Главная » Книги

Лесков Николай Семенович - Обойденные, Страница 8

Лесков Николай Семенович - Обойденные


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

align="justify">  - Водчонки пропустить хотите? - спросила Анна Михайловна, не подымая глаз от книги.
  - Нет, черт с ней! Чаишки разве; так от скуки - могу.
  Анна Михайловна позвонила. Подали самовар.
  - Вы на меня не в претензии? - спросила она Илью Макаровича.
  - За что?
  - Что я при вас читаю.
  - Сделайте милость!
  - Скучно без них ужасно,- сказала Анна Михайловна, обваривая чай.
  - И чего они там сидят? - Для Даши.
  Илья Макарович опять задмухал.
  - Знаете, что я подозреваю? - сказал он.- Это у него все теперь эти идеи в голове бродят.
  - Попали пальцем в небо.
  Илья Макарович хотел употребить дипломатическую, успокоительную хитрость и очень сконфузился, что она не удалась.
  - А вот что, Анна Михайловна! - сказал он, пройдясь несколько раз по комнате и снова остановясь перед хозяйкой, сидевшей за чайным столом над раскрытою книгою журнала.
  - Что, Илья Макарович?
  Художник долго смотрел ей в глаза и, наконец, с добродушнейшей улыбкой произнес:
  - Махну-ка я, Анна Михайловна, в Италию.
  - Это же ради каких благ?
  - Еще раз перед старостью небо теплое увидеть. Душу свою обогрею.
  - Э, не сочиняйте-ка вздоров! У кого душа тепла, так везде она будет тепла, и под этим небом.
  Илья Макарович не умел сказать обиняком то, что он думал.
  - Их посмотрю,- сказал он прямо.
  - Ну, и что ж будет?
  Илья Макарович долго молчал, менялся в лице и моргал глазами.
  - Обрезонить надо человека; вот что будет! - наконец вымолвил он с таинственным придыханием.
  - Это вы Долинского хотите обрезонивать! Он не мальчик, Илья Макарович. Ему уже не двадцать лет, сам понимает, что делает.
  - И ее,- еще тише продолжал художник.
  - Ее?
  Илья Макарович сделал самую строгую мину и качнул в знак согласия головою.
  - Дашу? - переспросила его Анна Михайловна.
  - Ну, да.
  - Не знаете вы, за что беретесь, мой милый! - отвечала, улыбнувшись, Анна Михайловна.
  - Слово надо сказать; одно слово иногда заставляет человека опомниться,- таинственно произнес художник.
  - Кому же это вы будете говорить, что вы будете говорить, и по какому праву, наконец, Илья Макарыч?
  - Право! С подлецом нечего разбирать прав!
  - Пожалуйста, только не горячитесь.
  - Нет-с, я не горячусь и не буду горячиться, а я только хочу ему высказать все, что у меня накипело на сердце, только и всего; и черт с ним после.
  Анна Михайловна махнула рукой.
  - Да и ей тоже-с. Воля милости ее, а пусть слушает. А уж я наговорю!
  - Даше?
  - Да-с.
  - О, Аркадия священная! Даже не слова человеческие, а если бы гром небесный упал перед нею, так она... и на этот гром, я думаю, не обратила бы внимания. Что тут слова, когда, видите, ей меня не жаль; а ведь она меня любит! Нет, Илья Макарович, когда сердце занялось пламенем, тут уж ничей разум и никакие слова не помогут!
  - Так что ж они о себе теперь думают! - грозно крикнул и привскочил с места Журавка.
  - А ничего не думают!
  - Как же ничего не думают?
  - А так - зачем думать?
  - Как зачем думать? Помилуйте, Анна Михайловна, да это... что же это такое вы сами-то наконец говорите?
  - Я вам говорю, что они ничего не думают.
  - Да что же он-то такое? После этого ведь он же выходит подлец! - Илья Макарович в азарте стукнул кулаком по столу и опять закричал: - Подлец!
  - За что вы его так браните? Ну, что от этого поправится или получшеет?
  - Зачем же он сбил девушку? Анна Михайловна улыбнулась.
  - Чего вы смеетесь?
  - Над вами, Илья Макарыч! Ничего-то вы не разумеете, хоть и в Италии были.
  - Чего-с я не разумею? Анна Михайловна промолчала.
  - Нет-с, позвольте же, Анна Михайловна, если уж начали говорить, так вы извольте же договаривать: чего это-с я не разумею?
  - Да как вы можете утверждать, что он ее с чего-нибудь сбивал? - сказала Анна Михайловна.
  Илья Макарович дмухнул носом и, помолчав, спросил:
  - Так как же это по-вашему было?
  - Дору никто не собьет и... никто Илью Макаровича ни от чего не удержит.
  Журавка опять забегал.
  - Да... однако ж... позвольте, на что же это она бьет, в чью же-с голову она бьет?! - спросил он, остановившись.
  - Любит.
  - Да-ну-те-ж бо, бог с вами, Анна Михайловна, что ж будет из такой любви?
  - Что из любви бывает - радость, счастье и жизнь.
  - Да ведь позвольте... мы ведь с вами старые друзья. Ведь... вы его наконец любите?
  - Ну-с; так что же далее? - произнесла, немного конфузясь, Анна Михайловна.
  - И он вас любил?
  - Положим.
  - Ничего не понимаю! - крикнул, пожав плечами, Илья Макарович и опять ожесточенно забегал, мотая по временам головою и повторяя с ажитацией,- ничего... ровно ничего не понимаю! Хоть голову мою срубайте, ничего не понимаю!
  - А как же это вы, однако, поняли, что там что-то есть? - спросила после паузы Анна Михайловна с целью проверить свои соображения чужими.
  - Да так, просто. Думаю себе иной раз, сидя за мольбертом: что он там наконец, собака, делает? Знаю, ведь он такой олух царя небесного; даже прекрасного, шельма, не понимает; идет все понурый, на женщину никогда не взглянет, а женщины на него как муха на мед. Душа у него такая кроткая, чистая и вся на лице.
  - Да,- уронила Анна Михайловна, вспоминая лицо Долинского и опять невинно смущаясь.
  - Не полюбить-то его почти нельзя!
  - Нельзя,- сказала, улыбнувшись, Анна Михайловна.
  - То есть именно, и говорю, черт его знает, каналью, ну, нельзя, нельзя.
  - Нельзя,- подтвердила Анна Михайловна несколько серьезнее.
  - Ну, вот и думаю: чего до греха, свихнет он Дорушку!
  - Ничего я не вижу отсюда, а совершенно уверена... Да, Илья Макарыч, о чем это мы с вами толкуем, а?.. разве они не свободные люди?
  Художник вскочил и неистово крикнул:
  - А уж это нет-с! Это извините-с, бо он, низкий он человек, должен был помнить, что он оставил!
  - Эх, Илья Макарыч! А еще вы художник, и "свободный художник"! А молодость, а красота, а коса золотая, сердце горячее, душа смелая! Мало вам адвокатов?
  - То есть черт его знает, Анна Михайловна, ведь в самом деле можно с ума сойти! - отвечал художник, заламывая на брюшке свои ручки.
  - То-то и есть. Вспомните-ка ее песенку:
  То горделива, как свобода,
  То вдруг покорна, как раба.
  - Да, да, да... то есть именно, я вам, Анна Михайловна, скажу, это черт знает что такое!
  Долго Анна Михайловна и художник молчали. Одна тихо и неподвижно сидела, а другой все бегал, а то дмухал носом, то что-то вывертывал в воздухе рукою, но, наконец, это его утомило. Илья Макарович остановился перед хозяйкой и тихо спросил:
  - Ну, и что ж делать, однако?
  - Ничего,- так же тихо ответила ему Анна Михайловна.
  Художник походил еще немножко, сделал на одном повороте руками жест недоумения и произнес:
  - Прощайте, Анна Михайловна.
  - Прощайте. Вы домой прямо?
  - Нет, забегу в Палкин, водчонки хвачу.
  - Что ж вы не сказали, здесь бы была водчонка,- спокойно говорила Анна Михайловна, хотя лицо ее то и дело покрывалось пятнами.
  - Нет, уж там выпью,- рассуждал Журавка.
  - Ну, прощайте.
  - А написать ему можно? - шепотом спросил художник, снова возвращаясь в комнату в шинели и калошах.
  - Ни, ни, ни! Чужая собака под стол, знаете пословицу? - отвечала Анна Михайловна, стараясь держаться шутливого тона.
  - Господи боже мой! Какая вы дивная женщина! - воскликнул восторженно Журавка.
  - Такая, которую всегда очень легко забыть,- отшутилась Анна Михайловна.

    Глава пятая

    НЕМНОЖКО НАЗАД

  С тех пор как Долинский с Дарьей Михайловной отъехали от петербургского амбаркадера варшавской железной дороги, они проводили свое время в следующих занятиях:
  Дорушка утерла набежавшие слезы и упорно смотрела в окошко вагона. Природа ее занимала, или просто молчать ей хотелось,- глядя на нее, решить было трудно. Долинский тоже молчал. Он попробовал было заговорить с Дашей, но та кинула на него беглый взгляд и ничего ему не ответила. Подъезжая к Острову, Даша сказала, что она устала и дальше ехать не может. Отыскали в гостинице нумер с передней. Долинский приготовил чай и спросил ужин.
  Даша ни к чему не притронулась.
  - Ну, так ложитесь спать,- сказал ей Долинский.
  - Да, я спать хочу,- отвечала Даша.
  Она легла на кровати в комнате, а Долинский завернулся в шинель и лег на диванчике в передней.
  Они оба молчали. Даша была не то печальна, не то угрюма; Долинский приписывал это слабости и болезненной раздраженности. Он не беспокоил ее никакими вопросами.
  - Прощайте, моя милая нянюшка! - слабо проговорила через перегородку Даша, полежав минут пять в постели.
  - Прощайте, Дорушка. Спите спокойно.
  - Вам там скверно, Нестор Игнатьич?
  - Нет, Дорушка,- хорошо.
  - Потерпите, мой милый, ради меня, чтобы было о чем вспомнить.
  - Спите, Дорушка.
  Больная провела ночь очень покойно и проснулась утром довольно поздно. Долинский нашел женщину, которая помогла Даше одеться, и велел подать завтрак. Даша кушала с аппетитом.
  - Нестор Игнатьич! - сказала она, оканчивая завтрак,- вот сейчас вам будет испытание, как вы понимаете наставления моей сестры. Что она приказала вам на мой счет?
  - Беречь вас.
  - А еще?
  - Служить вам.
  - А еще?
  - Ну, что ж еще?
  - Право, не знаю, Дарья Михайловна.
  - Вот память-то!
  - Да что же? Она просила исполнять ваши желания, и только.
  - Ну, наконец-то! Исполнять мои желания, а у меня теперь есть желание, которое не входило в наши планы: исполните ли вы его?
  - Что же это такое, Дорушка?
  - Свезите меня в Варшаву. Смерть мне хочется посмотреть поляков в их городе. У вас там есть знакомые?
  - Должны быть; но как же это сделать? Ведь это нам составит большой расчет, Дорушка, да и экипажа нет.
  - Как-нибудь. Вы не поверите, как мне этого хочется. Фактор в Вильно нашел старую, очень покойную коляску, оставленную кем-то из варшавян, и устроил Долинскому все очень удобно. Железная дорога тогда еще была не окончена. Погода стояла прекрасная, путешественники ехали без неприятностей, и Даша была очень счастлива.
  - Люблю я,- говорила она,- ехать на лошадях. Отсталая женщина - терпеть не могу железных дорог и этих глупых вагонов.
  Долинский смеялся и рассказывал ей разные неприятности путешествия на лошадях по России.
  - Все это может быть так; я только один раз всего ехала далеко на лошадях, когда Аня взяла меня из деревни, но терпеть не могу, как в вагонах запирают, прихлопнут, да еще с наслаждением ручкой повертят: дескать, не смеешь вылезть.
  Дорога шла очень приятно. Даша много спала в покойном экипаже и говорила, что она оживает. В самом деле, несмотря на дорожную усталость, она чувствовала себя крепче и дышала свободнее.
  В Варшаве они разместились очень удобно в большом номере, состоявшем из трех комнат. Долинский отыскал много знакомых поляков с Волыни и Подолии и представил их Даше. Даша много с ними говорила и осталась очень довольна новыми знакомствами.
  Долинский нашел тоже пани Свентоховскую, известную варшавскую модистку, с которою Анна Михайловна и Даша познакомились в Париже и которую принимали у себя в Петербурге. Пани Свентоховская, женщина строгая и ультракатоличка, приехала к Даше, когда Долинского не было дома, и рассыпалась перед Дорой в поздравлениях и благожеланиях.
  - Да с чем вы меня поздравляете? - спросила Даша.
  - Как с чем? С мужем!..
  - С каким мужем? - рассмеявшись, спросила ее Даша.
  - А пан Долинский!
  Даша еще громче рассмеялась.
  - Да как же вы едете? - спросила несколько обиженная ее смехом полька.
  - Простите мне, мой ангел, этот глупый смех,- отвечала Даша, обтирая выступившие у нее от хохота слезы, и рассказала пани Свентоховской, как устроилась ее поездка. Солидная пани Свентоховская покачала головой.
  - Что ж, вы разве находите это очень уж неприличным? А будто приличнее было бы оставить меня умирать для приличия?
  - Не то, что очень неприлично, а...
  - А что?
  - Оно... небеспечно.
  Даша опять захохотала и, немного покраснев, сказала:
  - Какие пустяки!
  Когда пришел Долинский, не застав уже пани Свентоховской, Даша встретила его веселым смехом.
  - Чего вы так смеетесь, Дора? - осведомился Долинский.
  - Знаете, Нестор Игнатьич, что вы в опасности.
  - В какой опасности?
  - В опасности.
  - Полноте шалить, Дора! Скажите толком,- отвечал несколько встревоженный Долинский.
  - Не пугайтесь, милая няня! Опасностью вам угрожаю я. Я, своей собственной персоной!
  Даша рассказала опасения madame Свентоховской.
  И он и она усердно смеялись.
  Вечером Даша и Долинский долго просидели у пани Свентоховской, которая собрала нескольких своих знакомых дам с их мужьями, и ни за что не хотела отпустить петербургских гостей без ужина. Долинский ужасно беспокоился за Дашу. Он не сводил с нее глаз, а она превесело щебетала с польками, и на ее милом личике не было заметно ни малейшего признака усталости, хотя час был уже поздний.
  - Домой пора, Дора,- не раз шептал ей Долинский.
  - Погодите - невежливо же уехать?
  - Заболеете.
  - Ах! Как вы мне надоели с вашим менторством. Долинский отходил прочь.
  Вернулись домой только во втором часу. Войдя в номер, Долинский взял Дашу за обе руки и сказал:
  - Смерть я боюсь за вас, Дорушка! Того и гляжу, что вы сляжете.
  - Не бойтесь, не бойтесь, мой милый,- отвечала она, пожимая его руки.
  - А вы слышали, что о вас говорили паны? - спросил Долинский, усадив Дору в кресло.
  - Нет. Что они говорили?
  - Говорили: какая хорошенькая московка! Даша сделала гримасу и сказала:
  - Это мы и без них знали; - а потом спросила: - А вы слышали, что о вас говорили пани?
  - Нет.
  Даша рассмеялась.
  - Говорили, что вы Анин "коханок".
  - Кому это они говорили?
  - Сами с собой говорили.
  - Ворона весть принесла.
  - Ворона, именуемая панею Свентоховскою.
  - А ей кто доложил?
  - Ах, Нестор Игнатьич! Слухом, сударь, земля полнится!
  Долинский ничего не отвечал.
  - А странный вы господин! - начала, подумав, Даша.- Громами гремите против предрассудков, а самим ух как жутко становится, если дело начистоту выходит! Что же вам! Разве вы не любите сестры или стыдитесь быть ее, как они говорят "коханком"?
  - Да мне все равно, только... зачем? Я ведь знаю, что у этих господ значит коханек.- Мне это, конечно, все равно, а...
  - А кому ж неравно? Уж не за сестру ли вы печалитесь? Мы с ней люди простые, в пансионах не воспитывались: едим пряники неписаные.
  - Да я ж ведь ничего и не сказал, кажется.
  - А только подумал! - отвечала с иронией Даша.- Нет, Нестор Игнатьич, крепко еще, верно, сидят в нас бабушкины-то присказки!
  Даша тоже задумалась и стала смотреть на свечу, а Долинский молча прошелся несколько раз по комнате и сказал:
  - Ложитесь спать, Даша. Даша не отвечала.
  - Идите в постель, Дора,- повторил через минуту Долинский.
  Даша молча встала, пожала Долинскому руку и, выходя из комнаты, громко продекламировала:
  О, жалкий, слабый род! О, время
  Полупорывов, долгих дум
  И робких дел! О, век! О, племя!
  Без веры в собственный свой ум!

    Глава шестая

    ВСЕ ОБСТОИТ БЛАГОПОЛУЧНО

  Путешественники наши пробыли в Варшаве пять дней и написали Анне Михайловне два длинных письма. На шестой день панна Свентоховская проводила их на железную дорогу. Усаживая Дашу в вагон, она шепнула ей несколько слов, на которые та отвечала гримаскою. Дорогою Даша первый день чувствовала себя несколько слабою. Закачало ее, и потому Долинский решился вовсе не везти ее ночами. Но на другой день Даше было гораздо лучше, и она хохотала над Долинским, представляя, какое у него длинное лицо бывает, когда она охнет.
  - Смотрите, Нестор Игнатьич,- говорила она,- чтоб в самом деле не вышло на слова пани Свентоховской. В самом деле, как она говорит, "небеспечно" вам, кажется, разгуливаться со мной по белу свету. Чего доброго, влюбитесь вы в меня. В два-то года, живя вместе, вы меня не рассмотрели хорошенько, а теперь вот делать вам нечего, со скуки как раз злой недуг приключится. Вот анекдот-то выйдет! Хоть со света бежи тогда.
  - Что вы выдумываете, Дорушка!
  - А что ж! Все под богом ходим. Разве уж в меня и влюбиться нельзя?
  - Какая вы хорошенькая! - смеясь, воскликнул Долинский.
  - Вот то-то и оно! В Варшаве, в царстве женской красоты таковою признана.
  - А кстати, Дора, я и забыл вас спросить: как вам понравилась Варшава?
  - Очень хороший, типический город.
  - А варшавяне?
  - Мужчины или женщины?
  - Те и другие?
  - Одним словом на это отвечать нельзя.
  - Ну, можете двумя словами.
  - В поляках мне одно только нравится, а в польках одно только не нравится.
  - Значит, в мужчинах вы заметили только одну добродетель, а в женщинах только один порок?
  - Не то совсем. Мужчины почти точно такие же, как и наши; даже у этих легкости этой ненавистной, пожалуй, как будто, еще и больше - это мне противно; но они вот чем умнее: они за одним другого не забывают.
  - Как это, Дорушка?
  - А так! У них пению время, а молитве час. Они не требуют, чтоб люди уродами поделались за то, что их матери не в тот, а в другой год родили. У них божие идет богови, а кесарево кесареви. Они и живут, и думают, и любят, и не надоедают своим женщинам одною докучною фразою. Мне, вы знаете, смерть надоели эти наши ораторы! Все чувства боятся! Сердчишек не дал бог, а они еще мечами картонными отмахиваются. Любовь и привязанность будто чему-нибудь хорошему могут мешать? Будто любовь чему-нибудь мешает.
  Даша разгорячилась.
  - Шуты святочные! - сказала она с презрением и стала смотреть в окошко вагона.
  - Ну, а о женщинах-то польских что же вы, Даша, расскажете?
  Даша обернулась с веселой улыбкой.
  - Прелесть! Я не знаю, где у вас царь в голове был, Долинский?
  - Когда?
  - Когда вы черт знает как обрешетились. Долинский ничего не отвечал, и по лицу его пробежала тучка. Даша поняла, что она тронула больную рану Долинского. Она тронула его пальчиком по губам и сказала:
  - У-у, бука! Стыдно дуться! Городничий поедет и губы отдавит.
  Долинский вздохнул.
  - А знаете же, что я одно только невзлюбила в польках? - заговаривала Дора.
  - Что? - спросил в свою очередь Долинский, проведя рукою по лбу.
  - Отгадайте!
  - Бог вас знает, Дорушка! - отвечал Долинский, все еще не вошедший в свою тарелку.
  - Ну, отгадайте!
  - Да, право, не знаю.
  Даша нагнулась, и, пристально посмотрев в глаза Долинского, спросила:
  - Вы, кажется, все еще дуетесь?
  - Нет, за что же?
  - То-то. Видели вы, как поляки лошадей запрягают?
  - Видел.
  - Ну, как?
  - В шоры.
  - Нет, вот тут на голову - как это называется?
  Даша приложила ладони к своим вискам.
  - Наглазники.
  - Ну, да, наглазники. Вот эти самые наглазники есть у польских женщин. По дороге они идут хорошо, а в сторону ничего не видят. Или одна крайность, или другая чрезвычайность.
  - Как это, Дорушка?
  - А так: или строгость, или уж распущенность, есть своеволие, а между тем свободы честной нет.
  - А у наших есть?
  - Ну, как же равнять! - отвечала, качая головкой, Дора.
  - Способнее, полагаете, наши к честной свободе-то?
  - Еще бы! Как их можно и сравнивать в этом отношении! У наших, действительно, смелость; наши женщины - хорошие женщины; они, действительно, хотят быть честно свободными.
  - Да много ли их?
  - Разумеется, немного пока; а погодите, я уверена, что с нашими женщинами будет жить легче, чем со всякими другими. Ведь неплохо и теперь живется с ними? - добавила она, улыбаясь.
  - Хорошо, Дорушка,- отвечал спокойно Долинский.
  - А что, кого вспомнили? Долинский улыбнулся и отвечал:
  - Какая вы наблюдательная, Дора!
  - А вы это только теперь заметили?
  - Только теперь.
  - Ну, да! Ведь я недаром говорила, что в два года вы меня хорошенько не рассмотрели!
  Даша помолчала, вздохнула и проговорила:
  - Что-то она теперь поделывает?
  На другой день, по приезде в Ниццу, Долинский оставил Дашу в гостинице, а сам до изнеможения бегал, отыскивая квартиру. Задача была немалая. Даша хотела жить как можно дальше от людных улиц и как можно ближе к морю. Она хотела иметь комнату в нижнем этаже, с окнами в сад, невысоко и недорого.
  После долгих поисков, наконец, нашлась такая квартира у старой француженки, m-me Бюжар. Это были три комнатки в маленьком флигельке, с окнами, выходящими на уединенный садик. M-me Бюжар, старушка с очень Добродушным лицом, взялась приносить постояльцам обед и два раза в день навещать их и исполнять все, что будет нужно для больной русской синьоры. Сама старушка, вместе с двумя желтенькими курочками и черным голландским петухом, жила в крошечной комнатке в другою флигельке, выходившем в тот же садик. Квартира очень понравилась Даше, и вечером того же дня они в нее переехали. Даша заняла большую комнату с двумя большими окнами, а Долинский поместился в маленьком кабинетике. Кроме того, у них было нечто вроде зальца, разделявшего собою их комнаты. На другой день Долинский пригласил лучшего доктора, который осмотрел больную и с покойным видом объявил, что она вовсе не в таком положении, как им кажется. Сделав необходимые гигиенические наставления Доре, доктор уехал, обещав навещать ее через два дня в третий. M-me Бюжар оказалась драгоценным существом. Она услуживала синьоре Доре с искренним радушием и со всегдашней французской веселостью. Впрочем, Даша и мало требовала услуг. Утром она открывала окошечко и кричала: "m-me Бюжар!" Из другого окна ей весело откликались словом: "Signora Dorra!" и старуха, переваливаясь, бежала и помогала ей сделать что нужно. Утром старуха убирала их комнаты да приносила обед. Больше Долинский и Даша ничего не требовали, и старуха очень полюбила своих тихих и непривередливых жильцов. Жизнь началась очень приятная. Долинский отдыхал после срочной работы и трудился только тогда, когда ему хотелось, а Даша поправлялась не по дням, а по часам, и опять стала делаться той же обворожительной, розовой ундиной, какою она была до своей несчастной болезни. Только алые пятна все еще не сходили с ее нежных щечек. Днем Долинский читал Даше вслух или работал. Он написал другую повесть и совсем приготовлял ее к отсылке в Россию. Писанная на свободе повесть была очень удачна. Даша хорошо знала эту повесть. Она знала, что автор часто говорит в ней о самом себе и о людях, помявших его в своих перчатках. Она заставляла Долинского по несколько раз повторять ей некоторые места и часто над многими крепко и долго задумывалась.

    Глава седьмая

    НА УСТАХ И В СЕРДЦЕ

  В десятый раз они перечитывали знакомую рукопись, и в десятый раз Даша заставляла его повторять знакомые места. Наступал вечер, Дорушка взяла из рук Долинского тетрадь, долго читала сама глазами и, задумчиво глядя на бумагу, начала что-то чертить пером на марже.
  - Однако, позвольте, Дарья Михайловна, что же это вы... Вам тут рисовать вовсе не полагается.
  Даша молча замарала все начерченное ее пером, отбросила с недовольной гримаской рукопись, встала, надела на себя широкополую соломенную шляпу и, подавая руку Долинскому, несколько сурово сказала:
  - Пойдемте гулять.
  Долинский взял фуражку, и они отправились к обыкновенному пункту своих вечерних прогулок. Во все время дороги они оба молчали и, дойдя до холмика, с которого всегда любовались морем, оба молча присели на зеленую травку. Вид отсюда был самый очаровательный и спокойный. Далеко-далеко открывалась пред ними безбрежная водная равнина, и вечернее солнце тонуло в краснеющей ряби тихого моря. Необыкновенно сладко дразнить здесь свою душу мечтами и сердцу давать живые вопросы. Даша устала, Долинский сбросил верхнее пальто и кинул его на траву. Даша на нем прилегла и как бы уснула. Молчанью и думам ничто не мешало.
  - Странно как это! - сказала Даша, не открывая глаз.
  - Что такое? - как бы оторвавшись от другой думы, спросил Долинский.
  - Так, бог знает, что приходит в голову. Вот, например... сколько чепухи на свете?
  - Не мало, Дарья Михайловна; даже очень довольно.
  - Я это и без вас знаю,- отвечала Дора и опять замолчала.
  - Не понимаю я,- начала она через несколько минут,- как это делается все у людей... все как-то шиворот-навыворот и таранты-на-вон. Клянут и презирают за то, что только уважать можно, а уважают за то, за что отвернуться хочется от человека. Трусы!
  - Отчего же не что-нибудь другое, а трусы?
  - Так, потому что это все от трусости. En gros {в целом (франц.)} все их пугает, a en detail {по мелочам (франц.)} - все ничего. Даст человек золотую монету за удовольствие, которого ему хочется,- его назовут мотом; а разменяет ее на пятиалтынные и пятиалтынниками разбросает - только погаже как-нибудь - ничего. Как это у них там все в головах? Все кверху ногами.
  - Подите же с ними! - тихо отвечал Долинский.
  - Ведь это ужасное несчастие.
  - Да, это не счастие!
  - Но как же это делается? Я, например, совсем не понимаю, как это разменяться, стать мельче, чем я есть?
  - Очень просто, Дорушка. Употребляя вашу метафору, один человек сам боится раскутиться на весь капитал" а другой и предлагал свою целую золотую монету, да взамен ее получил кое-что из мелочи, вот и пошла в обоих случаях в обороте одна мелочь, на которую уж нельзя выменять снова целой монеты; недостает уж нескольких пятиалтынных.
  - Какие у людей маленькие душонки! - сказала Даша с презрительной гримаской.
  - У кого же они больше?
  - Да у никого. Это-то и скверно, что ни у кого. Даша задумалась и, помолчав, спросила:
  - А вы, Нестор Игнатьич, много набрали мелочишки в сдачу?
  - Есть безделица.
  - А зачем?
  - Бог его знает, зачем? Да и тут ваша милая метафора не годится. Не руками берут эту, как мы сказали, сдачу; а сама она как-то после оказывается. Есть поговорка, что всего сердца сразу не излюбишь.
  - Ну, да.
  Даша подумала и тихо проговорила:
  - Я это понимаю. Мне вот только непонятны эти люди маленькие со своими программками. Счастья они не дают никому, а со всех все взыскивают.
  - Кому ж они понятны?
  - Как вы думаете: ведь я уверена, что это более все глупая сентиментальность делает?
  - И сентиментальность, пожалуй, а больше всего предрассудки, разум, с детства изуродованный, страхи пустые, безволье, привычка ценить пустые удобства, да и многое, многое другое.
  - Да, разум, с детства изуродованный,- это особенное несчастье.
  - Огромное и почти всегда вечное.
  - Вы как же думаете... Я знаю, что вы поступать не мастер, но я хочу знать, как вы думаете: нужно идти против всех предрассудков, против всего, что несогласно с моим разумом и с моими понятиями о жизни?
  - На это, Дорушка, я полагаю, сил человеческих не достанет.
  - Но как же быть?
  - Самому только не подчиняться предрассудкам, не обращать внимания на людей и их узкую мораль, стоять смело за свою свободу, потому что вне свободы нет счастья.
  - А вам скажут, что жизнь дана не для счастья, а для чего-то другого, для чего-то далекого, неосязаемого.
  - Что ж вам до этого? Пусть говорят. На погосте живучи, всех не переплачешь, на свете маясь, всех не переслушаешь. В том и вся штука, чтобы не спутаться; чтобы, как говорят, с петлей не соскочить, не потерять своей свободы, не просмотреть счастья, где оно есть, и не искать его там, где оно кому-то представляется.
  - Да-с, да: в этом штука, в этом штука!
  - Мне так кажется, а впрочем, может быть, я и неправ.
  - Нет, я чувствую, что это правда. Скажите, пожалуйста, вам все это не мешает жить на свете?
  - Что такое?.. Путаница-то эта?
  - Путаница-то.
  - Ну, как вам сказать?
  - Да так: чувствуете вы, например, себя свободным от всех предрассудков?
  - Теперь я чувствую себя очень свободным.
  - А прежде?
  - Да и прежде. Впрочем, я, по каким-то счастливым случайностям, давно приучил себя смотреть на многое по-своему; но только именно все мне как-то очень неспокойно было, жилось очень дурно.
  - Вы очень много любили людей?
  - Да, меня учили любить людей, и я, точно, очень любил их.
  - А теперь?
  - Вы знаете, что я зла никому не делаю или, по крайней мере, стараюсь его не делать.
  - Только уж не привязываетесь к людям?
  - Я люблю человечество.
  - Как мне надоела эта петербургская фраза! Так говорят те, которые ровно никого и ничего не любят; а вы не такой человек. Вы мне скажите, какая разница в ваших теперешних чувствах к людям с теми чувствами, которые жили в вас прежде?
  - Близких людей у меня нет.
  - Совсем?
  - Кроме Анны и вас.
  - А прежние привязанности?
  - Растоптали их, теперь они засыпались.
  - А мать?
  - Я ее очень люблю, но ведь ее нет на свете.
  - Но вы ее все-таки любите?
  - Очень. Моя мать была женщина святая. Таких женщин мало на свете.
  - Расскажите мне, голубчик Нестор Игнатьич, что-нибудь про вашу матушку,- попросила Дора, быстро приподнявшись на локоть и ласково смотря в глаза Долинскому.
  - Долго вам рассказывать, Дорушка.
  - Нет, расскажите.
  Долинский хотел очертить свою мать и свое детское житье в киевском Печерске в двух словах, но увлекаясь, начал описывать самые мелочные подробности этого житья с такою полнотою и ясностью, что перед Дорою проходила вся его жизнь; ей казалось, что, лежа здесь, в Ницце, на берегу моря, она слышит из-за синих ниццских скал мелодический гул колоколов Печерской лавры и видит живую Ульяну Петровну, у которой никто не может ничего украсть, потому что всякий, не крадучи, может взять у нее все, что ему нужно.
  - Какой вы художник! Как хорошо вы все это рассказываете! - перебивала она не раз Долинского.
  И выслушав, как Долинский, вдохновившийся воспоминанием о своей матери, говорил в заключение:
  - У нас в доме не знали, что такое попрек, или ссора; нам не твердили, что от трудов праведных не наживешь палат каменных, а учили, что всякое неправое стяжание - прах; нам никогда не говорили: "наживай да сберегай", а говорили: "отдавай, помогай, не ропщи и веруй, что сколько тебе чего нужно, столько для тебя есть на свете".
  Дорушка воскликнула:
  - Какое прелестное, какое завидное детство! Вы не будете ревновать меня, если я стану любить вашу мать так же, как вы?
  Долинский молча пожал руку Доры.
  - Вы знаете,- продолжал он, увлекаясь,- люди восторгаются "Галубом"; в нем видели идеал; по поводу его написаны лучшие статьи о нравственно развитом человеке, а Тазит только не столкнул врага, убийцу брата! Сердце не позволило. А моя мать? Эта святая душа, которая не только не могла столкнуть врага, но у которой не могло быть врага, потому что она вперед своей христианской индульгенцией простила все людям, она не вдохновит никого, и могила ее, я думаю, до сих пор разрыта и сровнена, и сын ее вспоминает о ней раз в целые годы; даже черненькое поминанье, в которое она записывала всех и в которое я когда-то записывал моею детскою рукою ее имя - и оно где-то пропало там, в Москве, и еще, может быть, не раз служило предметом шуток и насмешек... Господи, какие у нас бывают женщины! Сколько добра и правды! Какое высокое понимание истины сердцем! Моя мать, например, едва умевшая писать имена в своем поминанье, и этот Шпандорчук или Вырвич...
  - Зачем вы их троих вспоминаете вместе? - произнесла чуть слышно, отворачиваясь в сторону, Дора. Слезы обильным ручьем текли у нее по обеим щекам.
  - А я, ее дитя, вскормленное ее грудью, выученное ею чтить добро, любить, молиться за врагов,- что я такое?.. Поэзию, искусства, жизнь как будто понимаю, а понимаю ли себя? Зачем нет мира в костях моих? Что я, наконец, такое? Вырвич и Шпандорчук по всему лучше меня.
  - Вы лучше их,- произнесла скороговоркою, не оборачиваясь, Дора.
  - Они могут быть полезнее меня.
  - Вы всегда будете полезнее их,- опять так же спешно оторвала Дора.
  - Вы знаете... вот мы ведь друзья, а я, впрочем, никогда и вам не открывал так мою душу. Вы думаете, что я только слаб волею... нет! Во мне еще сидит какой-то червяк! Мне все скучно; я все как будто не на своем месте; все мне кажется... что я сделаю что-то дурное, преступное, чего никогда-никогда нельзя будет поправить.
  - Что ж это такое? - спросила, медленно поворачиваясь к нему лицом, Дора.
  - Не знаю. Я все боюсь чего-то. Я просто чувствую, что у меня впереди есть какое-то ужасное несчастье. Ах, мне не надо жить с людьми! Мне не надо встречаться с ними! Это все, что как-нибудь улыбается мне, этого всего не будет. Я не умею жить. Все это, что есть в мире хорошего, это все не для меня.
  - Вас любят.
  - И из этого ничего не будет,- отвечал, покачав головою, Долинский.- Я верю в мои предчувствия.
  - А они говорят?
  - Что что-то близится страшное; что что-то такое мое до меня близится; что этот враг мой...
  - Близок?
  - Да. Мать моя предчувствовала свою смерть, я предчувствую свою погибель.
  - Не говорите этого! - сказала строго Дора.
  - Пусть только бы скорее, истома хуже смерти.
  - Не говорите этого! Слышите! Не говорите этого при мне! - сердито крикнула, вся изменившись в лице, Дора, и, окинув Долинского грозным, величественным взглядом, прошептала, пророк!
  Ни один трагик в мире не мог бы передать этого страшного, разлетевшегося над морем шепота Доры. Она истинно была и грозна, и величественна в эту минуту.
  - Зато,- начал Долинский, когда Дора, пройдясь несколько раз взад и вперед по берегу, снова села на свое место,- кончается мое незабвенное детство и с ним кончается все хорошее.
  - Да... ну, продолжайте: какова была, например, любовь вашей жены вначале хотя? - расспрашивала, силясь успокоиться, Дора.
  - А кто ее знает, что это была за любовь? Я только одно знаю, что это было что-то небескорыстное.
  - Не понимаю.
  - Ну и слава богу.
  - Нет, вы расскажите это.
  - Говорю вам, что бескорыстья не было в этой любви. Не знаете, как любят как арендную статью?
  - Все по праву требуют, а не по сердцу.
  - Ну, вот вы и понимаете!
  - А брат ваш?
  - Я его очень любил, но мы как-то отвыкли друг от друга.
  - Зачем же? Зачем же отвыкать?
  - Разъехались, разбросало нас по разным местам
  - Как будто места могут разорвать любовь?
  - Поддержать ее не умели.
  - Это дурно.
  - Да, хорошего ничего нет.
  - Кто же это: вы ему перестали писать или он вам?
  - Нет, он.
  - А вы ему писали?
  - Писал долго, а потом и я перестал. Дорушка задумалась.
  - Ну, а сестра? - спросила она после короткой паузы.
  - Сестра моя?.. Бог ее знает! Говорят, так себе... ба

Другие авторы
  • Елисеев Григорий Захарович
  • Оболенский Евгений Петрович
  • Соболевский Сергей Александрович
  • Якубовский Георгий Васильевич
  • Уйда
  • Анненков Павел Васильевич
  • Брежинский Андрей Петрович
  • Безобразов Павел Владимирович
  • Анордист Н.
  • Геснер Соломон
  • Другие произведения
  • Лейкин Николай Александрович - В монументной лавке
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович - Случаи
  • Туманский Федор Антонович - Жаворонок
  • Никитенко Александр Васильевич - Похвальное слово Петру Великому, императору и самодержцу Всероссийскому, Отцу Отечества
  • Слетов Петр Владимирович - Каган Б. Слетов
  • Мельников-Печерский Павел Иванович - Старые годы
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Насущные потребности литературы
  • Розанов Василий Васильевич - Пушкин и Лермонтов
  • Анненский Иннокентий Федорович - Пушкин и Царское Село
  • Шекспир Вильям - Сонеты
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 162 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа