Главная » Книги

Мордовцев Даниил Лукич - Державный плотник

Мордовцев Даниил Лукич - Державный плотник


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10


Даниил Лукич МОРДОВЦЕВ

  
  ДЕРЖАВНЫЙ ПЛОТНИК
  
  
  
  Исторический роман
  ================================================================
  Копии текстов и иллюстраций для некоммерческого использования!!!
  OCR & SpellCheck: Vager (vagertxt@inbox.ru), 27.05.2003
  ================================================================
  
  
  
   ОГЛАВЛЕНИЕ:
  
  
  
  
  Часть I
  
  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
  
  
  
  
  Часть II
  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
  ================================================================
  А н н о т а ц и я  р е д а к ц и и: Творчество писателя и
  историка Даниила Лукича Мордовцева (1830 - 1905) обширно и
  разнообразно. Его многочисленные исторические сочинения, как
  художественные, так и документальные, написанные, как правило, с
  передовых, прогрессивных позиций, всегда с большим интересом
  воспринимались
  современным
  читателем,
  неоднократно
  переиздавались и переводились на многие языки. Из богатого
  наследия писателя в сборник вошли произведения, тематически
  охватывающие столетие русской истории: "Сиденне раскольников в
  Соловках" (конец XVII века), "Державный плотник" (о Петре I)
  "Наносная беда" и "Видение в Публичной библиотеке" (время
  Екатерины II)
  ================================================================
  
  
  
  
  
  
   То академик, то герой,
  
  
  
  
  
   То мореплаватель, то плотник,
  
  
  
  
  
  
   Он всеобъемлющей душой
  
  
  
  
  
   На троне вечный был работник.
  
  
  
  
  
  
  
  
  П у ш к и н
  
  
  
   Ч а с т ь I
  
  
  
  
   1
  В глубокой задумчивости царь Петр Алексеевич ходил по своему обширному рабочему покою, представлявшему собою, в одно и то же время, то кабинет астронома с глобусами Земли и звездного неба, с разной величины зрительными трубами, то мастерскую столяра или плотника и кораблестроителя, с массою топоров, долот, пил, рубанков, со всевозможными моделями судов, речных и морских, со множеством чертежей, планов и ландкарт, разложенных по столам.
  Что-то нервное, скорее творческое, вдохновенное светилось в выразительных глазах молодого царя.
  Была глубокая ночь. Но сон бежал от взволнованной души царственного гиганта. Он часто, подолгу, останавливался в раздумьи перед разложенными ландкартами.
  - Морей нет, - беззвучно шептал он, водя рукою по ландкартам. - Земли не измерить, не исходить... От Днестра и Буга до Лены, Колыми и Анадыри моя земля, вся моя!.. И у Александра Македонского, и у Цезаря, у Августа, у всего державного Рима не было столько земли, сколь оной подклонилось под мою пяту, а воды токмо нет, морей нет... Нечем дышать земле моей... Воздуху ей мало, свету мало... Так я же добуду ей воздуху и свету, и воды, воды целые океаны!
  Он с силою стукнул по столу так, что юный денщик его, Павлуша Ягужинский, приютившийся за одним из столов над какими-то бумагами, вздрогнул и с испугом посмотрел на своего державного хозяина.
  Но Петр не заметил того. Ему вспомнилось все, что он видел во время своего первого путешествия по Европе. Это был какой-то волшебный сон... Корабли, счету нет кораблям, которые бороздят воды всех океанов, гордые, величественные корабли, обремененные сокровищами всего мира... А у него только неуклюжие струги да кочи, да допотопные ушкуи...
  - У махонькой Венецеи, кою всю мочно шапкой Мономаха прикрыть, и у той целые флотилии... Голландерскую землю мочно бы пядями всю вымерить, а на поди! Кораблям счету нет! - взволнованно шептал он, снова шагая по своему обширному покою.
  Добыть моря, добыть!.. Не задыхаться же его великой земле без воздуху!.. На дыбу, духовно, поднять всю державу, весь свой народ, и добыть моря, чтоб протянуть державную руку к околдовавшей его Европе... Через Черное море, через Турскую землю - далеко, это не рука... А там, за Новгородом и Псковом, где его пращур, Александр Ярославич, шведскому вождю Биргеру "наложил печать на лице острым мечом своим", там, где он же на льду Чудского озера поразил наголову ливонских рыцарей в "Ледовом побоище", там ближе к Европе...
  - Токмо б морей добыть! - повторил царь.
  А корабли будут! Лесу на корабельное строение не занимать стать, всю Европу русским лесом завалить хватит... Корабельное строение уже кипит по всем рекам... Все корабельные "кумпанства" уж к топору поставлены, горит работа! На рубку баркалон в шестнадцать с лихвой сажен длины и четырех ширины ставят топор да пилу бояре да владыки казанский и вологодский... К баркалонам чугунных пушек льется от двадцати шести до сорока четырех на каждое судно. На барбарские суда ставят топор и пилу гостинные кумпанства. А там еще бомбардирский да галеры... А орудий хватит...
  Вдруг царь как бы очнулся от всецело поработивших его государственных дум и взглянул на Ягужинского, которого, казалось, только теперь заметил, и был поражен его необыкновенной бледностью и выражением в его прекрасных черных глазах чего-то вроде немого ужаса.
  - Что с тобой, Павел? - спросил он, останавливаясь перед юношей. - Ты болен? Дрожишь? Что с тобой?
  - Государь!.. Я не смею, - бормотал юный денщик бледными губами.
  - Чего не смеешь? Я к тебе всегда милостив.
  - Не смею, государь... но крестное целованье... моя верность великому государю...
  - Говори толком! Не вякай.
  - Царь-государь!.. На твое государево здоровье содеян злой умысел... хульные слова изрыгают...
  - Знаю... не впервой я, чать... От кого? Как узнал?
  - Приходила ко мне, государь, попадья Степанида, в Китай-городе у Троицы, что на рву, попа Андрея жена, и отай сказывала, что пришед-де в дом певчего дьяка Федора Казанца, зять его, Федора, Патриаршей площади подьячий Афонька Алексеев с женою своей Феклою и сказали: живут-де они в Кисловке, у книгописца Гришки Талицкого, и слышат от него про тебя, великого государя, непристойные слова, чево и слышать невозможно.
  Павлушка говорил торопливо, захлебываясь, нервно теребя пальцы левой руки правою.
  - Ну?
  - Да он же, государь, Гришка, - продолжал Ягужинский, - режет неведомо какие доски, а вырезав, хочет печатать, а напечатав, бросать в народ.
  - Ну?
  - Да он же, государь, Гришка, те свои воровские письма, да доски, да и  т е т р а т и  отдал товарищу своему Ивашке-иконнику.
  - Ну? И?
  - И та, государь, попадья Степанида сказывала мне, что оный Гришка Талицкий составил те воровские письма для тово: будто-де настало ныне последнее время и антихрист-де в мир пришел...
  Ягужинский остановился, боясь продолжать.
  - Досказывай! - мрачно проговорил царь.
  - Антихристом, - запинался Павлушка, - он, государь, Гришка, в том своем письме ругаясь, писал тебя, великого государя...
  - Так уж я и в антихристы попал, - нервно улыбнулся государь, - честь не малая.
  - Да он же, государь, Гришка, также-де и иные многие статьи тебе, государю, воровством своим в укоризну писал: и народном-де от тебя, государя, отступиться велел-де и слушать-де тебя, государя, и всяких податей тебе платить не велел.
  - Вот как! - глухо засмеялся Петр. - С сумой меня пустить по миру велит! Вот тебе и "корабли"... Ну?
  - А велел-де, государь, тот Гришка взыскать, во место тебя, царем князя Михайлу Алегуковича Черкасского...
  - Ого! Ну, ну!
  - Через того-де князя хочет быть народу нечто учинить доброе.
  - Так, так... Будем теперь в ножки кланяться Михайле Алегуковичу... Ну!
  - Да он же, государь, вор Гришка, для возмущения к бунту с тех своих воровских писем единомышленникам своим и друзьям давал-де письма руки своей на столбцах, а иным в тетратях, и за то у них имал-де деньги.
  Теперь Петр слушал молча, величаво-спокойно, и только нервные подергивания мускулов энергичного лица, оставшиеся у него еще с того времени, когда он совсем юношей, чуть не в одной сорочке и босой, ночью ускакал из Преображенского в Троицкую лавру от мятежных приспешников его властолюбивой сестрицы Софьи Алексеевны, которая давно сидела теперь в заточении тихих келий Новодевичьего монастыря.
  - Все? - спросил он.
  - Нет, государь. Попадья сказывала, что он же, Гришка, о "последнем времени" и о антихристе вырезал две доски, а на тех досках хотел-де печатать листы и для возмущения же к бунту и на твое государево, убийство...
  - Убийство!..
  - Так, государь, та попадья сказывала...
  - Ну?
  - Он-де, государь, Гришка, писал оное для того: которые-де стрельцы разосланы по городам, и как-де государь пойдет с Москвы на войну, а они, стрельцы, собрався, будут в Москве, чтоб они-де выбрали в правительство боярина князя Михайлу Алегуковича Черкасского, для того-де, что он человек доброй и от него-де будет народу нечто доброе.
  - Так... Дай Бог, - иронически заметил Петр. - Все?
  - Нету, государь! Оная попадья еще сказывала, будто-де тамбовский епискуп Игнатий, будучи в Москве, с Гришкой-де о последнем веце, и о исчислении лет, и о антихристе...
  - Это обо мне-то?
  - О тебе, государь, разговаривал и плакал, и Гришку целовал...
  - Так уж и архиереи... Вон куда яд досягает!.. А сие что? - спросил Петр, указывая на лежавшие на столе тетради.
  - Попадья то ж принесла.
  Царь взял тетради.
  - А! "О пришествии в мир антихриста и о летех от создания мира до скончания света", - прочитал он. - Так, так... А вот и "Врата"... Вижу, вижу... Это "врата" в Преображенский приказ, в застенок, на дыбу, - качал он головой. - Все?
  - Все, государь.
  Заметив, что его юный денщик от страху едва стоит на ногах, царь отрывисто сказал:
  - Спасибо тебе, Павлуша, за верную службу. А теперь ступай спать... Я сам просмотрю сии тетрати... Да! Для чего твоя попадья к тебе заявилась с своим изветом, а не в Преображенский приказ, к князю-кесарю?
  - Боялась, государь.
  - Ну, ступай.
  
  
  
  
   2
  Царь, оставшись один, стал просматривать обличительные тетради.
  Долго в ночной тишине шуршала грубая бумага писаний фанатика. Петр внимательно прочитывал и перечитывал некоторые места. Он не мог не сознавать, что Талицкий с усердием изувера рылся в старинных книгах. Страницы постоянно пестреют ссылками на "Ефрема Сирина об антихристе", на "Апокалипсис", на "Маргерит". Фанатик всеми казуистическими изворотами старается доказать, что ожидаемый антихрист и есть Петр Алексеевич.
  - Что он все твердит об "осьмом" царе? - сам с собой рассуждал Петр. - "Осьмый царь - антихрист... А Петр "осьмый": он и есть антихрист"... По какому же исчислению я осьмой царь?.. А! От Грозного... Царь Иван Грозный, царь Федор, царь Борис Годунов, царь Шуйский, царь Михаил Федорович, царь Алексей Михайлович, царь Федор Алексеевич... Да, я осьмой. Что ж из сего?
  И опять зашуршала бумага, долго шуршала.
  - Что за безлепица! И сему бреду пустосвята верят архиереи. О, бородачи! А они - пастыри народа!
  И он вспомнил случай с епископом Митрофаном...
  Царь приехал в Воронеж для наблюдения за стройкою кораблей для предстоящего похода под Азов.
  Архиерей встретил царя с крестом. Народные толпы заняли собою всю площадь у собора. Но внимание народа было, по-видимому, больше сосредоточено на маленьком, худеньком, тщедушном Митрофане.
  Наскоро осмотрев корабельные работы, которыми Петр очень торопил, чтобы с полой водой двинуться в поход, он, возвратясь во дворец, послал Павлушу Ягужинского просить к себе Митрофана для переговоров о том же кораблестроении, так как Митрофан не только жертвовал Петру значительные суммы на постройку кораблей, но сам соорудил, оснастил и вооружил роскошное судно лично для царя.
  Когда Ягужинский явился к Митрофану с царским приглашением, Митрофан тотчас же пошел ко дворцу. Народ, увидав любимого святителя, который кормил всю бедноту не только Воронежа, но и соседних селений, массами обступил своего любимца, теснясь к нему под благословение.
  Петр видел из окна, как Митрофан повернул к фасаду и к крыльцу дворца и вдруг не то с испугом, не то с гневом остановился.
  Народ тоже как бы с испугом шарахнулся назад.
  И Митрофан не вошел во дворец. Он быстро, насколько позволяли ему старческие силы и слабые ноги, повернул назад. Народ за ним.
  - Что случилось? Беги, Павел, узнай, в чем дело?
  - Государь! Его преосвященство сказал: "Не войду во дворец православного царя, когда вход в оный дворец оскверняют поставленные там еллинские идолы и притом обнаженные".
  - А!.. Он осмелился ослушаться моего приказа!.. Так поди и скажи сему попу: если он не явится ко мне, то как преступника царской воли его ждет казнь!
  Возвратился Ягужинский бледный, растерянный.
  - Что? Скоро явится ослушник?
  - Нет, государь... Он сказал: прийму смерть, но не оскверню сан архиерея Божия, - с дрожью в голосе отвечал Ягужинский.
  - А! Так будет же смерть!
  ...И там так же, как теперь здесь, в Кремле, глухо простонал соборный колокол. Долго, долго стоит в воздухе медленно затихающий стон меди... За ним другой, более отдаленный, но такой же зловещий, похоронный, доносится от другой церкви... Замер и этот в ночном воздухе... Ему отвечает откуда-то третий... Стонет и этот... Ясно, звонят по мертвому, только не по простому...
  В полумраке сумерек царь видит в окно, что толпы народа поспешно и видимо тревожно, крестясь, стремятся к архиерейскому дому. Слышится смутный говор. По временам доносятся отдельные фразы.
  - Ох, Господи! По мертвому звонят...
  - На отход души...
  - С чего бы это с ним?.. Давно ли видели его!..
  - Архиерей-батюшка помирает...
  - Не умер ли уж, поди... О, Господи!
  Прибежал Ягужинский, весь растерянный, бледный, дрожащий...
  - Что там? Что случилось?
  - Он в гробу, государь... в крестовой...
  - Кто в гробу?
  - Его преосвященство епискуп Митрофан.
  - Помер? Преставился?
  - Нету, государь, жив...
  - Как жив! А в гробу?
  - В гробу, государь... Говорит: царь изрек мне смерть, казнь... Слово царево не мимо идет... Сейчас буду служить себе отходную, на отход души.
  - Подай шляпу и палку.
  Сквозь расступившуюся толпу Петр быстро вошел в крестовую и невольно остановился, полный изумления и суеверного страха...
  Он увидел гроб, мертвое, бескровное лицо... Простой сосновый гроб... Голова мертвеца покоится на белых сосновых стружках...
  Откуда-то слышатся стоны, плач...
  Свет от зажженных свечей и паникадил так поразительно отчетливо вырисовывает мертвое лицо и сложенные на груди бледные, худые руки с четками.
  Вдруг мертвец открывает глаза...
  - Государь! - силится приподняться в гробу и в изнеможении опять падает на опилки.
  Петр быстро подходит...
  - Прости меня, служитель Божий!
  Он осторожно берет Митрофана за руку и помогает ему приподняться.
  - Прости... Я в сердцах изрек слово непутное... На сей раз пусть мимо идет слово царево... Я каюсь... Благослови меня, святитель...
  Все это вспомнил Петр в уединении и тишине ночи и улыбнулся:
  - Переклюкал, переклюкал меня Митрофан.
  Он остановился перед подробною картою Швеции и обоих побережий Балтийского моря, внимание его особенно приковали устья Невы.
  - Дельта Невы, как дельта Нила... Александр Македонский основал свою  н о в у ю  столицу, Александрию, в дельте Нила, а я свою новую столицу водружу в дельте Невы!
  И Петр стал по карте изучать эту дельту.
  - Всё острова... А коликое число рукавов!.. Сии все имеют быть дыхательными органами для моей земли.
  Затем глаза его остановились на Ниеншанце, шведской крепости, стоявшей на месте нынешней Охты:
  - Худо место сие выбрали для крепости... Я не тут ее воздвигну...
  
  
  
  
   3
  Разоблачения попадьи Степаниды, доведенные Павлушей Ягужинским до сведения царя, возбудили страшное дело в царстве застенка и пыток, в Преображенском приказе, где над жизнью и смертью россиян властвовал наш отечественный Торквемадо, свирепый князь-кесарь Ромодановский.
  Одновременно с попадьей к князю-кесарю явился и придворный певчий дьяк Федор Казанец и поведал Ромодановскому то же самое, что попадья поведала Павлуше Ягужинскому, и страшное дело началось.
  Не далее как через две недели, приехав в Преображенский приказ, князь-кесарь спросил главного дьяка приказа:
  - По делу Гришки Талицкого все ли воры пойманы?
  - Все, княже боярин, - ответил дьяк.
  - Вычти, кто имяны, - приказал Ромодановский.
  Дьяк принес "дело" и, перелистывая его, докладывал:
  - Книгописец Гришка Талицкий, иконник Ивашка Савин, мещанской слободы церкви Адриана и Наталии пономарь Артамошка Иванов да сын его Ивашко, да Варлаамьевской церкви поп Лука.
  - Вишь, все одного болота кулики-пустосвяты, - презрительно пожал плечами князь-кесарь.
  - Боярин князь Иван Иванович Хованской, - продолжал докладывать дьяк.
  - Ну, это старая боярская отрыжка, из "тараруевцев", - с улыбкой заметил князь-кесарь, - пирог на старых дрожжах... Ну?
  - Церкви входа в Иерусалим, в Китай-городе у Тройцы на рву, поп Андрей и попадья его Степанида, - вычитывал дьяк.
  - Степаниде, по закону, первый бы кнут, да ее государь не велел пытать, коли утвердится на том, о чем своею охотой донесла Ягужинскому, - заметил Ромодановский. - Чти дале.
  - Кадашевец Феоктистка Константинов, - продолжал дьяк, - племянник Талицкого Мишка Талицкой, садовник Федотка Милюков, человек Стрешнева Андрюшка Семенов, с Пресни церкви Иоанна Богослова распоп Гришка...
  - Кулик мечен-расстрига, - процедил сквозь зубы князь-кесарь. - Ну?
  - Хлебного дворца подключник Пашка Иванов...
  - Пашку я знавывал. Дале.
  - Чудова монастыря черный поп Матвей, углицкого Покровского монастыря дьячок Мишка Денисов.
  - Опять кулики пошли. Ну?
  - Печатного дела батырщик Митька Кирилов да ученик Талицкого Ивашка Савельев.
  Дьяк кончил и ждал приказаний.
  - Ныне жду я набольшого кулика, Игнашку, тамбовского архиерея... Быть ему на дыбе, - покачал головою Ромодановский.
  Епископ Игнатий действительно был привезен из Тамбова в тот же день, но не в Преображенский приказ, а, по духовной подсудности, на патриарший двор.
  Патриархом в то время был престарелый Адриан.
  Прямо с дороги конвойные ввели тамбовского архиерея в патриаршую молельную келью. Дело было слишком важное, высшей государственной важности: не только хула на великого государя, но, страшно вымолвить! проповедь о нем как об антихристе. Поэтому и расследование дела производилось с особенной экстренностью и строгостью.
  Когда Игнатия ввели к патриарху, Адриан встал и сделал несколько шагов к вошедшему.
  - Мир святейшему патриарху и дому сему, - тихо сказал Игнатий и сделал земной поклон.
  Потом он приблизился к Адриану и смиренно протянул руки под благословение.
  - Благослови, отче святый.
  - Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.
  Патриарх сел. Игнатий продолжал стоять.
  - Ведомо ли тебе, архиерей, по какому "государеву слову и делу" привезен ты на Москву? - спросил Адриан.
  - Не ведаю за собою, святейший патриарх, никакого государева слова и дела, - отвечал Игнатий.
  - А знает ли тебя на Москве книгописец Григорий Талицкий? - снова спросил патриарх.
  Вопрос был так неожидан, что Игнатий точно от удара в лицо пошатнулся и побледнел. Он сразу понял весь ужас своего положения.
  - "Антихрист, антихрист", - трепетало в его душе.
  Патриарх повторил вопрос.
  - Книгописца Григория Талицкого я видел, - дрожащим голосом отвечал Игнатий.
  - А где?
  - На Казанском подворье перед поездом моим с Москвы в Тамбов, в великий пост.
  - А о чем была твоя беседа с ним, Гришкою?
  - О божественном и о писании Григорием книг.
  - А что тебе, архиерей, говорил Гришка о великом государе? Не износил ли он хулу на великого государя?
  Игнатий еще больше побледнел.
  - От Гришки Талицкого хулы на великого государя я не слыхал, - почти шепотом проговорил он.
  - И ты, Игнатий, на сем утверждаешься? - строго спросил Адриан.
  - Утверждаюсь, - еще тише отвечал допрашиваемый.
  Патриарх подошел к двери, ведшей в приемную палату, и, отворив ее, сказал приставу:
  - Привести сюда Гришку Талицкого.
  Талицкий был уже доставлен из Преображенского приказа.
  Немного погодя послышалось глухое звяканье кандалов, и Талицкий с оковами на руках и ногах предстал пред патриархом.
  - Знаем тебе сей инок-епискуп? - спросил колодника Адриан, указывая на Игнатия.
  - Тамбовский епискуп Игнатий мне ведом, - отвечал Талицкий.
  - И ты, Григорий, утверждаешься на том, что показал на епискупа Игнатия в расспросе с пыток? - был новый вопрос.
  - Утверждаюсь.
  - И поносные слова на великого государя при нем, епискупе, говорил ли?
  - Говорил.
  Положение архиерея было безвыходным. Запирательство могло еще более запутать и привести в застенок, на дыбу.
  - Каюсь, - сказал он упавшим голосом, - те поносные слова он, Григорий, на словах при мне точно говорил, и те слова я слышал, и к тем его, Григорьевым, словам я говорил: видим-де мы и сами, что худо делается, да что ж мне делать? Я-де немощен, и поперечневатее тех тетратей велел ему написать, почему бы мне в том деле истину познать.
  Он остановился. Казалось, в груди ему недоставало воздуху.
  Патриарх молча перебирал четки. Талицкий стоял невозмутимо, и только в глазах его горел огонек не то безумия, не то фанатизма.
  Архиерей как-то беспомощно поднял глаза к образам, а потом робко перевел их на патриарха. Адриан ждал.
  - И он, Григорий, тетрати мне принес, - продолжал Игнатий с решимостью отчаяния. - Денег ему за них два рубля я дал, а увидев в тех тетратях написанную хулу на государя, те тетрати сжег, токмо того сжения никто у меня не видел.
  Патриарх видел, что дело слишком далеко зашло и без суда всего архиерейского синклита обойтись не может. Признание сделано. Епископ, слышавший хулу на великого государя и не заградивший уста хулителю, не отдавший его в руки правосудия, является уже сообщником хулителя. Мало того, он не только слушает хулу на словах, но велит изложить ее на бумаге, а за это еще дает деньги тому, кто изрыгает страшную хулу на помазанника Божия.
  "Антихрист, великий государь, помазанник Божий, антихрист! Экое страховитое дело, внушенное адом! - содрогается в душе патриарх. - И кто же в сем адовом деле замешан? Архиерей Божий, его ставленник!"
  
  
  
  
   4
  Через несколько дней князь-кесарь Ромодановский, проезжая во дворец мимо ворот патриаршей Крестовой палаты, увидел съехавшихся у тех ворот нескольких архиереев и остановился, чтобы спросить, по какому делу собирается синклит высших сановников церкви.
  - По делу Гришки Талицкого, книгописца, купно с тамбовским епискупом Игнатием, - отвечал один из архиереев.
  - Добро, святые отцы, - сказал князь-кесарь, - после вашего праведного суда Игнатью, куда ни поверни, не миновать Преображенского приказу... Архиерей, епискуп, на дыбе!
  Эти зловещие слова привели в ужас архиереев. Но Ромодановский ничего больше не сказал и поехал во дворец.
  Он застал царя и Меншикова над раскрытою картою.
  Петр водил острием циркуля по дельте Невы. Нева и ее дельта стали с некоторого времени преследовать его как кошмар.
  - Великому
  государю здравствовати! -
  приветствовал царя Ромодановский.
  Он видел, что государь в хорошем расположении духа.
  - Эх, князюшка! - махнул рукою Петр. - Моя песенка спета.
  - Что так, государь? - притворился удивленным князь-кесарь.
  - Так... Не строить уж мне больше корабликов, не видать мне Невы, как ушей своих, - продолжал Петр. - Снимут с меня, добра молодца, и шапочку Мономахову, и бармы, и наденут на меня гуньку кабацкую да лапотки босоходы.
  - Где ж это птица такова живет, котора б заклевала нашего орла, что о дву голов? - улыбнулся князь-кесарь.
  - Да вот новый Григорий Богослов, а може, и Гришка Отрепьев...
  - Что у меня в железах сидит?
  - Да, может, и тамбовский, а то и вселенский патриарх Игнатий: они не велят народу ни слушаться меня, ни податей платить... Прости, матушка-Нева со кораблики!
  - К слову, государь, - сказал Ромодановский, - в те поры, как я это спешил к тебе, к патриаршей Крестовой палате съезжались все архиереи, чтобы судить Игнашку, "вселенского патриарха", как ты изволил молвить.
  Глаза царя метнули молнии.
  - И обелят пустосвята долгогривые! - гневно сказал царь. - Знаю я их!.. Один токмо Митрофан воронежский другим мирром мазан, да те, что из хохлов - Стефан Яворский да Димитрий Туптало, как мне ведомо, это люди со свечой в голове... А те, что из российских, все вздоены кислым молоком от сосцов протопопа Аввакума.
  - Не обелят, государь, - уверенно сказал Ромодановский, - повисит он, сей Игнашка, у меня на дыбе! Улики налицо.
  - Так, говоришь, судят? - уже спокойно спросил царь.
  - Судят, государь.
  - Не заслоняй мне Невы, Данилыч, своими лапищами, - сказал Петр Меншикову, снова наклоняясь над картой.
  Над Игнатием действительно совершался архиерейский суд с патриархом во главе.
  Адриан и все архиереи сидели на своих местах, по чинам, а перед ними стоял аналой с положенными на нем распятием и Евангелием.
  Игнатий стоял опустив глаза и дрожащими руками перебирал четки. Лицо его было мертвенно-бледно, и бледные, посиневшие губы, по-видимому, шептали молитву.
  - Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, - тихо провозгласил маститый старец, патриарх.
  - Аминь, аминь, аминь, - отвечали архиереи.
  - Епискуп тамбовский Игнатий, - не возвышая голоса, продолжал патриарх, - пред сонмом тебе равных служителей Бога живого, перед святым Евангелием и крестом распятого за ны, говори сущую правду, как тебе на страшном суде явиться лицу Божию.
  Игнатий молчал и продолжал только шевелить бескровными губами. Было так тихо в палате, что слышно было, как где-то в углу билась муха в паутине. Где-то далеко прокричал петух...
  "Петел возгласи", - бессознательно шептали бескровные губы несчастного.
  - Призови на помощь Духа-Свята и говори... Он научит тебя говорить, - с видимой жалостью и со вздохом проговорил Адриан.
  Дрожащими руками Игнатий поправил клобук.
  - Скажу, все скажу, - почти прошептал он. - Против воровских писем Григория Талицкого...
  - Гришки, - поправил его патриарх.
  - Против воровских писем Гришки, - постоянно запинаясь, повторил подсудимый, - в которых письмах написан от него, Гришки, великий государь с великим руганием и поношением. У меня с ним, Гришкою, совету не было; а есть ли с сего числа впредь по розыскному его, Гришкину, делу явится от кого-нибудь, что я по тем его, Гришкиным, воровским письмам великому государю в тех поносных словах был с кем-нибудь сообщник или кого знаю да укрываю, и за такую мою ложь указал бы великий государь казнить меня смертию.
  Пальцы рук его так хрустнули, точно переломились кости.
  - И ты, епискуп тамбовский Игнатий, на сем утверждаешься? - спросил патриарх.
  - Утверждаюсь, - шепотом произнесли бескровные губы.
  - Целуй крест и Евангелие.
  Шатаясь, несчастный приблизился к аналою и, наверное, упал бы, если бы не ухватился за него. Перекрестясь, он с тихим стоном приложился к холодному металлу такими же холодными губами.
  Тут, по знаку Адриана, патриарший пристав отворил двери, и в палату, гремя цепями, вошел Талицкий.
  Взоры всех архиереев с испугом обратились на вошедшего. Это было светило духовной эрудиции москвичей, великий ученый авторитет старой Руси. И этот твердый адамант веры, подобно апостолу Павлу, - в оковах!
  Некоторые архиереи шептали про себя молитвы...
  Но когда Талицкий, уставившись своими глазами в мертвенно-бледное лицо Игнатия, смело, даже дерзко отвечал на предложенные ему патриархом вопросные пункты, составленные в Преображенском приказе на основании показаний прочих привлеченных к делу подсудимых, и выдал такие подробности, о которых умолчал Игнатий, архиереям показалось, что Талицкий и их обличает в том же, в чем обличал тамбовского епископа.
  И многие из сидевших здесь архиереев видели уже себя в страшном застенке, потому что и они глазами Талицкого смотрели на все то, что совершалось на Руси по мановению руки того, чье имя, называемое здесь Талицким, они и в уме боялись произносить.
  Наконец, затравленный разоблачениями Талицкого до последней потери воли и сознания, Игнатий истерически зарыдал и, закрыв лицо руками, хрипло выкрикивал, почти зыдыхаясь:
  - Да!.. Да!.. Когда он, Григорий...
  - Гришка! - вновь поправил патриарх...
  - Да! Да! Когда он, Гришка... те вышесказанные тетрати... "О пришествии в мир антихриста" и "Врата"... ко мне принес... и, показав... те тетрати передо мною... чел и рассуждения у меня... просил в том... Видишь ли-де ты, говорил он, Григорий...
  - Гришка! - строго остановил патриарх.
  - Да... видишь ли-де ты, что в тех тетратях писано... что ныне уже все... сбывается...
  "Воистину сбывается", - мысленно, с ужасом, согласились архиереи.
  Игнатий, обессиленный, остановился, но пристав заметил, что он падает, и подхватил несчастного.
  По знаку патриарха молодой послушник принес из соседней ризницы ковш воды и поднес к губам Игнатия. Тот жадно припал к воде.
  "Жажду!" - припомнились не одному архиерею слова Христа на кресте. - "Жажду!"...
  - Ободрись, владыко, - шепнул пристав несчастному, поддерживая его. - Бог милостив.
  Слова эти слышали архиереи и сам патриарх:
  "Добер, зело добер пристав у его святейшества", - мысленно произнесли архиереи.
  Игнатий несколько пришел в себя и перекрестился.
  - Господь больше страдал, владыко, - снова шепнул пристав.
  Игнатий глубоко передохнул, и, обведя глазами архиереев, он увидел на лице каждого глубокое к нему сочувствие и жалость. Это ободрило несчастного.
  "Они все за меня", - понял он и облегченно перекрестился.
  Теперь он заговорил тверже:
  - За те его, Григорьевы, слова и тетрати...
  - Гришкины, - автоматически твердил патриарх.
  Талицкий презрительно улыбнулся и переменил позу, звякнув цепями.
  - И за те его, Гришкины, слова и тетрати, - продолжал Игнатий, - я похвалил его и говорил: Павловы-де твои уста...
  "Воистину, воистину Павловы его уста, апостола Павла, такожде страждавшего в оковах", - повторил мысленно не один из архиереев.
  - Павловы-де твои уста, - продолжал Игнатий, - пожалуй, потрудись, напиши поперечневатее.
  "Именно поперечневатее, - повторил про себя простодушный пристав, - экое словечко! Поперечневатее... Н-ну! Словечко!"
  - Напиши поперечневатее, почему бы мне можно познать истину, и к тем моим словам он, Григорий...
  - Гришка! Сказано, Гришка.
  - И к тем моим словам он, Григорий, говорил мне: возможно ль-де тебе о сем возвестить святейшему патриарху, чтоб про то и в народе было ведомо?
  Слова эти поразили патриарха. Мгновенная бледность покрыла старческие щеки верховного главы всероссийского духовенства, и он с трудом проговорил:
  - Ох, чтой-то занеможилось мне, братия архиерееве, не то утин во хребет, не то под сердце подкатило, смерть моя, ох!
  - Помилуй Бог, помилуй Бог! - послышалось среди архиереев.
  - Не отложить ли напредь дело сие? - сказал кто-то.
  - Отложить, отложить! - согласились архиереи.
  По знаку старшего из епископов тотчас же увели из Крестовой палаты и Игнатия, и Талицкого.
  
  
  
  
   5
  Патриарху Адриану не суждено было докончить допрос тамбовского епископа Игнатия.
  Не "утин во хребте" или попросту "прострел" был причиною его внезапной болезни, а слова Игнатия о том, что Талицкий советовал ему через патриарха провести "в народ", огласить, значит, на всю Россию вероучение Талицкого о царе Петре Алексеевиче как об истинном антихристе. Адриан знал, что слова Игнатия дойдут до слуха царя, да, конечно, уже и дошли со стороны Преображенского приказа на основании вымученных там пытками признаний Талицкого. Старик в тот же день слег и больше не вставал.
  Петр, конечно, знал от Ромодановского, что фанатики и поборники старины, опираясь на патриарха, могли посеять в народе уверенность, что на московском престоле сидит антихрист. А духовный авторитет патриарха в древней Руси был сильнее авторитета царского.
  Петр не забыл одного случая из своего детства. Присутствуя при церемонии "вербного действа", когда патриарх, по церковному преданию, должен был представлять собою Христа, въезжающего в Иерусалим, то есть в Кремль, "на жеребяти осли", и когда царь, отец маленького Петра, Алексей Михайлович должен был вести в поводу это обрядовое "осля" с восседающим на нем патриархом, маленький Петр слышал, как два стрельца, шпалерами стоявшие вместе с прочими по пути шествия патриарха на "осляти", перешептывались между собою:
  - Знамо, кто старше.
  - А кто? Царь?
  - Знамо кто: святейший патриарх.
  - Ой ли? Старше царя?
  - Сказано, старше: видишь, царь во место конюха служит святейшему патриарху, ведет в поводу осля-то.
  - Дивно мне это, брат.
  - Не диви! Святейший патриарх помазал царя-то на царство, а не помажь он, и царем ему не быть.
  Это перешептыванье запало в душу царевича-ребенка, и он даже раз завел об этом речь с "тишайшим" родителем.
  - Скажи, батя, кто старше: ты или святейший патриарх?
  - А как ты сам, Петрушенька, о сем полагаешь? - улыбнулся Алексей Михайлович.
  - Я полагаю, батя, что святейший патриарх старше тебя, - отвечал царственный ребенок.
  - Ой ли, сынок?
  - А как же онамедни, в вербное действо, ты вел в поводу осля, а святейший патриарх сидел на осляти, как сам Христос.
  Теперь царь припомнил и перешептыванье стрельцов, и свой разговор с покойным родителем, когда узнал от князя-кесаря о замысле Талицкого сповестить народ о нем, как об антихристе, ч

Другие авторы
  • Головин Василий
  • Сухотина-Толстая Татьяна Львовна
  • Тургенев Александр Иванович
  • Каразин Николай Николаевич
  • Старостина Г.В.
  • Засулич Вера Ивановна
  • Закржевский Александр Карлович
  • Дон-Аминадо
  • Жуковская Екатерина Ивановна
  • Уэллс Герберт Джордж
  • Другие произведения
  • Полевой Николай Алексеевич - Сохатый
  • Анненская Александра Никитична - Чарльз Диккенс. Его жизнь и литературная деятельность
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Клятва при гробе господнем. Русская быль Xv века. Сочинение Н. Полевого. М., 1832
  • Огнев Николай - Крушение антенны
  • Достоевский Федор Михайлович - Неизданные письма к Достоевскому
  • Пильский Петр Мосеевич - П. М. Пильский: биографическая справка
  • Белинский Виссарион Григорьевич - От Белинского
  • Воровский Вацлав Вацлавович - В мире мерзости
  • Сумароков Александр Петрович - О думном дьяке, который с меня взял пятьдесят рублев
  • Лесков Николай Семенович - Легендарные характеры
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (24.11.2012)
    Просмотров: 285 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа