Главная » Книги

Гейнце Николай Эдуардович - Дочь Петра Великого, Страница 12

Гейнце Николай Эдуардович - Дочь Петра Великого


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

 Нечего и говорить, что этот смех государыни эхом раскатился в придворных сферах и великосветских гостиных. Образу жизни княжны Полторацкой нашли извинение и объяснение: очевидно, потрясающая картина убийства ее матери и любимой горничной, которой она была свидетельницей в Зиновьеве, не могла не отразиться на ее воображении.
        - Она боится ночной тьмы, напоминающей ей об этой катастрофе, и потому проводит ночи в бодрственном состоянии, отдавая сну большую часть дня, - говорили одни.
        - Она просто больна! Бедная девушка! - замечали другие.
        - Дурит, с жиру бесится, - умозаключали более строгие.
        - Оригинальничает, - догадывались завистливые придворные, видя внимание, которое оказывала "странной княжне" императрица.
        Благодаря преданности дворни, любившей свою госпожу за кроткое обращение и сытую жизнь, многое из интимной жизни княжны осталось неузнанным, и сами дворовые люди говорили о многом, происходящем в доме, пониженным шепотом.
        Прежде всего всех слуг княжны поражало появление у нее "странника", с которым княжна подолгу беседовала без свидетелей. Этот странник появился вскоре после переезда Людмилы Васильевны в новый дом и приказал доложить о себе ее сиятельству. Оборванный и грязный, он, конечно, не мог не внушить к себе с первого взгляда подозрения, и позванный на совет старший дворецкий решительно отказался было беспокоить княжну. Но странник настаивал.
        - Как же о тебе сказать, милый человек? - спросил дворецкий.
        - А ты доложи ее сиятельству, что я - не кровопивец.
        - Как? - воззрился на него дворецкий и даже отступил на несколько шагов. - Да в уме ли ты, Божий человек?
        - Ты доложи, а там, в уме ли я или нет, разберет она сама. Да знай - не доложишь, беда будет. Я-то до княжны дойду, а тебе не миновать конюшни.
        Глаза странника злобно сверкнули каким-то адским огнем.
        - У нас княжна милостивая, не только на конюшню не пошлет, а дурного слова не скажет, - ответил дворецкий.
        - Все, братец мой, до времени. Меня-то ей, может, видеть уже давно желательно, а ты, холоп, препятствуешь. Хоть и ангел она, по-твоему, а этого тебе не спустит без порки.
        - А откуда же знает ее сиятельство, что ты придешь?
        - Да я, чай, к ней пришел с Божьего произволения.
        - С Божьего произволения? - упавшим голосом повторил дворецкий. - Так что же из того?
        - А так, что ей предупреждение было о моем приходе.
        - Чудно говоришь ты! Что же, доложи, Агаша, головы за это княжна не снимет, - обратился дворецкий к горничной княжны, - а может, и впрямь: не доложишь - худо будет.
        - Как доложить-то? - испуганно спросила Агаша.
        - Не кровопивец-де пришел.
        - Не кровопивец, - повторила девушка и отправилась к княжне.
        Был поздний вечер; княжна Людмила Васильевна только что встала с постели и, сделав свой туалет, сидела за пяльцами. Не прошло и нескольких минут, как Агаша вернулась и сказала страннику:
        - Иди за мной! Ее сиятельство велела привести.
        Странник смелой походкой последовал за девушкой к княжне, на великое удивление собравшихся в передней дворовых людей. Изумлению их не было конца, когда Агаша вернулась и сообщила, что странник остался у княжны.
        - С глазу на глаз? Чудны дела Твои, Господи! - воскликнул дворецкий.
        Остальные дворовые сочувственно вздохнули.
        - Как же ты доложила? - начали расспрашивать Агашу.
        - Да так и сказала, что-де не кровопивец пришел. Ее сиятельство спервоначала уставилась на меня, не поняла, видно, а потом спрашивает, каков он собой. Ну, я и рассказала. Глаза, говорю, горят, как уголья, черный. Тут княжна вдруг вся побледнела как полотно и даже затряслась.
        - Ну?
        - "Проси, - говорит, - сейчас, веди сюда!" - а сама руку об руку ломает, индо суставы хрустят. Я сюда за ним и побегла.
        Странник пробыл у княжны более часа и ушел.
        Более он не появлялся в доме, хотя Агаша утверждала, что во внутренних апартаментах княжны, когда ее сиятельство остается одна и не приказывает себя беспокоить, слышны голоса и разговоры и что среди этих таинственных посетителей бывает и загадочный странник. Кто другие таинственные посетители княжны и каким путем попадают они в дом, она объяснить не могла. Дворовые верили Агаше и таинственно качали головой.
        Около полугода вела княжна такой странный образ жизни, а затем постепенно стала изменять его, хотя просыпалась все же далеко после полудня, а ложилась поздно ночью или порою даже ранним утром. Но прозвище, данное ей императрицей: "Ночная красавица", так и осталось за нею.
        Благоволение государыни сделало то, что высшее петербургское общество не только принимало княжну Полторацкую с распростертыми объятьями, но прямо заискивало в ней.
        По истечении полугодичного траура княжна Людмила Васильевна стала появляться в петербургских гостиных, на маленьких вечерах и приемах, и открыла свои двери для ответных визитов. Ее мечты стали осуществляться. Блестящие кавалеры, как рой мух над куском сахара, вились над нею. К ней их привлекала не только ее выдающаяся красота, но и самостоятельность, невольно подающая надежду на более легкую победу. Этому последнему особенно способствовали рассказы об эксцентричной жизни княжны.
        В числе таких поклонников по-прежнему оставались: князь Луговой, граф Свиридов и граф Иосиф Янович Свенторжецкий. Все трое были частыми гостями в загородном доме княжны на Фонтанке, но и все трое не могли похвастаться оказываемым кому-нибудь из них предпочтением.
        Тяжесть этой ровности отношений, конечно, более всех них чувствовалась князем Сергеем Сергеевичем. Несмотря на то что он отдал свою судьбу в руки Провидения, князь не мог все же забыть, что эта холодно и порою даже надменно обращавшаяся с ним петербургская красавица несколько месяцев тому назад была влюблена в него, будучи провинциальной девушкой, и дала ему согласие на брак. Поцелуй, данный ему княжной Людмилой на скамейке его наследственного парка, еще до сих пор горел на его губах. Но вместе с тем адский смех, сопровождавший этот первый поцелуй невесты, еще до сих пор раздавался в его ушах и заставлял выступать холодный пот у него на лбу.
        Против своей воли Луговой ревниво следил за соперниками - графом Петром Игнатьевичем и "поляком", как не особенно дружелюбно называл он графа Свенторжецкого.
        Соперничество со Свиридовым, конечно, не могло не отразиться на отношениях Лугового к другу. Постепенно возникала холодность, заставившая недавних задушевных друзей отдалиться друг от друга.
        Граф Петр Игнатьевич недаром по приезде княжны Людмилы Васильевны в Петербург сторонился ее. У него было какое-то роковое предчувствие, что обаяние ее красоты не пройдет без следа для его сердца. Это обаяние увеличилось еще надеждой на взаимность, поддержанной самим князем Сергеем, объявившим еще в Тамбове, что княжна влюблена в него, графа, и повторившим это в Петербурге.
        Незаметно для себя, против своей воли, граф влюбился в княжну Полторацкую, влюбился и... проиграл.
        Это всегда так бывает. Женщина ценит мужчину до тех пор, пока сознает опасность его потерять. Как только же она убедится, что чувство, внушенное ею, приковывает его к ней крепкой цепью и делает из него раба ее желаний, она перестает интересоваться им и начинает им помыкать.
        Благо мужчины, у которого найдется сила воли разом порвать эту позорную цепь, иначе его погибель в сетях бессердечной женщины неизбежна. У графа Петра Игнатьевича не хватало именно этой силы воли. Княжна Людмила Васильевна играла с ним, как кошка с мышью, то приближая к себе, то отталкивая, и заставляла его испытывать все муки бесправной ревности. Он ревновал ее и к Луговому, и к Свенторжецкому.
        Впрочем, последний стал видимо гораздо сдержаннее относиться к предмету своего недавнего пылкого увлечения. Происходило ли это от непостоянства его натуры, была ли это, с его стороны, ловкая стратегическая тактика или же на это он имел другие причины - вопрос оставался открытым; об этом знал лишь он сам.


V. ПРЕДАТЕЛЬСКИЙ НОГОТЬ

        Однажды по возвращении с одного из ночных визитов к княжне Полторацкой в свою уютную квартирку на Невском проспекте, недалеко от Аничкова моста, Свенторжецкий не мог оторваться от внезапно мелькнувшей у него мысли, выразившейся следующими словами:
        "Это - не княжна Людмила, это - Татьяна".
        Мысль не давала ему покоя, а вместе с нею пред духовным взором графа отчетливыми картинами несся рой воспоминаний детства.
        Человек часто забывает то, что совершилось несколько лет тому назад, между тем как ничтожные, с точки зрения взрослого человека, эпизоды детства и ранней юности глубоко врезываются в его памяти и остаются на всю жизнь в неприкосновенной свежести.
        То же было и с графом Свенторжецким.
        Смутно и неясно вспоминал он сравнительно недавнюю свою жизнь с матерью в Варшаве, жизнь шумную, веселую - вечный праздник. Как в тумане проносился пред ним безобразный еврей, посещавший его мать и окружавший ее и его этим комфортом и богатством. Из кармана этого сына Израиля делались безумные траты как на удовольствия, так и на его воспитание в течение долгих лет. Лучшие учителя занимались с ним всеми тогда распространенными науками, необходимыми для поддержания с блеском титула графов Свенторжецких. О том, что ему надо забыть, что он - русский по отцу, Осип Лысенко, ему стали внушать через год после бегства из Зиновьева.
        Смутно припоминал граф и этот момент. Тот же безобразный еврей пришел к его матери и между прочим передал ей сверток каких-то бумаг. Мать развернула их, и радостная улыбка разлилась по ее лицу. Она вскочила, бросилась к еврею, обняла его за шею и крепко поцеловала. Мальчик, тогда еще Ося, был случайным свидетелем этой, с тогдашней его точки зрения, безобразной сцены; последняя яснее всего, происшедшего с ним с момента бегства от отца до прибытия с матерью в Петербург, сохранилась в его памяти и повела к дальнейшим умозаключениям и открытиям.
        С летами он понял отношения своей матери к старому еврею, понял и ужаснулся своей еще чистой душой. Ненависть и злоба к этому властелину его матери росла все более и более в сердце молодого человека, жившего на счет этого еврея, Самуила Соломоновича, и обязанного ему графским достоинством. Об этом сказала ему сама мать.
        Чем кончились бы такие обострившиеся отношения между сыном и любовником матери - неизвестно, но года два тому назад Самуил Соломонович умер.
        Станислава Феликсовна в первое время была в отчаянии, но потом вдруг ожила и стала веселее прежнего.
        Это совпало с появлением в их доме каких-то людей, снова принесших бумаги, а затем начали привозить в их дом драгоценные вещи, свертки с золотыми монетами, мешки серебра. Это было наследство, доставшееся Станиславе Феликсовне от покойного Самуила. Одинокий еврей отказал по завещанию все свое состояние христианке, умело продававшей ему свои ласки и сулившей до конца его жизни доставлять ему иллюзию любви и беззаветной преданности.
        Она встретилась с ним случайно в доме своих родственников, вскоре после разрыва с мужем. Самуил Соломонович, денежными счетами с которым была опутана вся Варшава, был принят как дорогой гость в домах сановной шляхты. Своей демонической красотой Станислава Лысенко, принявшая в Варшаве свою девичью фамилию Свенторжецкой, произвела роковое впечатление на одинокого еврея, уже пожилого годами, но не телом и духом, и в нем вспыхнула яркая страсть к красавице. Станислава Феликсовна сумела локализовать этот пожар и обратить его в светоч своей жизни, источник богатства и знатности (за деньги в это время в Польше можно было добыть все, не исключая и графского титула).
        Какие нравственные муки переносила молодая женщина, решившись на эту самопродажу, осталось тайной ее сердца. Она в это время бесповоротно решила добыть себе своего сына, а для этой цели были нужны средства, чтобы окружить его той роскошью, которая равнялась бы ее любви. Она принесла себя в жертву этой, быть может, дурно понятой, но все же искренней материнской любви, пошла на грех и преступление.
        Однако возмездие не заставило себя ждать: сын ненавидел ее любовника и презирал свою мать. С летами он даже перестал скрывать это презрение, между тем как ее любовь к нему росла и росла.
        Из-за этой любви Станислава Феликсовна решилась на более тяжелую жертву - расстаться с сыном; с этою мыслью она приехала в Петербург и осуществила свой план.
        Когда ее ненаглядный Жозя был устроен, она отделила ему две трети своего огромного состояния, доставшегося ей от еврея Самуила, и таким образом он сделался знатным и богатым, блестящим гвардейским офицером, радостная будущность которого была окончательно упрочена.
        Сама она уехала в Италию, с тем чтобы там поступить в один из католических монастырей. Часть состояния, которую она оставила на свою долю, была предназначена ею на внесение вклада в монастырь, и эта сумма была настолько внушительна, что открывала ей дорогу к месту настоятельницы. Это очень прельщало ее как честолюбивую эгоистку.
        Это же свойство было и в характере ее сына. Эгоист с головы до ног, он готов был на всякие жертвы для достижения намеченной цели, лично ему желательной, и не пренебрегал для того никакими средствами. Все, что не касалось его "я", будь это самое близкое ему существо, не имело для него никакой цены. Вследствие этого он равнодушно простился с матерью, хотя и не зная ее намерения уйти в монастырь, но все же будучи осведомлен ею, что они прощаются на долгую разлуку.
        Новая жизнь, открывавшаяся пред ним, интересовала его, он знал, что его положение более чем обеспечено, что дальнейшие жизненные успехи зависели всецело от него. Так в ком же была ему нужда? Ни в ком, даже и в матери - "любовнице жида", как он осмелился однажды сказать в лицо несчастной женщине.
        Таковы были смутные воспоминания графа Иосифа Свенторжецкого о времени нахождения его под крылом матери.
        Встреча с княжной Полторацкой, подругой его детских игр, пробудила в нем страстное желание обладать этой обворожительной девушкой. Он быстро и твердо пошел к намеченной цели и был накануне ее достижения. Княжна увлеклась красавцем со жгучими глазами и грациозными манерами тигра. Она уже со дня на день ждала предложения.
        Граф тоже был готов со дня на день сделать его, однако какое-то необъяснимое предчувствие останавливало его, и язык, уже не раз готовый выразить это предложение, говорил, как бы против его воли, другое.
        Неожиданное обстоятельство вдруг совершенно изменило отношения графа Свенторжецкого к княжне.
        На одном из очаровательных вечерних свиданий, которыми дарила княжна поочередно своих поклонников, он дошел до полного любовного экстаза, и страстное признание и предложение соединить навеки свою жизнь с жизнью любимой девушки были уже начаты им. Княжна благосклонно слушала, играя своими кольцами и браслетами. Вдруг восторженный взор графа остановился на ноготке безымянного пальца правой руки княжны Людмилы, и граф чуть не вскрикнул. Вся кровь бросилась ему в голову; пред ним предстала с поразительною ясностью картина из его детской жизни в Зиновьеве, и полный страсти монолог был прерван. Граф смотрел на сидевшую пред ним девушку мрачным, испытующим взглядом.
        Княжна Людмила подняла свой взор и вдруг сперва вспыхнула, а затем побледнела, и это ее смущение еще более подтвердило зародившееся у графа подозрение.
        Впрочем, княжна только на минуту казалась растерявшейся; она оправилась и спросила равнодушным тоном:
        - Что с вами, граф? Или вы испугались, не завлек ли вас очень далеко полет вашей фантазии?
        В последней фразе слышалась явная насмешка, и это взбесило графа.
        - На этот раз, пожалуй, вы правы, княжна, - с неслыханною ею до сих пор резкостью тона ответил он.
        Княжна смерила его надменно-ледяным взглядом.
        - Я очень рада, потому что, признаться, ваши разглагольствования подействовали на меня усыпляюще. Вы сделаете мне большое удовольствие, если освободите меня от них хоть на сегодня.
        - Я могу вас освободить и от своего общества.
        - Если только на сегодня, то я вам буду лишь признательна, - кокетливо-лениво сказала княжна.
        Граф тоже овладел собою. Обострить сразу отношения не было в его намерениях; резкость сорвалась с его языка под влиянием раздражения.
        - У меня, княжна, бывают изредка головные боли, наступающие мгновенно... Вот причина моего сегодняшнего поведения. Прошу извинить меня, - произнес он.
        - И давно это с вами? - участливо спросила княжна.
        - С детства.
        - Вы обратились бы к врачам.
        - Я не верю им.
        Граф встал, почтительно поцеловал руку девушки, получил ответный официальный поцелуй в лоб и уехал, твердя про себя:
        - Это - не княжна Людмила! Это - Таня!
        Вот именно эта блеснувшая в его голове мысль заставила его прервать полупризнание, а причиной ее явилось следующее. На безымянном пальце правой руки сидевшей пред ним княжны он заметил неправильно растущий ноготь, и вдруг с особенной ясностью ему вспомнилась маленькая Таня Берестова с завязанным безымянным пальчиком на правой руке. Это было тогда, когда он еще мальчиком бывал в Зиновьеве. Играя в саду, Таня нечаянно наколола палец о шипы росшего в изобилии в Зиновьеве махрового шиповника. Отломившийся шип ушел под ноготок и хотя был вскоре извлечен, но палец продолжал болеть и сделался так называемый ногтоед. Он, Ося, часто обсуждал с княжной Людмилой могущие быть последствия болезни для ноготка Тани.
        - Мама говорит, что ноготь сойдет и потом вырастет другой, - говорила Людмила.
        - Точно такой же? - допытывался он.
        - Да. Только мама говорит, что надо быть осторожной, так как новый может вырасти неправильно.
        - Надо сказать об этом Тане.
        - Я сказала.
        Время шло. Случай с Таней произошел в конце июля, а через месяц она сняла повязку с пальчика, и ноготь оказался несколько кривым.
        - Пройдет, выпрямится, - успокаивали плачущую девочку, и она успокоилась и позабыла.
        И вот теперь оказалось, что кривизна ногтя осталась и, быть может, была единственным отличием Тани Берестовой от княжны Людмилы Васильевны Полторацкой.
        Эта мелочь из детской жизни девочки, конечно, была забыта всеми; она могла только случайно сохраниться в памяти Людмилы и Оси, горячо своим детским сердцем принявших вопрос о ногте Тани.
        "Теперь она в моих руках!" - подумал граф Свенторжецкий и с этого вечера стал отдаляться от княжны Людмилы Васильевны, готовясь нанести ей решительный удар.
        Свенторжецкий понимал, что сделанное им открытие - только конец нити целого клубка событий, приведших к этому превращению дворовой девушки в княжну. Надо было размотать этот клубок и явиться пред этой самозванкой с точными обличающими данными.
        Над этим и стал работать граф Свенторжецкий. Он был поглощен мыслью добиться возможности обладания этой очаровательною женщиной; он был уверен, что она станет его рабой, когда увидит, что ее тайна в его руках. Для этого стоило поработать.
        Первой задачей Свенторжецкого было узнать подробности кровавой катастрофы в Зиновьеве.
        Ехать на место было неудобно, а единственным свидетелем ее был в Петербурге Луговой. Однако отношения с ним у графа Свенторжецкого были более чем холодные, и он решил, что надо постараться сблизиться с ним.
        В этом графу помогло его решение временно отстраниться от княжны Полторацкой.
        Действительно, Луговой, заметив перемену к княжне в графе Свенторжецком, стал относиться к нему с меньшею натянутостью и через некоторое время даже принял участие в холостой пирушке, устроенной графом. Последняя быстро сблизила их обоих, как это всегда бывает в молодых годах. Граф Свенторжецкий и князь Луговой стали посещать друг друга запросто.
        Первый, конечно, выжидал удобного случая, чтобы начать интересующий его разговор, и этот случай представился.
        Разговор коснулся княжны Полторацкой.
        - Бедная девушка, сколько она должна была вынести в ночь этого рокового убийства, - с соболезнованием заметил граф. - Вы, князь, кажется, были в это время в своем имении поблизости?
        - Да, и даже был вызван на место катастрофы.
        - Скажите... И что же вы там увидели?
        Князь подробно рассказал свою поездку в Зиновьево по получении известия о зверском убийстве княгини Вассы Семеновны и горничной княжны Тани.
        - Она была как две капли воды похожа на княжну, хотя, конечно, носила на себе более грубый отпечаток дворовой девушки.
        - Какая странность! Отчего же произошло такое сходство? - спросил граф Свенторжецкий.
        - Говорят, что покойная была побочною дочерью князя Полторацкого от его дворовой девушки. Это-то, как раскрыл чиновник, присланный произвести следствие, и послужило главной причиной убийства. Оно совершено из мести, а не с целью грабежа.
        - И убийца открыт?
        - То есть его знают, но его, кажется, до сих пор не разыскали. Он скрылся из Зиновьева. Это отец убитой дворовой девушки, Никита Берестов. Он, собственно, не отец, а муж ее матери, которого удалили от жены тотчас после венчания и за протест даже выдрали на конюшне.
        Луговой рассказал историю Никиты Берестова, его побег и возвращение, известные ему со слов тамбовского чиновника, производившего следствие.
        - Какая интересная и таинственная история! Из-за чего же он убил свою дочь, а не княжну? - спросил Свенторжецкий.
        - Видимо, он хотел убить и княжну, но эта благородная и преданная девушка охраняла от убийцы вход в ее спальню. Берестов убил ее и надругался над нею у порога спальни княжны, а последняя успела тем временем убежать в сад, где ее нашли без чувств в кустах.
        - А-а-а! - как-то загадочно произнес граф.
        Луговой не обратил на это внимания и продолжал свой рассказ о состоянии княжны Людмилы после убийства ее матери и служанки, о странной перемене, происшедшей в ней, о похоронах матери и даже о надписи на кресте, поставленном над могилой Тани.
        Граф внимательно слушал своего собеседника, стараясь не проронить ни одного слова.
        Когда князь Луговой кончил, Свенторжецкий заметил:
        - Ужасно пережить такую ночь! Недаром она наложила на княжну Людмилу неизгладимый отпечаток. Конечно, вы заметили в ней странности?
        - Да, есть-таки. Она очень нервна.
        - По-моему, она... немного помешана.
        У князя Лугового сжалось сердце. Он вспомнил слова деревенской горничной княгини Вассы Семеновны, Федосьи, что "княжна не в себе", "помутилась", а теперь услышал подтверждение этого от совершенно постороннего человека.
        - Меня, собственно, это и заставило избегать ее. Признаюсь вам, что одно время я был сильно ею увлечен, что и немудрено при ее красоте, - заметил граф, - но теперь это увлечение прошло. Рассудок одержал верх. Какая радость связать себя на всю жизнь с полупомешанной!
        Князь Луговой промолчал и переменил разговор. Он не мог не заметить действительно странного поведения княжны со дня убийства ее матери, но приписывал это другим причинам и не хотел верить в ее сумасшествие. Тогда действительно она была бы для него потеряна навсегда. Но ведь в ней, княжне, его спасение от последствий рокового заклятия его предков. Он вспомнил слова призрака и похолодел.
        Граф заметил его смущение и, отговорившись неотложностью делового визита, уехал. Он отправился прямо домой. Ему необходимо было уединиться и сосредоточиться, чтобы составить план действий.
        Последний вскоре сложился в его голове. Если убийца - муж матери Татьяны, то, несомненно, эта последняя знала о замышляемом убийстве и даже косвенно участвовала во всем, так как выгоды от смерти княгини и ее дочери были всецело на ее стороне. Она заранее подготовила всю комедию бегства в сад и обморока, заранее приучила себя к роли княжны, будто бы спасшейся от руки убийцы, благодаря самоотверженному поступку ее служанки-подруги, стоившему жизни последней. Она поспешила поставить над ее могилой крест с надписью, чтобы в окружающих не возникло ни малейшего сомнения, что в могиле лежит именно дворовая девушка Татьяна Берестова.
        Никита скрылся, но, несомненно, он не из таких людей, которые совершают преступление единственно из мести, предоставив незаконной дочери своей жены, приписанной ему, пользоваться результатами этого преступления. Он, несомненно, появится около мнимой княжны и заставит ее поделиться с ним, устроителем ее судьбы, своим богатством. Быть может, он уже и появился.
        Необходимо проследить шаг за шагом за жизнью княжны, узнать, кто бывает у нее, нет ли в ее дворне подозрительного лица, и таким образом напасть на след убийцы. Тогда только можно считать дело совершенно выигранным. Никита будет в руках графа, и сознание его явится в его руках грозным доказательством против этой соблазнительной самозванки.
        Так нервно скачками работали мысли графа Свенторжецкого. В том, что его соображения по поводу участия Татьяны Берестовой в убийстве были совершенно близки к истине, он не сомневался. Слишком уж логически неоспоримыми являлись выводы из известных ему фактов.
        Оставался открытым вопрос, каким образом устроить тайное наблюдение за домом княжны или, по крайней мере, получать точные сведения о ее интимной жизни. Это заставило графа сильно призадуматься. В Петербурге он был человеком новым, иноземцем, да еще иноземцем, ненавистным в глазах русских простых людей - поляком. В темную массу русского крестьянства достигали известия о печальном положении польских крестьян под властью панов и их арендаторов-жидов, а потому каждый состоятельный поляк казался извергом.
        Граф не был владельцем польских крестьян и даже для услуг держал в Петербурге вольнонаемных людей, ходивших по оброку. Но мог ли он довериться кому-нибудь из них, мог ли быть уверен, что у них нет хотя бы инстинктивного недоверия русского человека к людям его национальности и положения - к польским панам?
        Но надо было на что-нибудь решиться, надо было пользоваться средствами, имевшимися под руками.
        Выбор графа пал на его камердинера Якова, расторопного ярославца, с самого прибытия в Петербург служившего у него и пользовавшегося особыми его милостями.
        Граф позвонил. Через несколько минут в кабинете графа появился Яков, франтовато одетый молодой парень, сильный и мускулистый, с добродушным, красивым лицом и плутоватыми, быстрыми глазами.
        - Звать изволили, ваше сиятельство? - с развязностью любимого барином и со своей стороны преданного ему слуги спросил он. - Что приказать изволите, ваше сиятельство?
        - Гм... приказать... Вот что, Яков: хочешь на волю?
        - Шутить изволите, ваше сиятельство!
        - Нет, не шучу. Мне необходимо, чтобы ты оказал мне одну большую услугу, и, если ты все устроишь так, как надо, я выкуплю тебя на волю у твоего помещика, чего бы это ни стоило.
        - Скаред он у нас. Меньше трехсот рубликов не возьмет.
        - Ну, что же, помещику отдам за тебя триста, да на руки тебе еще двести.
        - Да я, барин, за вас хоть в огонь, хоть в воду и без этого; я и теперь много вам обязан.
        - За это благодарю, но это не меняет дела. Скажи, ты знаком с кем-нибудь из дворни княжны Людмилы Васильевны Полторацкой?
        - Почитай, всех знаю, ваше сиятельство.
        - Так видишь ли, Яков, нам необходимо знать подробно и точно, кто бывает у княжны, кого и когда она принимает, долго ли беседует. Понял?
        - Понял-с! Как не понять!..
        - Можешь узнать мне это и докладывать ежедневно в течение недели или двух? Этого достаточно, чтобы, все выяснилось.
        - Постараюсь, ваше сиятельство! А только и кремни же, ваше сиятельство, там у княжны дворовые-то. Аспиды бессловесные, слова не выманишь. Ну, да я все же это дело оборудую.
        - Как же?
        - Да так. Девчонка там одна, Агашка, глаза на меня пялит.
        - Так ты через нее?
        - В лучшем виде дело оборудуем, ваше сиятельство, будьте без сомнения. В душу-то девке влезть для меня плевое дело.
        - Так орудуй.
        - Беспременно, ваше сиятельство, с завтрашнего же дня.
        - А потом ты, может, мне и для другого дела понадобишься.
        - Рад стараться! - и Яков вышел.
        Граф стал прохаживаться по кабинету. Он был доволен результатом своих переговоров с Яковом. Обещанная тому награда была для Якова целым состоянием. Этот сметливый парень тяготился зависимостью от помещика, без которого он мог бы заняться в Петербурге самостоятельным делом. Он, несомненно, скопил себе уже кое-какие деньжонки, что с обещанными двумястами рублей составит капиталец, который даст ему возможность заняться торговлей и, кто знает, даже сделаться впоследствии богачом. Эти соображения ручались, что парень расшибется вдребезги, а все же сделает для своего барина дело.
        Решение Якова обойти для этого Агашку также показалось графу удачным. Девчонка, конечно, проболтается пред своим ухаживателем, и эта болтовня будет самой истиной. А этого только и было надо.
        Уверенность в Якове не обманула Свенторжецкого. Не прошло и недели, как он узнал то, что его, главным образом, интересовало в жизни княжны Полторацкой.
        - Болтает Агашка, что к княжне ходит какой-то странник, - доложил ему между прочим его камердинер. - Пришел он в первый раз вскоре после переезда их сиятельства в дом и велел доложить о себе.
        - Как же он назвал себя? - спросил граф.
        - Имени своего не назвал, а понес какую-то околесину. "Доложите-де княжне, что я - не кровопивец".
        - Не кровопивец? Это - он! - вслух подумал граф. - Так ты говоришь, что пришел и велел доложить о себе, что он - не кровопивец? А часто бывает он у княжны?
        - Почитай, несколько раз в неделю. Только как он попадает в комнату княжны, - неизвестно. Ведь во двор-то он не ходит.
        - Почему же знают, что он бывает?
        - Агашка подглядела. Она вот думает, что у него ключ есть от калитки в саду.
        - Ага, - протянул граф Иосиф Янович. - Ну, спасибо, ты службу свою мне сослужил, завтра же пошлю твоему помещику деньги и тебе обещанные выдам.
        - Да неужто, ваше сиятельство? - весь просиял Яков. - И больше вам разузнавать ничего не надо?
        - Ничего, братец, все разузнано в лучшем виде.
        - Ну, слава Богу! Признаться, ваше сиятельство, девка-то эта Агашка малость надоела мне.
        - Можешь прекратить ухаживанье за нею. Только теперь у меня будет для тебя еще дело. Тебе надо еще трех-четырех парней подыскать.
        - Это можно найти. А что им делать?
        - Они отправятся к калитке сада княжны и будут сторожить по очереди, когда войдет страдник. Как только калитка захлопнется за ним, один из караульных побежит известить остальных. Мы эти две недельки посидим дома, особенно по ночам. Тогда мы все отправимся к калитке, захватим странника и приведем сюда. Мне надо переговорить с ним.
        - А как не изловим, ваше сиятельство?
        - Это впятером-то или вшестером?
        - Тут дело не в числе. Агашка болтает, что он - оборотень...
        - Такой же человек, как и мы с тобой. Я даже знаю, как его зовут. Так ты подыщи молодцов-то... рослых да сильных.
        - Один к одному будут.
        - Постарайся. Награжу как следует и их, и тебя. Так с завтра надо начинать. День дежурят одни, ночь - другие.
        - Слушаю-с.
        Яков вышел, не чувствуя под собою ног от радости.
        Граф также был очень доволен: он не ожидал, что так быстро откроется все, что ему надо.
        Этот странник - несомненно Никита, убийца княгини и княжны Полторацких, муж матери Татьяны Берестовой. В этом ни на минуту не сомневался граф Свенторжецкий. Не нынче-завтра Никита будет в его руках и даст ему неопровержимые доказательства самозванства княжны Полторацкой и соучастия Татьяны Берестовой в убийстве своих помещиц.
        Яков действительно принялся за дело умело и энергично. Он набрал шесть молодцов, и те терпеливо и зорко подвое стали дежурить у калитки сада княжны Людмилы.
        Дня через четыре Свенторжецкому донесли, что странник прошел в калитку, и Иосиф Янович, переодевшись в нагольный тулуп, в сопровождении Якова и других его товарищей отправился и сел в засаду около калитки сада княжны Полторацкой.
        Ночь была темная, крутила вьюга. Сидевшие в засаде терпеливо ждали. Но вот скрипнула калитка, и среди ночной тишины послышался звук тяжелых шагов Берестова. Все восемь человек сразу набросились на Никиту, и он был связан приготовленными веревками по рукам и ногам. Он вздумал было отбиваться, но граф Свенторжецкий наклонился к нему и прошептал:
        - Повинуйся, Никита Берестов, убийца княжны и княгини Полторацких!
        Странник перестал отбиваться. Его взвалили в сани, повезли на квартиру Свенторжецкого, а там, по приказанию графа, внесли в кабинет.
        - Развяжите, - приказал Иосиф Янович, - и оставьте нас!
        - Встань! - грозно сказал граф "страннику".
        Никита медленно приподнялся с пола и глядел на графа глазами затравленного волка.
        - Ты теперь знаешь, что ты у меня в руках, я тебя не боюсь, а в соседней комнате к моим услугам люди, которые тотчас препроводят тебя в полицию как убийцу княгини Полторацкой и ее горничной, которого разыскивают. Понял? Значит, в твоих интересах быть отпущенным отсюда на волю и снова делить свою добычу со своей сообщницей - Татьяной Берестовой.
        - Что же надо для этого сделать?
        - Рассказать мне подробно о том, как вы задумали убийство и как исполнили. Мне надо знать все.
        - Что все-то? Много и говорить-то не приходится. Убили, да и к стороне.
        - Татьяна знала?
        - Вестимо, знала. Она мне и дверь отперла, и платье свое дала, чтобы разорвать и бросить его у тела княжны.
        - А сама она переоделась в ее платье?
        - Только рубашку да юбку надела и в сад убежала.
        - Она заплатила тебе?
        - Я шкатулку княжны захватил - сот восемь в ней было - и бежал.
        - А теперь она тебе платит?
        - Сколько моей душеньке угодно.
        - Это она дала тебе ключ от калитки сада?
        - Полдюжины ключей я для нее сделал - правда, не сам, я этому мастерству не обучен. Но паренек у меня тут есть, на ключи мастак.
        - Так слушай. Я тебя полиции не выдам; мне ей служить не приходится, пусть сама ищет. Но знай, что я тебя всегда найду, а потому тебе выгоднее служить мне, нежели идти против меня. Так вот тебе мой наказ: скажи своей княжне, что я все знаю и вас обоих погубить могу, чтобы она, значит, мной не пренебрегала.
        По лицу Никиты вдруг расплылась довольная улыбка.
        - Не извольте, барин, сомневаться. Зачем ей таким красавцем пренебрегать? Всякую ласку окажет, когда потребуете.
        - Коли так, ступай на все четыре стороны и помни! - и граф отворил дверь, а затем приказал Якову: - Выпусти его за ворота!
        - На волю, значит? Слушаю-с.
        Яков проводил пленника и вернулся в кабинет к барину.
        - Что, проводил?
        - Стрекача задал такого, что только пятки засверкали.
        - Ну, Яков, я тобой доволен. Возьми это себе и своим товарищам, - и граф бросил Якову объемистый мешок с серебряными рублями.
        Тот поймал его на лету, поблагодарил барина и удалился.
        - Ну-с, ваше сиятельство, как вам понравится сообщение вашего папеньки? - потирая руки, сказал себе Свенторжецкий. - Через денек-другой придем к вам за ответом. Вы, вероятно, будете благосклоннее. Наверно, Никита сегодня побежит к вам и все доподлинно доложит. И как сразу, бестия, догадался, чего мне нужно от этой красотки!
        Граф не ошибся. Никита отправился прямо в дом княжны Полторацкой (так мы будем продолжать называть Татьяну Берестову). Княжна уже спала. Однако когда, отперев ключом калитку, Никита пробрался в потайную дверь и постучался в дверь ее будуара, княжна, спавшая чутко, тотчас проснулась.
        - Кто там? - спросила она.
        - Пусти, Таня! Дело есть.
        - Подождешь до завтра.
        - Никак нельзя. Отвори! Сейчас же все узнаешь.
        - Что такое?
        Княжна накинула капот и отперла дверь. Пред нею стоял бледный как смерть Никита.
        - Пропали мы с тобой! - воскликнул он. - Открыли, все открыли!
        - Что открыли? Кто?
        - Сам я во всем сейчас признался.
        - Что ты болтаешь? Кому признался? Полиции?
        - Нет еще, слава Богу, а барину признался, - и Никита подробно рассказал, как его схватили у калитки и отвезли в квартиру какого-то строгого черного барина.
        - Каков он собой? - прошептала княжна и, когда Никита описал, заметила: - Это граф Свенторжецкий. Значит, он знает?
        - Знает. Да вот сказал, что если ты к нему ласкова будешь, то он ничего никому не скажет. Уж ты, Таня, постарайся!
        - Не беспокойся. Никому он не скажет. Положись на меня и иди спать или пить, как хочешь! - и она выпроводила за дверь Никиту, а сама стала думать:
        "Вот почему граф тогда вдруг прервал свои любовные объяснения! Но почему он догадался? Это интересно узнать. "Поласковее будь!" - сказал Никита. Это можно, граф мне нравится. Все равно мне замуж не выходить, так хоть поживу вовсю. Начну с графа; он красив".
        Княжна не сомкнула глаз всю ночь. Нервная дрожь пробирала ее. Она вздрагивала от каждого малейшего звука, достигавшего до ее спальни. Однако образ Свенторжецкого витал пред нею далеко не в отталкивающем виде. Быть в его власти ей, видимо, было далеко не неприятно.
        "Я сделаю его рабом", - сказала она сама себе.
        Однако, несмотря на предупреждение Никиты относительно графа Свенторжецкого, несмотря на решение ценою каких бы то ни было жертв заставить его молчать о его открытии, она все же была далеко не спокойна. Прошла уже неделя с момента позднего посещения Никиты, а Свенторжецкий все еще не появлялся в доме княжны. Каждый день просыпалась она с мыслью, что сегодня наконец он приедет, каждый день ложилась с надеждой, что он будет завтра, а графа все не было.
        Это ожидание сделалось для княжны невыносимой пыткой. Порой ей казалось, что она была бы счастливее, если бы ее преступление было бы уже открыто и она сидела в каземате, искупляя наказанием свою вину. Угрызение совести вдруг проснулось в ней с ужасающею силой.
        Она старалась развлечься выездами, приемами, но все было тщетно. Как только она оставалась одна, картина убийства княгини Вассы Семеновны и княжны Людмилы, имя которой она теперь носила, восставала пред ее духовным взором во всех ужасающих подробностях.
        Особенно рельефно сохранился в ее памяти момент, когда она впустила Никиту в дверь девичьей, где по случаю праздника не было ни души. Она не была свидетельницей самого убийства и насилия над княжной. Она быстро разделась и, переодевшись в приготовленное ею белье княжны, бросилась из открытого ею окна в сад. В это время княгиня уже была убита и Никита расправлялся с княжной Людмилой. Последняя не кричала, или, по крайней мере, она, Татьяна, не слыхала криков. Она слышала лишь несколько стонов, и эти стоны теперь почти неотступно стояли в ее ушах.
        Никита унес белье княжны, разбросав возле трупа разорванное платье и белье, снятое Татьяной. Так они уговорились. Впрочем, теперь она вспомнила, что, забившись в кусты зиновьевского сада, она дрожала, как в лихорадке, хотя ночь была теплая, и у нее из головы не выходила мысль, все ли устроит Никита как следует.
        Ночь прошла довольно быстро. Когда Татьяна услыхала шаги, видимо разыскивавших ее людей, то притворилась лежащей в глубоком обмороке. Ее отнесли в спальню княжны.
        Далее все пошло хорошо. Все признали ее княжной Людмилой. Одна только Федосья несколько раз бросала на нее подозрительные взгляды. В первый момент это смутило Таню, но она поняла, что смущение может выдать ее, и стала более властно обращаться со старухой. Этим она достигла желанной цели - сомнения Федосьи, видимо, рассеялись. Впрочем, Таня все же не взяла старухи в Петербург.
        Но дядя княжны Людмилы, как ей показалось, в последнее время стал относиться к ней сдержанно; он тоже что-то заподозрил; однако дело было сделано так, что, как говорится, иголки не подточишь, и Таня тут же подумала, что, видимо, дядя остался только при подозрении или, может быть, ей это только показалось.
        Она сразу заняла в Петербурге соответствующее положение. Расположение императрицы доставило ей круг почти низкопоклонных знакомых. Да и правда, кто мог усомниться, что она - не княжна, а дворовая девушка Татьяна Берестова? Никто!
        Конечно, есть человек, который один знает это; этот человек - Никита, муж ее матери, убийца и сообщник. Татьяна понимала, что ей придется всю жизнь иметь с ним дело, но бояться с его стороны обнаружения ее самозванства было нечего. Он ведь будет молчать, охраняя самого себя, хотя ей, конечно, придется бросать ему довольно крупные подачки.
        В таком виде представляла себе она будущее. Ничего мрачного, ничего тяжелого не виделось ей в нем; напротив, достигнув цели, совершив, как казалось, дело законного возмездия "кровопийцам", она почти весело глядела в это будущее, где ее ожидали любовь, поклонение и счастье. Ее совесть была спокойна. Ведь Никита Берестов все равно так или иначе расправился бы с княгиней и княжной - он мстил за свою жену и свое разбитое счастье. Помощь ее, Татьяны, ему была не особенно нужна. Она только присоединилась к его мщению и путем его преступления добыла себе те права, которые ей, по ее мнению, принадлежали как дочери князя Полторацкого. Этими рассуждениями убаюкивала девушка свою совесть, и это удалось ей.
        Все обошлось для нее более чем благополучно. Она сделалась княжной, всеми признанной, она обласкана императрицей, принята с распростертыми объятиями в высшем петербургском обществе. Самые блестящие женихи столицы готовы оспаривать друг у друга честь и счастье повести ее к алтарю.
        И вдруг это внезапное предупреждение ее сообщника Никиты. Пред Татьяной рисовалось его бледное, испуганное лицо, в уме звучали его слова: "Все пропало!" Нашелся обличитель ее самозванства, не чета беглому Никите - граф Свенторжецкий.
        От этого не отделаешься денежной подачкой - он сам богат; да он уже и предъявил свои условия. Придется расстаться с мыслью о блестящем замужестве.
        По странной иронии судьбы, она именно графа мысленно наметила в свои мужья, но теперь он, конечно, не женится на бывшей "дворовой девке", на убийце. Так пусть же берет ее так, но... молчит.
        "А будет ли он молчать? Я ведь в его руках, - тревожно подумала Татьяна, однако тут же успокоила себя: - Но разве у меня нет силы, страшной силы? Ведь эта сила - моя красота!"
        "Граф будет моим рабом!" - снова промелькнула у нее гордая мысль, но последняя была отравлена ядом возникавших в уме сомнений.
        Она полагала, что граф, случайно добыв доказательства ее самозванства, тотчас поспешит воспользоваться ими. Она ждала его на другой же день после визита ее сообщника. Она во власти графа; не станет же он медлить - ведь он влюблен. Если так, то сила была на ее стороне. Но граф медлил.
        При каждом часе этого промедления сомнение в чувстве графа стало расти в душе молодой девушки. А по истечении нескольких дней она уже окончательно потеряла почву под ногами. Ей стало страшно: а что, если он вовсе не приедет, не захочет иметь с нею дело, а прямо сообщит все государыне?.. Он ведь в числе ее любимцев.
        Вместе, с этим страхом обнаружения преступления стало появляться и угрызение совести по поводу его совершения.
        Девушка всячески старалась успокоить себя, представить себя жертвой Никиты, путем угрозы заставившего ее принять участие в его преступлении. Но это было плохим успокоением. Внутренний голос делал свои разумные возражения:
        "Ты сама пошла к нему. Ты слушала его дьявольский шепот с чувством злобного удовольствия и, наконец, до сих пор пользуешься плодами этого преступления".
        И снова начинались муки и страх неизвестного будущего.
        "Зачем же графу было тогда отпускать Никиту? Если бы он не стремился ко мне, то не дал бы ему и поручения, - представляла она самой себе успокоительные доводы, но тут же меняла мысль: - А если он сделал это под влиянием минуты и потом раздумал, почувствовав ко мне брезгливость? Что тогда? Позор, суд, смерть от руки палача. - Татьяна Берестова дрожала, как в лихорадке. - А что, если он и придет, но придет не пламенным любовником, а хладнокровным властелином и станет требовать от нее любви так, как Никита требует денег?"
        Вся кровь приливала ей в голову при этой мысли. Она была самозванкой, сообщницей убийцы, но она была женщиной, и подобное предполагаемое требование графа оскорбляло ее, как женщину.
        "Кто лучше? Палач или такой любовник?" - думала она и почти склонялась на сторону первого.
        Дни шли за днями томительно долго.
        А тут еще каждую ночь появлялся Никита, который, видимо, сам был в страшном беспокойстве.
        - Был? - обыкновенно спрашивал он.
        - Нет!
        - Пропала наша головушка. Узнал я доподлинно, действительно это - граф, поляк. Какого тут ждать добра! Он - властный человек, у царицы бывает.
        - Приедет ко мне, не беспокойся!
        - Вы послали бы за ним, - как-то умоляюще предложил однажды Никита.
        - Нельзя, хуже будет!
        - Хуже... - отчаянно ударил себя Никита по бедрам и удалился.
        Татьяне самой приходило на ум послать записку к графу Свенторжецкому, но она не решалась. Это ведь будет уже окончательной сдачей себя в его власть, а она еще думала бороться.
        Ей порой приходило на ум, что Никиту просто захватили врасплох, а он в испуге сознался во всем, и что только таким образом граф получил сведения о ее самозванстве и преступлении. "Он меня сам прямо назвал по имени и убийцей княжны и княгини Полторацкой", - припоминались ей слова Никиты, но тут же она думала:
        "Что-нибудь путает Никита, смешал со страха, что это сказал ему граф, после того как он уже все выболтал. Дурак! Ну, да ничего! Тогда можно будет еще и отговориться. Надо удалить Никиту из Петербурга; пусть уезжает подальше, спрячется в такую нору, в которой его никто не найдет. Пусть тогда попробует граф заявить, что ему сказал какой-то оборванец, бродяга, что я, княжна, - не княжна... Он будет только в смешном положении; нет, даже хуже: его прямо сочтут клеветником, скажут, что он решился на такую подлую и глупую месть за то, что я отвергла его ухаживанье. Может быть, он уже сам сообразил это, а потому и не является".
        Княжне улыбалась эта мысль, и таково было ее состояние в ожидании "повелителя", как она с деланною ирониею мысленно называла графа Свенторжецкого.


VI. ВНУТРЕННИЕ И ВНЕШНИЕ ДЕЛА

        Прервем временно наш рассказ, чтобы бросить общий взгляд как на внутренние, так и на внешние дела царствования Елизаветы Петровны, неукоснительно следовавшей национальной русской политике.
        Императрица вступила на путь своего отца - Петра Великого. Она восстановила значение сената, который был пополнен русскими членами. Сенат следил за коллегиями, штрафовал их за нерадение, отменял несправедливые из их приговоров. Вместе с тем он усиленно работал, стараясь ввести порядок в управление и ограничить злоупотребление областных властей.
        Но больше всего он занимался исполнением проектов Петра Шувалова. Задачей последнего было увеличение доходов истощенной казны, не столько обременяя народ новыми тяготами, сколько развивая производительные силы страны.
        "Доимочный приказ", памятник ненавистной бироновщины, был уничтожен. Крестьяне в то время несли непосильные тяготы. Даже в мирное время их разоряли войска, поставленные "на вечных квартирах". Конечно, они не были в состоянии аккуратно платить подати, а правители думали, что они не хотят платить, и устроили "доимочный приказ" для сбора недоимок за многие годы. Приказ рассылал команды, те со сборщиками накидывались на села и все забирали у мужика. Народ разбегался, а его преследовали и убивали. Теперь было не то.
        Облегчением для народа была и новая система о воинской повинности. Россия была разделена на пять полос, по которым производился набор, то есть брали солдат только с одной пятой населения, притом по человеку со ста. Дорожа рабочими ру


Другие авторы
  • Тарасов Евгений Михайлович
  • Мирбо Октав
  • Пругавин Александр Степанович
  • Певцов Михаил Васильевич
  • Львов-Рогачевский Василий Львович
  • Циммерман Эдуард Романович
  • Шапир Ольга Андреевна
  • Каразин Николай Николаевич
  • Дитерихс Леонид Константинович
  • Энквист Анна Александровна
  • Другие произведения
  • Позняков Николай Иванович - Простое слово
  • Федоров Борис Михайлович - Князю Алексею Борисовичу Куракину
  • Аксаков Иван Сергеевич - Застой у нас происходит оттого...
  • Короленко Владимир Галактионович - Федор Бесприютный
  • Аверченко Аркадий Тимофеевич - Из сборников дешевой юмористической библиотеки "Сатирикона" и "Нового Сатирикона"
  • Иванов Вячеслав Иванович - Борозды и межи
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - В Париже успокоения еще нет
  • Гербель Николай Васильевич - Переписка Н. В. Гербеля с русскими литераторами
  • Успенский Глеб Иванович - Новые времена, новые заботы
  • Незнамов Петр Васильевич - Относительно Москвы
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 45 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа