вернулся к своему месту около руля и опять с аппетитом принялся за еду.
   - Этот молодец,- начал Гандс, кивая на труп,- да я, мы собирались вернуться назад в бухту. Но вот он, его зовут О'Бриен, он ирландец, мертв теперь, как колода, а я не могу вести шхуну. Так вот, вы дадите мне поесть и попить и какую-нибудь тряпку, чтобы перевязать рану,- это вы сделаете, а я за то буду говорить вам, как править шхуной. Так мы и поквитаемся с вами!
   - Я скажу вам только одно,- заметил я,- я не желаю возвращаться к пристани капитана Кидда, а думаю пройти в северный рейд и встать на мель!
   - Понимаю я, что вы этого желаете! - вскричал он.- Ну, что ж, ведь у меня все равно нет выбора. Помогу вам и в этом, черт возьми!
   Мне казалось, что в словах его кроется задняя мысль, но это не помешало нам заключить договор. Не прошло и трех минут, как я уже, по указанию Гандса, направил "Испаньолу", куда нужно. Я надеялся, что можно будет добраться до северного мыса раньше полудня, встать на рейд до прилива и, дождавшись отлива, выйти на берег.
   Затем я спустился вниз, достал из своего сундука мягкий шелковый платок, подаренный мне моей матерью, и помог Гандсу перевязать его рану на бедре. После этого, подкрепившись едой и водкой, он, видимо, оправился, сел прямее, заговорил более громким и ясным голосом и вообще стал совсем другим человеком.
   Ветер вполне благоприятствовал нам. Шхуна летела как птица, и берег быстро мелькал перед моими глазами, раскрывая, точно в калейдоскопе, одну картину за другой. Скоро высокое место с сосновым лесом осталось у нас позади, и мы обогнули скалистый северный мыс.
   Я чувствовал себя счастливым в моей новой должности и наслаждался чудесной погодой и разнообразными видами на берегу. Еды и питья было у меня вдоволь и, что самое главное, моя совесть совершенно успокоилась теперь: мне казалось, что я вполне загладил мою прежнюю вину, заполучив в свое владение шхуну. Единственное, что отравляло мое удовольствие, это были глаза Гандса, которые следили за каждым моим движением, и странная усмешка, не сходившая с его лица: это была не только страдальческая улыбка старого, больного человека, но в ней сквозила и коварная насмешка надо мной, и, занимаясь своим делом, я все время чувствовал на себе его лукавый взгляд.

0x01 graphic

  

ГЛАВА XXVI

Израиль Гандс

   Ветер, точно нарочно, в угоду нам, подул на запад. Мы подплыли к северному рейду, но так как у нас не было якоря, то мы могли посадить шхуну на мель только во время отлива. Гандс рассказал мне, как сделать, чтобы оставаться в дрейфе. После долгих усилий мне наконец удалось это, и затем нам оставалось только ждать, сидя сложа руки.
   - Капитан,- сказал Гандс со своей неприятной улыбкой,- вон там лежит мой товарищ О'Бриен. Может быть, вы бросите его в море? Я, правда, не из очень брезгливых, но все же это лишнее украшение здесь, вы не находите этого?
   - У меня не хватит сил стащить его за борт,- отвечал я,- да и не скажу, чтобы мне было приятно это. Пускай лежит тут!
   - Что за несчастный корабль эта "Испаньола!" - продолжал он.- Сколько народу здесь перебито! Вот и О'Бриен тоже. И знаете что, Джим, я бы хотел поговорить с вами по душам, но только сначала спуститесь в каюту и принесите мне бутылку вина. Эта водка слишком крепка для моей слабой головы!
   Голос, которым он сказал это, показался мне неестественным, да и то, что он предпочел вино водке, тоже было очень странно. Очевидно, он только искал предлога, чтобы выпроводить меня с палубы. Глаза его бегали по сторонам, избегая встречаться с моими, и у него была такая растерянная улыбка, что даже малый ребенок понял бы, что тут кроется что-то неладное. Но я и виду не показал, что подозреваю его в каких-нибудь дурных замыслах, и только спросил:
   - Вы хотите вина? Что ж, это гораздо лучше. Какого же вам вина принести - белого или красного?
   - Это мне все равно, дружище! - отвечал Гандс.
   - Ну, так я принесу вам портвейну, мистер Гандс. Но только мне придется поискать его!
   С этими словами я сбежал с лестницы, нарочно громко стуча башмаками, а затем, сняв их, тихонько обежал кругом и выглянул из люка на палубу.
   Мои подозрения оправдались. Гандс приподнялся и пополз по палубе, морщась и охая от боли в ноге. Впрочем, это не мешало ему очень быстро добраться до другого конца палубы, где лежал сверток веревок. Вынув оттуда длинный нож, весь испачканный кровью, он попробовал рукой лезвие и торопливо спрятал нож за пазуху. После этого он вернулся на свое место.
   Я знал теперь, что Израиль мог двигаться - и даже очень быстро,- и что у него было оружие, очевидно, против меня, так как кроме нас никого не было на корабле. Но в одном наши интересы сходились - мы оба одинаково желали доставить шхуну в безопасное место, и так как Гандс нуждался еще во мне, моя жизнь на некоторое время была в безопасности. Размышляя на эту тему, я тихонько выбрался из люка, одел башмаки и, схватив наудачу первую попавшуюся бутылку вина, поднялся с ней на палубу.
   Гандс лежал на том же месте, где я его оставил, глаза его были закрыты, точно он был так слаб, что даже не мог переносить яркого света. Впрочем, когда я вошел, он вскинул на меня глаза, взял бутылку и, отбив у нее горлышко, как опытный в этом человек, хлебнул из нее с пожеланием "всех благ". Затем, вытащив из кармана сверток табака, он попросил меня отрезать ему кусочек.
   - У меня и ножа нет, да и силы, пожалуй, не хватило бы, так я здорово ослабел. Ах, Джим, должно быть, уже не жилец я на этом свете! Чего доброго, этот кусочек табака будет для меня последним!
   Потом он продолжал:
   - Ну, а теперь, капитан Гаукинс, исполняйте мои приказания, и мы скоро поставим шхуну в безопасное место!
   Нам оставалось пройти всего каких-нибудь две мили, но вход на рейд представлял затруднения, и управлять рулем надо было очень осторожно. Впрочем, Гандс был отличным лоцманом, а я - послушным и расторопным помощником его, и мы отлично справились со всеми трудностями. В заливе нас со всех сторон окружила земля. Здесь было так же много лесу по берегу, как и в южной бухте, но только залив был длиннее и уже ее, напоминая рукав реки. Прямо против нас виднелся остов разбитого корабля, заросшего морскими растениями, на палубе его пустили корни целые кустарники, которые были теперь в цвету.
   - Вот, взгляните сюда,- сказал Гандс.- Это как раз удобное место для того, чтобы посадить шхуну на мель: тихо и ровно, на дне чистый песок, а кругом деревья и цветы!
   - А после можно будет сняться опять с мели? - спросил я.
   - Отчего же нет? Надо только во время отлива занести канат на другой берег и обернуть кругом толстой сосны, а другой конец привязать к шпилю. Как настанет прилив, несколько человек должны взяться за канат и тянуть его, и шхуна сама выйдет из пролива. А теперь, мальчик, держи направо! Теперь немного налево! Держи крепче! Крепче!
   Он отдавал приказания, которые я немедленно и в точности исполнял. Наконец я налег на руль, и "Испаньола", круто повернувшись, поплыла на низкий лесистый берег.
   За последние минуты, занятый трудным для меня делом, я забыл следить за движениями Гандса и так заинтересовался новым положением шхуны, что, забыв о грозившей мне опасности, наклонился через борт и стал любоваться волнами, бежавшими из-под корабля. Но вдруг мною овладело безотчетное беспокойство. Может быть, до слуха моего донесся какой-нибудь легкий шум, или перед глазами моими промелькнула тень, но только я быстро обернулся назад и увидел Гандса уже на полдороге ко мне, он подкрадывался с ножом в руке.
   Мы оба вскрикнули, когда наши глаза встретились: я от ужаса, он - от бешенства, что его замысел не удался.
   В ту же секунду он бросился на меня, а я отскочил в сторону; при этом движении я выпустил из рук румпель, и тот ударил Гандса в грудь так, что он упал. Это спасло мне жизнь, потому что раньше, чем он успел встать на ноги, я бросился к грот-мачте и отсюда прицелился в него из пистолета. Но, к моему ужасу, выстрела не последовало - очевидно, порох отсырел во время моего морского путешествия. О, как раскаивался я, что не подумал об этом раньше и не переменил порох! Теперь я был совершенно безоружен перед этим негодяем.
   Пробовать другой пистолет не стоило, так как наверное можно было сказать, что его постигла та же участь, что и первый. Мне оставалось только увертываться от нападения Гандса и тем продлить борьбу. С этим намерением я встал около грот-матчы, положив на нее руку. Гандс тоже приостановился на минуту.
   В это время "Испаньола", ударившись

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 157 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа