Главная » Книги

Корелли Мари - Скорбь сатаны,, Страница 5

Корелли Мари - Скорбь сатаны,


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

align="justify">   - Ничего не значит, - сказал я, - легкая критика книги всегда способствует ее продаже.
   - В некоторых случаях, да.
   И Моджесон в замешательстве стал теребить свою жидкую бородку.
   - Но в большинстве случаев нет. Там, где очень решительная и смелая оригинальность, враждебная критика всегда будет бессильна. Но работа, как ваша, требует поощрения и, одним словом, нуждается в "рекламе".
   - Я вижу, что вы не считаете мою книгу достаточно оригинальной, чтоб удержаться одной?
   Я чувствовал явное раздражение.
   - Дорогой сэр! Вы право... право... Что мне сказать?
   И он извиняясь улыбнулся.
   - Вы, право, немного резки. Я считаю, что ваша книга показывает удивительное образование и изысканность мысли; если я нахожу в ней ошибку, то это, может быть, потому, что сам не понимаю тонкости. По моему мнению, единственно, чего в ней недостает, это, я назову, цепкости, за неимением другого выражения, - качество, держащее пригвожденным воображение читателя. Но в конце концов, это общий недостаток в современной литературе; мало авторов достаточно чувствуют сами для того, чтоб заставить других чувствовать.
   С минуту я ничего не отвечал: я думал о точно таком же замечании Лючио.
   - Хорошо! - наконец сказал я, - если у меня не было чувства, когда я писал книгу, то теперь уд безусловно у меня нет его. Но, увы, я перечувствовал ее каждую строчку! Мучительно и напряженно!
   - Да, в самом деле! - сказал он нежно, - или, может быть, вы думали, что чувствовали: это другая, весьма любопытная фаза литературного темперамента. Видите ли, чтоб убедить других, нужно сперва самому быть убежденным. Обыкновенным результатом этого бывает особенная притягательная сила, возрастающая между публикой и автором. Положим, у меня плохие доводы: возможно, что в торопливом чтении я вынес ложное впечатление о ваших намерениях. Как бы то ни было, но книга должна иметь успех. Все, что я решаюсь у вас просить, это лично попытаться поладить с Мэквином.
   Я обещал сделать все, что возможно, и на этом соглашении мы расстались. Я сознавал, что Моджесон был более тонким, чем я воображал, и его замечания дали мне пищу для мыслей, не совсем приятных для меня, так как, если действительно в моей книге, как он сказал недостает "цепкости", то она не пустит корней в умах людей - она будет просто эфемерным сезонным успехом, одним из тех "модных" литературных продуктов, к которым я питал неумолимое презрение, - и слава будет так же далека, кроме плохой имитации ее, приобретенной благодаря миллионам.
   В этот день я был в дурном расположении духа, и Лючио заметил это. Он скоро выведал у меня суть разговора с Моджесоном и рассмеялся над предложением "поладить" со страшным Мэквином. Он взглянул на пять имен других главных критиков - и пожал плечами.
   - Моджесон совершенно прав, - сказал он, - Мэквин весьма интимен с остальными этими господами. Они встречаются в одних и тех же клубах, обедают в одних и тех же дешевых ресторанах и ухаживают за одними и теми же накрашенными балеринами. Все вместе они составляют маленький братский союз и оказывают друг другу услуги. Вам представляется случай. О да! Будь я на вашем месте, я бы поладил с Мэквином.
   - Но как? - спросил я, так как, хотя я и знал Мэквина довольно хорошо по имени, встречая его подпись под литературными статьями почти во всех газетах, но я никогда его не видел. - Не могу же я просить милости у критика прессы!
   - Безусловно нет! - И Лючио опять рассмеялся. - Если бы вы сделали подобную глупость, вы бы испортили все дело! Нет ни одного спорта, который бы критики так не любили, как помыкание автором, унизившимся до просьбы о милости перед теми, кто стоит ниже его в умственном отношении! Нет, нет, мой друг! - Мы поладим с Мэквином совсем иначе. Я знаком с ним.
   - Какая приятная новость! - воскликнул я. - Честное слово, Лючио, вы, кажется, знакомы со всем миром.
   - Я знаком с большинством людей, стоящих знакомства, - ответил спокойно Лючио, - хотя я отнюдь не причисляю м-ра Мэквина к этой категории. Мне случилось познакомиться с ним при особенных обстоятельствах. Это было в Швейцарии, на опасном выступе скалы, известном Mauvais Pas [Неверный шаг (фр.)]. Несколько недель я провел в окрестностях по своим делам и, будучи бесстрашным и твердым на ногу, я часто предлагал свои услуги проводника. В этом звании любителя-проводника капризная судьба дала мне удовольствие провожать трусливого и желчного Мэквина через пропасти Ледяного Моря, и я разговаривал с ним все время на изысканном французском языке, о котором он, несмотря на свою хваленую ученость, имел жалкое представление. Я знал, кто он был, и, зная его коварство, давно смотрел на него, как на одного из легальных убийц честолюбивых гениев. Когда я привел его к Mauvais Pas, я заметил, что у него закружилась голова; держа его крепко за руку, я обратился к нему поанглийски так: "Мистер Мэквин, вы написали возмутительную и достойную осуждения статью о работе такогото поэта, - и я назвал фамилию, - статью, которая была целым сплетением лжи от начала до конца и которая своей жестокостью и ядом отравила жизнь человеку, подающему блестящие надежды, и подавила его благородный дух. Теперь, если вы не обещаете мне написать и напечатать в передовом журнале полное опровержение вашей статьи, когда вы вернетесь в Англию, - если вы вернетесь! - дав оскорбленному человеку "почетный отзыв", которого он справедливо заслуживает, - вы полетите вниз! Мне стоит лишь выпустить вас из рук!" Джеффри, видели бы вы тогда Мэквина! Он стонал, он извивался, он цеплялся! Никогда оракул прессы не был в таком не оракульском положении. "Караул! Караул!" - пытался он крикнуть, но голос изменил ему. Над ним возвышались снежные вершины, подобно вершинам той славы, которой но не мог достигнуть, и потому завидовал другим; под ним зияла прозрачная бездна, где ледяные волны переливали опалово-голубым и зеленым цветом, а где-то вдали звенели колокольчики коров и оглашали спокойный и безмолвный воздух, напоминая о зеленых пастбищах и счастливых жилищах. "Караул!" - прохрипел он. - "Нет, - сказал я, - это мне следовало бы крикнуть: "Караул!" - так как, если когда-либо арестующая рука держала убийцу, то моя держит его теперь. Ваша система убивать хуже системы ночного разбойника, потому что разбойник убивает тело, вы же стараетесь убить душу. Вам не удается, но одна попытка уже гнусна. Ни крики ни борьба здесь не помогут вам: мы одни с вечной природой; отдайте запоздалую справедливость оклеветанному вами человеку, или, в противном случае, как я уже сказал, вы полетите вниз!" Хорошо, чтобы сократить мой рассказ, он уступил и поклялся сделать то, что я требовал. Тогда, обняв его рукой, как если бы он был моим дорогим братом, я благополучно свел его с Mauvais Pas, и когда мы очутились внизу горы, он или от испытанного страха, или от последствий головокружения упал на землю, горько плача. Поверите ли вы, что прежде, чем мы достигли Chamounix, мы сделались лучшими друзьями на свете! Он признался мне в своих гадких поступках и благодарил меня за данную ему возможность облегчить свою совесть; мы обменялись карточками, и, расставаясь, этот самый Мэквин, пугало авторов, расчувствовавшись после виски и грога (он - шотландец), поклялся, что я был самым великим человеком в мире, и что, если когда-нибудь представится случай оказать мне услугу, он ее окажет. "Вы не поэт сами?" - бормотал он, заваливаясь на постель. Я сказал, что нет. "Мне очень жаль! - заявил он, и слезы от виски показались на его глазах. - Если бы вы были поэт, я бы многое для вас сделал, я бы стал рекламировать вас даром!" Я оставил его храпеть и больше не видал. Но я думаю, что он узнает меня, я пойду к нему сам. Клянусь всеми богами, если бы он только знал, кто держал его между жизнью и смертью на Mauvais Pas.
   Я смотрел в недоумении.
   - Но он же знал. Ведь вы обменялись карточками.
   - Так, но это было потом! (И Лючио засмеялся.) Могу вас уверить, мой друг, что мы "уладим" с Мэквином!
   Я чрезвычайно заинтересовался рассказанной историей, тем более, что он обладал большим драматическим талантом говорить и с помощью жестов ясно воспроизводил всю сцену перед моими глазами, как картину; я невольно высказал свои мысли.
   - Вы были бы, без сомнения, великолепным актером, Лючио!
   - Как вы знаете, что я не актер? - спросил он с пылающим взором, затем быстро прибавил: "Нет, не стоит красить лицо и ломаться на подмостках, как нанятый шут, чтобы сделаться исторически известным! Лучший актер - тот, кто превосходно играет комедию в жизни, как я стремлюсь это делать. Ходить хорошо, говорить хорошо, улыбаться хорошо, плакать хорошо, стонать хорошо, смеяться хорошо и умереть хорошо! Все это чистейшая комедия, потому что в каждом человеке живет немой, страшный, бессмертный дух, который действителен, который не может притворяться, который есть и который выражает бесконечный, хотя безмолвный протест против лжи тела!"
   Я ничего не сказал в ответ на этот взрыв, я начинал привыкать к его переменчивому настроению и странной манере излагать свои мысли. Они увеличивали таинственное влечение, какое я чувствовал к нему, и делали его характер вечной загадкой для меня, не лишенной утонченной прелести. По временам я сознавал с робким чувством самоунижения, что я был совершенно под его властью, что моя жизнь была всецело под его контролем и влиянием, и я старался убедить самого себя, что, несомненно, так хорошо, потому что он имеет гораздо более меня опытности и знания.
   В этот вечер мы обедали вместе, что случалось довольно часто, и наш разговор вертелся исключительно на материальных и деловых вопросах. По совету Лючио, я сделал несколько крупных денежных операций, что и дало нам обширную тему для обсуждения.
   Был ясный морозный вечер, приятный для прогулки, и около одиннадцати часов мы вышли; нашей целью был частный игорный клуб, куда мой товарищ захотел представить меня в качестве гостя. Дом, где помещался этот клуб, находился на таинственной маленькой задней улице, недалеко от границы Пэлмэл, и снаружи имел довольно скромный вид, но внутри отличался роскошной, хотя безвкусной отделкой. Среди блестящих огней великолепной англо-японской гостиной нас встретила женщина с подведенными глазами и накрашенными волосами. Ее вид и манеры свидетельствовали, что она принадлежит к дамам полусвета самого распространенного типа, была одним из тех "чистых" созданий с "прошлым", изображаемых как мученицы человеческих пороков! Лючио что-то ей сказал, она бросила на меня выражающий уважение взгляд и улыбнулась, потом позвонила. Появился скромного и выдержанного вида лакей во фраке и, по едва заметному знаку своей хозяйки, поклонившейся мне, когда я проходил мимо, провел нас наверх. Мы шли по ковру из мягчайшего войлока, и я заметил, что в этом учреждении все усилия были приложены, чтобы все сделать бесшумным; самые двери, обитые толстой байкой, двигались на немых петлях. На верхней площадке слуга осторожно постучал в боковую дверь; ключ повернулся в замке, и мы вошли в длинную комнату, ярко освещенную электрическими лампами и наполненную людьми, играющими к красное и черное и баккара. Некоторые посмотрели на Лючио, когда он вошел, и кивнули с улыбкой, другие уставились с любопытством на меня, но, в общем, наше появление было мало замечено.
   Лючио сел, чтобы следить за игрой; я последовал его примеру и сейчас же почувствовал себя зараженным тем чрезмерным возбуждением, царившим в комнате, которое походило на безмолвную напряженность воздуха перед грозой.
   Я узнал лица многих хорошо известных общественных деятелей - людей, знаменитых в политике, которых бы никто не заподозрил, что они способны поддерживать игорный дом своим присутствием и авторитетом. Но я постарался не обнаружить ни одного знака удивления и спокойно наблюдал за игрой и игроками почти с таким же бесстрастием, как и мой товарищ. Я был приготовлен играть и проигрывать, но я не был приготовлен к странной сцене, вскоре разыгравшейся, в которой мне силой обстоятельств пришлось принять участие.
  

X

   Как только игра, за которой мы следили, окончилась, игроки встали и приветствовали Лючио с большим рвением и излиянием своих чувств. Я инстинктивно угадал по их обращению, что они смотрели на него как на влиятельного члена клуба - на лицо, могущее дать им взаймы и всячески помочь им в финансовом отношении. Он представил меня всем им, и мне нетрудно было заметить, какой эффект произвело мое имя на большинство из них. Меня попросили присоединиться к игре в баккара, и я тотчас согласился. Ставки были разорительно высоки, но меня это ничуть не пугало. Один из игроков около меня был светловолосый молодой человек, красивый и аристократического рода. Его мне представили как виконта Линтона. Я обратил на него особенное внимание из-за его беспечной манеры удваивать свои ставки, повидимому, только ради бравады, и когда он проигрывал, что случалось чаще всего, он шумно хохотал, как если б он был пьян или в бреду. Сначала я был совершенно равнодушен к результатам игры и ничуть не заботился, буду ли я в выигрыше или проигрыше. Лючио не присоединился к нам, но сидел поодаль, спокойно наблюдая и, как мне казалось, следя более за мной, чем за другими. По счастливой случайности, мне везло, и я постоянно выигрывал. И чем больше я выигрывал, тем больше я становился возбужденным, пока вдруг мое настроение не изменилось, и меня охватило причудливое желание проиграть. Я думаю, что это был толчок лучшего побуждения в моей натуре, заставляющий меня этого желать ради молодого виконта, так как он казался буквально обезумевшим от моих постоянных выигрышей и продолжал свою отчаянную игру. Его лицо вытянулось и похудело, и его глаза лихорадочно блестели. Другие игроки, хотя разделявшие его несчастную полосу, по-видимому, спокойнее это переносили, или, может быть, они искуснее скрывали свои чувства. Как бы то ни было, но я от души желал, чтобы мое дьявольское везение перешло на сторону молодого Линтона. Но мое желание было напрасно: опять и опять я забирал все куши, пока, наконец, игроки встали, и виконт Линтон с ними.
   - Дочиста проигрался! - сказал он с насильственным громким смехом. - Вы должны завтра дать мне реванш, м-рТемпест!
   Я поклонился.
   - С удовольствием!
   Он позвал человека и велел принести себе коньяку и содовой воды, а тем временем меня окружили остальные, горяча настаивая на необходимости вернуться мне на следующий вечер в клуб и дать им возможность отыграть то, что сегодня они потеряли. Я тотчас согласился, и в то время, когда мы были в разгаре разговора, Лючио вдруг обратился к молодому Линтону:
   - Не хотите ли сыграть со мной? Я заложу банк вот этим. - И он положил на стол два скрученных банковых билета по пятьсот фунтов каждый.
   Один момент все молчали.
   Виконт жадно пил коньяк с содовой водой и взглянул на билеты через край высокого стакана алчными, налитыми кровью глазами, котом равнодушно пожал плечами.
   - Я ничего не могу поставить, я уже сказал вам, что я дочиста проигрался, я не могу больше играть.
   - Садитесь, садитесь, Линтон! - настаивал один господин, стоявший вблизи него. - Займите у меня и играйте.
   - Благодарю, - возразил тот, слегка вспыхнув, - я и так уж слишком много вам должен. Во всяком случае, это очень хорошо с вашей стороны. Вы продолжайте, господа, а я посмотрю.
   - Позвольте мне уговорить вас, виконт, - промолвил Лючио, глядя на него со своей загадочной улыбкой, - только для удовольствия! Если вы не можете поставить денег, поставьте какой-нибудь пустяк, что-нибудь номинальное только для того, чтоб увидеть, повернется ли к вам счастие. - И он достал марку.
   - Это часто изображает пятьдесят фунтов; пусть она изобразит на этот раз нечто более ценное, чем деньги, - вашу душу, например!
   Раздался взрыв хохота.
   Лючио смеялся вместе со всеми.
   - Я надеюсь, что мы все настолько просвещены современными науками, что не признаем существования такой вещи, как душа, - продолжал он, - поэтому, предложив ее, как ставку, я, в сущности, предложил меньше, чем один волосок из вашей головы, потому что волосок есть нечто, а душа есть ничто! Хотите рискнуть этой несуществующей величиной на удачу выиграть тысячу фунтов?
   Виконт выпил коньяк до последней капли и повернулся к нам. Его глаза горели насмешливо и вызывающе.
   - Ладно! - воскликнул он.
   Между тем компания уселась. Игра была коротка и в своей быстроте ажитации почти безжизненна. Достаточно было шести-семи минут, и Лючио встал победителем. Он улыбнулся, указывая на манку, изображающую последнюю ставку виконта Линтона.
   - Я выиграл! - сказал он спокойно. - Но вы мне ничего не должны, дорогой виконт, так как вы рисковали "ничем"! Мы играли только для удовольствия. Если б душа существовала, я бы, конечно, потребовал вашу; между прочим, сомневаюсь, что бы я с ней делал!
   И он засмеялся.
   - Что за глупости, не правда ли! И как мы должны быть благодарны, что живем в передовые дни, когда подобные глупые суеверия дали место прогрессу и чистому разуму! Покойной ночи! Завтра Темпест и я дадим вам полный реванш, - безусловно, счастие переменится, и вы, наверное, одержите победу. Еще раз, покойной ночи!
   Он протянул свою руку; трогательная нежность светилась в его темных глазах; в его манере была поразительная кротость. Что-то, я не мог определить - что, держало нас всех с минуту точно очарованными. Многие игроки на других столах услышали об эксцентричной ставке и теперь смотрели на нас издали с любопытством. Между тем виконт Линтон по наружному виду был чрезмерно весел и горячо пожал протянутую руку Лючио.
   - Вы удивительно хороший человек, - сказал он, говоря немного часто и торопливо. - И уверяю вас серьезно, что, если бы у меня была душа, я бы с удовольствием отдал ее за тысячу фунтов в настоящий момент. Душа была бы для меня бесполезна, а тысяча фунтов мне бы очень пригодилась. Но я убежден, что выиграю завтра!
   - И я в этом уверен, - ласково проговорил Лючио. - Тем временем вы не найдете моего друга, Джеффри Темпеста тяжелым кредитором - он может ждать. Но, что касается проигранной души, - здесь он остановился, пристально глядя в глаза молодого человека, - то, конечно, я не могу ждать!
   Виконт неопределенно улыбнулся на эту шутку и почти немедленно вслед затем оставил клуб.
   Как только дверь за ним закрылась, многие из игроков обменялись многозначительными взглядами и кивками.
   - Разорен! - сказал один из них вполголоса.
   - Его карточные долги превышают сумму, какую он в состоянии заплатить, - прибавил другой, - и я слышал, что он потерял пятьдесят тысяч на скачках.
   Эти замечание были сделаны так равнодушно, как будто бы говорили о погоде. Каждый игрок был до мозга костей себялюбив, и пока я наблюдал их черствые лица, дрожь благородного негодования пробежала по мне, негодования смешанного со стыдом. Я не был еще совершенно притупленным и жестокосердным, хотя, оглядываясь на те дни, которые теперь мне кажутся скорее похожими на странный призрак, чем на действительность, я сознаю, что с каждым прожитым часом я делался все более и более грубым эгоистом. Но я еще был так далек от явной подлости, что внутренне я решил написать виконту Линтону в тот же вечер, что я отказываюсь требовать его долг. Когда эта мысль пронеслась в моем мозгу, я невольно посмотрел на Лючио и встретил его пристальный испытующий взгляд. Он улыбнулся и тотчас сделал мне знак следовать за ним. Через несколько минут мы вышли из клуба и очутились на холодном ночном воздухе, под небом, где ледяной холодностью сверкали звезды. Мой товарищ положил свою руку мне на плечо.
   - Темпест, если вы намерены быть добросердечным и сочувствовать негодяям, я разойдусь с вами! - сказал он со странным смешением иронии и серьезности в голосе. - Я вижу по выражению вашего лица, что вы замышляете какой-нибудь бескорыстный поступок чистого великодушия. Вы хотите освободить Линтона от его долга - вы напрасно беспокоитесь. Он родился негодяем и никогда не стремился сделаться чем-нибудь другим. Почему вы должны сочувствовать ему? С первых же дней по выходе из коллегиума до сей поры он ничего не делал, как только жил беспутной чувственной жизнью; он - недостойный развратник и заслуживает меньше уважения, чем честный пес!
   - Все же, я полагаю, кто-нибудь любит его! - сказал я.
   - Кто-нибудь любит его! - повторил Лючио с неподражаемым презрением. - Ба! Три балерины живут за его счет, если вы это хотели сказать. Его мать любила его, но она умерла: он разбил ее сердце. Он негодный, говорю вам; пусть он сполна заплатит свой долг, включая и душу, которую он так легко поставил на карту. Если б я был дьяволом и выиграл эту оригинальную душу, я думаю, что, согласно с традициями священников, я бы с ликованием разложил огонь для Линтона, но, будучи тем, что есть, я говорю: пусть человек сам готовит себе судьбу, пусть все идет своим течением, и как он рискнул всем, пусть всем и заплатит.
   В это время мы медленно шли по Пэлмэл; я только собирался ответить, как на противоположной стороне заметил человеческую фигуру, недалеко от Marlborough Club. Я не мог удержаться от невольного восклицания.
   - Он там! Виконт Линтон там!
   Рука Лючио крепко держала мою.
   - Само собой разумеется, вы не будете с ним теперь разговаривать!
   - Нет. Но мне бы хотелось знать, куда он направляется. Он идет не совсем твердо.
   - Пьян, вероятно!
   И лицо Лючио приняло то самое неумолимое выражение презрения, которое я часто видел и дивился ему. Мы на секунду остановились, следя за виконтом, который бесцельно бродил взад вперед перед клубом, пока, по-видимому, не пришел к внезапному решению и, остановившись, крикнул: "Кэб!"
   Изящный экипаж на бесшумных колесах немедленно подкатил. Он прыгнул в него, дав приказание кучеру. Кэб быстро приближался по нашему направлению; едва он проехал мимо нас, как громкий пистолетный выстрел раздался среди тишины.
   - Господи! - воскликнул я, пошатнувшись, - он застрелился!
   Кэб остановился. Кучер спрыгнул с козел; клубные швейцары, лакеи, полицейские и множество народа, появившегося, Бог ведает - откуда, в один момент, уже толпились там. Я бросился вперед, чтобы присоединиться к быстро собравшейся толпе, но прежде, чем я мог это сделать, сильная рука Лючио обвилась вокруг меня, и он оттащил меня изо всей силы назад.
   - Будьте хладнокровны, Джеффри! - сказал он, - вы хотите предать клуб и всех его членов? Обуздайте свои безумные порывы, мой друг: они приведут вас к бесконечным неприятностям. Если человек умер - он умер, и всему конец.
   - Лючио, у вас нет сердца! - воскликнул я, с отчаянием отбиваясь, чтоб вырваться из его рук. - Как можете вы рассуждать в подобном случае! Подумайте! Я - причина всего этого зла! Мое проклятое счастие в баккара было последним ударом в судьбе несчастного молодого человека. Я убежден в этом! Я никогда себе не прощу.
   - Честное слово, Джеффри, ваша совесть слишком мягка! - сказал он, держа мою руку еще крепче и торопясь увести меня против моей воли. - Вы должны постараться укрепить ее, если хотите иметь успех в жизни. Вы думаете, что ваше "проклятое счастие" причинило смерть Линтону? Во-первых, называть счастие "проклятым" - противоречие в терминах; во-вторых, виконт не нуждался в этой последней игре в баккара для своего окончательного разорения. Вас не в чем винить. И ради клуба, если не ради чего другого, я не намерен впутывать ни вас, ни себя в историю самоубийства. Коронер всегда оповещает подобные случаи в двух словах: "Временное умопомешательство".
   Я вздрогнул; моя душа болела от мысли, что в нескольких шагах от нас лежало окровавленное тело человека, с которым так недавно я еще разговаривал, и, несмотря на слова Лючио, я признавал себя его убийцей.
   - "Временное умопомешательство", - повторил Лючио, как бы говоря сам с собой. - Угрызения совести, отчаяние, поруганная честь, разрушенная любовь, вместе с современной научной теорией о разумной ничтожности: жизнь - ничто, Бог - ничто, когда все это заставляет обезумевшую человеческую единицу сделать из себя также ничто; "временное умопомешательство" извиняет его погружение в бесконечность. Верно сказал Шекспир, что свет - сумасшедший!
   Я ничего не отвечал. Я был охвачен своими собственными горестными ощущениями. Я шел почти бессознательно, и когда я взглянул на звезды, они прыгали и кружились перед моими глазами. Вдруг слабая надежда озарила меня.
   - Может быть, - сказал я, - он, в сущности не убил себя? Это могла быть лишь попытка?
   - Он считался первоклассным стрелком, - возразил Лючио спокойно. - Это было его единственное качество. У него не было принципов, но стрелял он метко. Я не могу себе представить, чтоб он не попал в цель.
   - Это ужасно! Час тому назад жить... а теперь... говорю вам, Лючио, это ужасно!
   - Что? Смерть? Она и наполовину не так ужасна, как жизнь, ложно прожитая, - ответил он с серьезностью, которая произвела на меня сильное впечатление, несмотря на мое душевное волнение и возбужденность. - Поверьте мне, что нравственная боль и стыд преднамеренно бесчестного существования много хуже мук изображаемого священниками ада. Пойдемте, пойдемте, Джеффри, вы принимаете слишком близко к сердцу эту историю, вас винить не в чем. Если Линтон "счастливо покончил" с собой, это - лучшее, что он мог сделать. Он был для всех бесполезен. Положительно с вашей стороны большая слабость придавать большое значение такому пустяку. Вы только в начале вашей карьеры.
   - И надеюсь, что эта карьера не приведет меня более к подобным трагедиям, как сегодняшняя, - страстно проговорил я. - Если же это случится, это будет совершенно против моей воли!
   Лючио пытливо посмотрел на меня.
   - Ничего не может случиться против вашей воли. Мне кажется, что вы хотите меня обвинить в том, что я привел вас в клуб? Мой друг, вы бы не пошли туда, если б сами не хотели! Разве я вас тащил туда связанным? Вы взволнованы и нервны, пойдемте ко мне и выпейте стакан вина. Вам это придаст больше твердости.
   Между тем мы дошли до отеля, и я беспрекословно пошел за ним, беспрекословно выпил то, что он мне дал и стоял со стаканом в руке, следя за ним с болезненном очарованием, пока он сбрасывал свое подбитое мехом пальто. Затем он остановился передо мной; его бедное прекрасное лицо было сурово, и темные глаза блестели, как холодная сталь.
   - Та последняя ставка Линтона... вам, - сказал я, запинаясь, - его душа...
   - В которую ни он, ни вы не верите! - заметил Лючио. - Вы, кажется, теперь дрожите от пустой сентиментальной идеи?
   - Но вы, - начал я, - вы говорите, что верите в душу?
   Я? Я сумасшедший! - И он горько засмеялся. - Разве вы до сих пор не нашли этого? Наука сделала мой ум больным, мой друг! Он привел меня к такому глубокому источнику горестных открытий, что не мудрено, если мои чувства иногда путаются, и в эти безумные моменты я верю в душу!
   Я тяжело вздохнул.
   - Я хочу пойти спать, я чувствую себя усталым и абсолютно несчастным!
   - Увы, бедный миллионер! - сказал ласково Лючио. - Уверяю вас, мне жаль, что вечер закончился так злополучно.
   - И мне также жаль! - повторил я уныло.
   - Подумать! - продолжал он, мечтательно глядя на меня, - если б мои верования, мои безумные теории стоили б чего-нибудь, я бы мог потребовать единственную несомненно существующую частицу вашего покойного знакомого виконта Линтона. Но где и как свести с ним счеты? Будь я теперь сатаной...
   Я принудил себя слабо улыбнуться.
   - Вы бы торжествовали! - сказал я.
   Он придвинулся ко мне и ласково положил свои руки на мои плечи.
   - Нет, Джеффри, - и его властный голос зазвучал нежными нотами, - нет, друг мой! Будь я сатаной, я бы наверно горевал! Потому что каждая погибшая душа напомнила бы мне мое собственное падение, мое собственное отчаяние и составила бы новое препятствие между мной и небом! Помните - сам дьявол был некогда ангелом!
   Его глаза улыбались, но я бы мог поклясться, что в них блестели слезы. Я крепко сжал его руку; я чувствовал, что, несмотря на его цинизм и наружную холодность, судьба молодого Линтона глубоко его тронула. От этого впечатления моя симпатия к нему приобрела новую силу, и я пошел спать более примиренный с собой и с обстоятельствами вообще. В продолжение нескольких минут, пока я раздевался, я даже был в состоянии размышлять о вечерней трагедии с меньшим сожалением и с большим спокойствием, так как, безусловно, терзаться над непреложным было бесполезно. И, в конце концов, какой интерес представляла для меня жизнь виконта? Никакого.
   Я начал смеяться над своей слабостью и возбужденностью и, будучи страшно утомленным, повалился в постель и моментально уснул. К утру, может быть, часов в пять, я вдруг проснулся, точно от прикосновения невидимой руки. Я весь дрожал, обливаясь холодным потом. Обыкновенно темная комната освещалась странным светом, точно облаком белого дыма или огнем. Я поднялся, протирая себе глаза, - и один момент смотрел с ужасом вперед, сомневаясь в ясности своих чувств, так как совершенно явственно и отчетливо, на расстоянии шагов пяти от постели, я видел три стоящие фигуры, закутанные в темные одежды с выдвинутыми капюшонами. Они были так торжественно неподвижны, их черная драпировка так тяжело падала вокруг них, что не было возможности сказать, были ли они мужчины или женщины; но что парализовало меня изумлением и ужасом - это был странный окружавший их свет: прозрачное, блуждающее, холодное сияние освещало их, как лучи бледной зимней луны. Я пытался крикнуть, но мой язык отказался мне повиноваться, и мой голос застрял в горле.
   Все трое оставались абсолютно неподвижными, и снова я протер глаза, дивясь, был ли это сон или галлюцинация. Дрожа всем телом, я протянул руку к звонку с намерением неистово звонить на помощь, как вдруг голос, тихий и звучащий невыразимой тоской, заставил меня в смятении откинуться назад, и моя рука бессильно упала.
   - Горе!
   Слово резким неприятным звуком потрясло воздух, и я почти лишился чувств от ужаса, так как теперь одна из фигур пошевельнулась, и ее лицо светилось изпод закутывавших его покрывал, - белое лицо, как самый белый мрамор, и с таким страшным выражением отчаяния, что моя кровь заледенела в жилах. Послышался глубокий вздох, более похожий на предсмертный стон, и опять слово: "Горе!" - нарушило тишину.
   Обезумевший от страха и едва сознавая, что я делал, я соскочил с кровати, бешено кинулся к этим фантастическим замаскированным фигурам, решив схватить их и спросить, что значит эта глупая и неуместная шутка. Как неожиданно все трое подняли головы и повернули лица в мою сторону! Какие лица! Неописано страшные в своей бледной агонии. И шепот, более ужасный, чем пронзительный крик, проник в самые фибры моего сознания: "Горе!".
   Бешеным прыжком я бросился на них; мои руки ударили пустое пространство. Между тем, там, так же явственно, они стояли, грозно смотря на меня, пока мои сжатые кулаки бессильно били их кажущиеся телесными образы! И затем я вдруг увидел их глаза - глаза, следящие за мной зорко, безжалостно, презрительно, - глаза, которые, как волшебные огни, медленно жгли мое тело и дух. Потрясенный, почти разъяренный от нервной напряженности, я предался отчаянию; я думал, что это ужасное видение предвещало смерть - наверно, пришел мой последний час! Затем я увидел, что губы одного их этих страшных лиц шевельнулись... Мною овладела какая-то сверхъестественная жажда жизни... Странным образом я знал или угадал ужас того, что будет сказано... И, собрав все свои оставшиеся силы, я крикнул:
   - Нет! Нет! Не надо еще того вечного суда! Нет!
   Борясь с пустым воздухом, я старался оттолкнуть эти неосязаемые образы, которые, возвышаясь надо мной, съедали мою душу пристальным взглядом своих гневных глаз, и с подавленным зовом на помощь я упал как бы в темную пропасть без чувств.
  

XI

   Как протекли часы от этого страшного эпизода до утра - я не знаю. Я был мертв для всех впечатлений. Наконец я проснулся или, скорее, пришел в чувство, чтоб увидеть солнечный свет, весело лившийся сквозь полуоткрытые шторы, и найти себя на постели в покойном положении, как будто бы я никогда не покидал ее. Было ли то видение простой галлюцинацией, страшным кошмаром? Если так, то, без сомнения, это была самая отвратительная иллюзия, когда-либо посланная страной сна! Здесь не мог быть вопрос здоровья, так как я чувствовал себя лучше, чем когда-нибудь в жизни! Я лежал некоторое время неподвижно, размышляя о виденном и пристально смотря на ту часть комнаты, где, как мне тогда казалось, стояли три фигуры; но я уже так привык к холодному самоанализу, что к тому времени, когда мой лакей принес мне чашку кофе, я решил, что все случившееся было не больше, как фантазией, созревшей из моего собственного воображения, возбужденного историей самоубийства виконта Линтона.
   О смерти молодого человека не оставалось никакого сомнения: краткое известие о ней было помещено в утренних газетах, хотя трагедия разыгралась так поздно ночью, и ни о каких подробностях не упоминалось; лишь в одной газете был намек на "денежные затруднения", но кроме этого и объявления, что тело перенесено в дом покойника в ожидании следствия, ничего не было сказано.
   Я нашел Лючио в курительной комнате, и он первый мне указал на короткий параграф, озаглавленный "Самоубийство виконта".
   - Я говорил вам, он отличный стрелок!
   Я кивнул. Меня это как-то перестало интересовать. Волнения предыдущего вечера, по-видимому, истощили весь мой запас симпатии и сделали меня холодно-равнодушным. Погруженный в самого себя и свои собственные беспокойства, я чувствовал потребность высказаться и принялся подробно рассказывать о галлюцинациях, тревоживших меня в продолжение ночи. Лючио слушал, странно улыбаясь.
   - Старое токайское, очевидно, было слишком сильно для вас! - сказал он, когда я кончил свой рассказ.
   - Вы дали мне старого токайского? - спросил я смеясь, - тогда вся таинственность объясняется. Я был уже возбужден и не нуждался в возбуждающих средствах. Но какие шутки играет с нами воображение! Вы не имеете представления, насколько явственны были эти призраки, насколько живо было впечатление!
   - Безусловно! (И его темные глаза испытующе остановились на мне). Впечатления часто весьма живы. Например, какое удивительно реальное впечатление производит на нас мир!
   - Да, но ведь мир реален! - ответил я.
   - Реален? Вы принимаете его так, но вещи кажутся разно каждому отдельному индивидууму. Нет двух человеческих существ, думающих одинаково; отсюда происходят противоположные мнения относительно реальности или нереальности мира. Но не будем углубляться в бесконечный вопрос о том, что есть и что кажется. Вот несколько писем для вашего рассмотрения. Вы недавно говорили о покупке поместья. Что вы скажете о Виллосмирском замке, в Варвикшейре? Я присмотрел это место для вас, и мне кажется, это именно то, что надо. Великолепный замок был построен еще при Елизавете и находится в прекрасном состоянии; сады удивительно живописны, классическая река Авон вьется широкой лентой через парк, и все это включая обстановку, продается за бесценок; за пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Я думаю, вам стоит приобрести это поместье: оно как нельзя больше подойдет к вашему литературному и поэтическому вкусу.
   Послышалось ли мне, или в самом деле, его голос прозвучал насмешкой, когда он произносил последние слова? Я не мог допустить, чтоб это было возможно, и быстро ответил:
   - Все, что вы рекомендуете, должно заслуживать внимания, и само собой разумеется я поеду и посмотрю. По описанию мне оно нравится, и страна Шекспира всегда привлекала меня, но не хотите ли вы сами купить его?
   Он замялся.
   - Нет! Я никогда долго не живу. Я из породы скитальцев и не люблю быть привязанным к одному месту. Но я рекомендую вам Виллосмир по двум причинам: во-первых, он очарователен и в прекрасном виде; во-вторых, это произведет значительное впечатление на лорда Эльтона, когда он узнает о вашей покупке.
   - Как так?
   - А так, что Виллосмир был его собственностью, - спокойно возразил Лючио, - пока не попал в руки жидов. Он дал его им как гарантию для займов, и только недавно они вступили в него как владельцы, продав очень многое из картин, фарфора, bricabrac [Хлам, подержанные вещи (фр.)] и прочих ценностей.
   Его глаза сверкнули презрением. Тотчас он продолжал:
   - Как результат неудачных спекуляций лорда Эльтона и удивительного лукавства жидов, Виллосмир назначен в продажу, и пятьдесят тысяч фунтов стерлингов сделают вас завидным владельцем поместья, стоящего сто тысяч.
   - Мы сегодня вечером обедаем у Эльтонов? - спросил я в раздумье.
   - Непременно! Вы, конечно, не забыли это приглашение и леди Сибиллу! - ответил он смеясь.
   Я немного помолчал и наконец проговорил:
   - Я хочу во что бы то ни стало купить Виллосмир. Я сейчас же протелеграфирую инструкции моим поверенным. Вы мне дадите имя и адрес агентов?
   - С большим удовольствием, мой милый мальчик.
   И Лючио протянул мне письмо, содержащее подробности относительно поместья.
   - Но не слишком ли скоро вы решили? Не лучше ли сначала осмотреть его? Вам может чтонибудь не понравиться.
   - Если б даже оно было бараком, наводненным крысами, то и тогда б я купил его! - решительно сказал я. - Я немедленно примусь за дело. Я хочу, чтоб сегодня же вечером лорд Эльтон узнал, что я будущий владелец Виллосмира!
   - Хорошо!
   И мой приятель взял меня под руку, и мы вместе вышли из курительной комнаты.
   - Мне нравится ваша быстрота действий, Джеффри! Она удивительна! Я всегда уважаю решимость. Даже если человек порешит идти в ад, я чту его за то, что он держит свое слово и прямо идет туда после смерти.
   Я засмеялся, и мы расстались в самом хорошем расположении духа: он - чтоб отправиться в клуб, я - чтоб телеграфировать точные инструкции своим приятелям мистерам Бентаму и Эллису, для немедленной покупки на мое имя поместья, известного как Виллосмирский замок в графстве Варвик, невзирая ни на цену, ни на риск, ни на затруднения.
   В этот вечер я одевался с особенной тщательностью, причиняя почти столько же хлопот Моррису, как если б я был суетливой женщиной. Но он, однако, прислуживал мне с примерным терпением, и только, когда я был совсем готов, он решился высказать то, что очевидно уже давно засело у него в голове.
   - Извините меня, сэр, - сказал он, - но я полагаю, вы сами заметили нечто неприятное в княжеском лакее, Амиэле?
   - Да, он скорей малый угрюмый, если это то, что вы хотите сказать, - возразил я. - Но я думаю, в этом нет никакого вреда.
   - Не знаю, сэр, - ответил Моррис серьезно, - но уверяю вас, он делает много странного. Внизу с прислугой он говорит нечто поразительное, поет, и представляет, и танцует, как будто бы он был целым театром.
   - В самом деле! - воскликнул я, удивленный, - я бы никогда этого не подумал.
   - И я, сэр, но это факт.
   - В таком случае, он очень занимателен, - продолжал я, дивясь, почему мой человек придает такую предосудительную форму талантам Амиэля.
   - О, я ничего не говорю против его занимательности. (И Моррис потер свой нос.) Пусть себе прыгает и забавляется, коли ему это нравится, но меня удивляет его обманчивость, сэр. Вы его считаете за скромного, угрюмого малого, не думающего ни о чем, кроме своих обязанностей, но он этому полная противоположность, сэр, если вы мне поверите. Язык, которым он говорит, когда делает свои представления внизу, поистине ужасен! А он клянется, что выучился ему у одного господина на скачках, сэр! Прошлым вечером он передразнивал всех великосветских господ, затем стал гипнотизировать, и, честное слово, моя кровь заледенела.
   - Почему? Что же он делал? - спросил я с некоторым любопытством.
   - Вот что, сэр: он посадил на стул одну из судомоек и принялся указывать на нее пальцем, скрипя зубами точьвточь, как дьявол в пантомиме. И хотя она - серьезная и скромная девушка, но тут вскочила и начала кружиться, как лунатик, потом вдруг стала скакать и поднимать юбки так высоко, что было положительно неприлично! Некоторые из нас старались остановить ее и не могли; она была как сумасшедшая, пока не позвонили из двадцать второго номера - из комнат князя, и он, схватив ее, посадил опять на стул и ударил в ладоши. Она тотчас пришла в себя и буквально ничего не помнила из того, что только что делала. Раздался опять звонок из двадцать второго номера, и Амиэль закатил глаза подобно пастору и со словами: "Будем молиться!" - ушел.
   Я засмеялся.
   - По-видимому, у него много юмору, чего я бы никогда не подумал о нем, - сказал я. - Но разве вы думаете, что в его кривлянии есть что-нибудь злонамеренное?
   - Эта судомойка больна сегодня, - ответил он, - у нее "подергивание", и никто из нас не смеет сказать ей причину ее болезни. Нет, сэр, как хотите, верьте или не верьте мне, но что-то есть странное в Амиэле. И кроме того, хотел бы я знать, что он делает с другими слугами?
   - Что он делает с другими слугами? - повторил я растерянно. - Что вы хотите сказать?
   

Другие авторы
  • Диль Шарль Мишель
  • Шевырев Степан Петрович
  • Заблудовский Михаил Давидович
  • Лопатин Герман Александрович
  • Розанов Александр Иванович
  • Васильев Павел Николаевич
  • Зуттнер Берта,фон
  • Александровский Василий Дмитриевич
  • Чеботаревская Анастасия Николаевна
  • Потемкин Григорий Александрович
  • Другие произведения
  • Дмитриев Михаил Александрович - О противниках и защитниках историографа Карамзина
  • Мережковский Дмитрий Сергеевич - Чехов и Горький
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - На выставке
  • Полежаев Александр Иванович - Человек. Послание к Байрону
  • Уоллес Эдгар - Шестое чувство Ридера
  • Иванов Вячеслав Иванович - Переписка с А. В. Луначарским о проекте Русской Академии в Риме и командировке в Италию
  • Филиппов Михаил Михайлович - Леонардо да Винчи. Как художник, ученый и философ
  • Бальзак Оноре - Оноре де Бальзак: биографическая справка
  • Ушаков Василий Аполлонович - Премьер-майор
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Н. К. Жакова. К. Д. Бальмонт. "Душа Чехии в слове и в деле"
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 370 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа