Главная » Книги

Дефо Даниель - Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона, Страница 6

Дефо Даниель - Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

с большое влияние, но все же никто из остальных не желал оставаться, и я в том числе, так как вообще не понимал значения большого количества денег, ни того, что мне делать с самим собою, ни что делать с деньгами, будь они даже у меня. Я считал, что их у меня и так достаточно, и единственно, чего желал, - это, попавши в Европу, потратить их возможно скорее, купить себе одежду и снова пуститься в плавание, опять прежним же горемыкой.
   Как бы то ни было, краснобайством своим он убедил нас остаться в этой стране хоть на шесть месяцев, и если тогда мы решим уйти, то он подчинится. С этим мы, в конце концов, согласились, и он провел нас к юго-востоку на пятьдесят английских миль. Там оказалось много речонок, которые бежали, очевидно, с большой горной цепи на северо-востоке. По нашим вычислениям, это должно было быть начало того пути к великой пустыне, избегая которую, мы были вынуждены двинуться на север.
   Край этот был достаточно бесплоден, но по указаниям нашего нового проводника мы добывали себе достаточно пищи, ибо окрестные дикари в обмен на безделушки, о которых я уже столько раз упоминал, давали нам все, что имели. Здесь нашли мы к тому же маис, или индийскую пшеницу, которую негритянки выращивают так же просто, как мы сажаем в садах растения, и немедленно новый наш поставщик пищи приказал нашим неграм посадить маис, который тотчас же дал ростки, и, благодаря частой поливке, меньше чем через три месяца мы собрали урожай.
   Устроившись и разбивши становище, мы принялись за прежнюю работу - выуживали в речках золото, и наш англичанин так хорошо руководил разведками, что нам почти не пришлось трудиться даром.
   Однажды, поставив нас на работу, он спросил, не позволим ли мы ему отлучиться с четырьмя или пятью неграми на шесть или семь дней - попытать счастья и посмотреть, не найдет ли он чего в окрестностях. При этом он заверил нас, что все, что он ни найдет, пойдет в общий запас. Мы все изъявили свое согласие и дали ему мушкет, и, так как двое наших захотели пойти с ним, они захватили с собою шесть негров и двух буйволов, проделавших с нами весь путь. Взяли они с собою восьмидневный запас хлеба, но мяса не взяли, кроме только запаса сушеного на два дня.
   Они отправились на вершину горы и оттуда увидали (как потом уверяли нас) ту самую пустыню, которой мы справедливо испугались, когда находились по той ее стороне. Пустыня эта, по нашим расчетам, должна была быть не менее, как трехсот миль в ширину и более шестисот миль в длину, при чем неизвестно, где она кончалась.
   Подробности их путешествия слишком многочисленны для того, чтобы здесь их пересказывать. Они отсутствовали пятьдесят два дня и принесли с собою семнадцать с лишним (ведь точного веса у нас не было) фунтов золотого песку; имелись и кусочки золота, при чем много большие по размерам, нежели те, что мы находили до сих пор, и, кроме того, около пятнадцати тонн слоновой кости. Англичанин, частью уговорами, а частью насилием, заставил тамошних дикарей добыть ее и снести с гор, а других - отнести до самого нашего становища. Действительно, мы только дивились да гадали, что может это обозначать, когда увидали нашего англичанина, сопровождаемого двумястами негров, но он скоро рассеял наше удивление, заставивши их всех свалить свою поклажу в одну кучу у входа в становище.
   Сверх того, они принесли две львиные, и пять леопардовых шкур, все очень большие и превосходные. Англичанин попросил у нас извинения за долгую отлучку и за то, что не принес большей добычи, но сказал, что ему предстоит еще одно путешествие, которое, надеется он, даст лучшие результаты.
   Так, отдохнувши и вознаградивши дикарей, принесших ему клыки, кусочками серебра и железа, вырезанными в форме ромбов, и двумя, вырезанными в виде собачек, он отослал носильщиков вполне удовлетворенными.
   Когда он отправился во второе путешествие, с ним пожелало идти еще несколько наших, и они образовали отряд в десять человек белых и десять дикарей, с двумя буйволами для переноски съестных и боевых припасов. Пустились они в том же направлении, но не вполне по тому же пути, и были в отлучке всего тридцать два дня, за каковое время убили не менее, чем пятнадцать леопардов, львов и много других зверей и принесли нам двадцать четыре фунта и несколько унций золотого песку, и слоновых клыков только шесть, но зато очень больших.
   Наш друг англичанин показал нам теперь, с какой пользой провели мы время, так как за пять месяцев пребывания здесь мы набрали столько золотого песку, что, когда дошло до дележки, у нас оказалось по пять с четвертью фунтов на человека, не считая того, что было у нас прежде, и не считая шести или семи фунтов, которые мы давали нашему токарю, чтобы он делал из них безделушки. А теперь мы заговорили о том, чтобы двинуться к побережью и закончить, таким образом, наше путешествие, но на это наш проводник рассмеялся:
   - Ну, теперь вы пойти не можете, так как в будущем месяце начнутся дожди, и тогда нельзя будет двинуться.
   Это замечание, как должны были мы согласиться, было вполне разумно, и потому мы решили тем временем обеспечить себя съестными припасами так, чтобы во время дождей нам не приходилось бы слишком много выходить. Мы разошлись в разных направлениях, насколько каждый осмеливался забираться, для того, чтобы запастись пищей. Наши негры убили несколько оленей, которых мы, как могли, провялили на солнце, так как соли у нас теперь не было.
   К этому времени начались дождливые месяцы, и мы в продолжение двух месяцев едва могли высунуть нос из хижины. Но это было еще не все. Реки так вздулись от разливов, что мы еле могли отличить маленькие ручьи и речки от судоходных рек. Представлялась теперь полная возможность сплавить все водой, но оказалась очень большая куча, ибо, так как мы всегда чем-нибудь награждали дикарей за работу, то даже женщины при каждом удобном случае приносили нам клыки, и подчас даже случалось, что две женщины тащат один большой клык.
   Таким образом, наш запас возрос до двадцати двух тонн.
   Как только погода снова стала хорошей, наш англичанин заявил, что не будет убеждать нас оставаться дольше, так как нам, видимо, безразлично, добудем ли мы еще золота, или нет, что мы действительно первые, когда-либо в жизни встречавшиеся ему люди, которые сами говорят, что у них достаточно золота, и о которых достоверно можно сказать, что золото лежит у них под ногами, и они не нагибаются, чтобы подобрать его. Но раз дал он нам обещание, то не нарушит его и не будет убеждать нас оставаться долее. Все же он обязан предупредить нас, что именно теперь, после разлива, находят обычно особенно много золота. Если мы останемся здесь еще хоть на месяц, то увидим, как всю равнину покроют тысячи дикарей, и они будут вымывать золото из песка для европейских судов, которые придут к побережью; что так поступают потому, что разливы всегда вымывают из гор большое количество золота; и если мы воспользуемся тем преимуществом, что находимся здесь прежде прочих, то неизвестно, какие чудеса найдем.
   Речь англичанина была так убедительна и так доказательна, что по лицам всех видно было, что все согласны с ним. Поэтому мы сказали, что остаемся. Ибо, хотя правда, что все мы стремились на родину, все же очевидности столь выгодной будущности нельзя было противостоять. Он, видимо, сильно ошибся, считая, что мы не хотим увеличить наш запас золота. Мы решили до самого конца использовать имевшиеся у нас преимущества и оставаться здесь до тех пор, покуда будет здесь золото, хотя бы потребовался для этого еще год.
   Англичанин едва мог выразить свою радость по этому поводу. И, как только наступила хорошая погода, мы принялись под его руководством искать золото в реках. То, что мы нашли сперва, поощрило нас мало, но совершенно ясно было, что причина этому та, что вода еще спала не вся, и реки не вошли в свои обычные русла. Но через несколько дней мы были вознаграждены полностью. Мы нашли золото, и много больше, чем находили сначала, и большими кусками. Один из наших вымыл из песка кусок золота, величиною с маленький орех, по нашим предположениям, почти в полторы унции.
   Эта удача сделала нас чрезвычайно прилежными, и немного более чем в месяц, мы, все вместе, набрали около шестидесяти фунтов золота. Но затем, как говорил наш англичанин, появилось множество дикарей, - мужчины, женщины и дети, - и они обшаривали каждую речку, каждый ручей и даже сухую землю холмов в поисках золота, так что теперь мы ничего не могли поделать, особенно по сравнению с тем, что сделали раньше.
   Но наш искусный мастер нашел способ заставить других искать для нас золото, чтобы мы сами не трудились. Когда дикари стали появляться, у него уже было заготовлено изрядное количество безделушек: птиц, зверей и так далее. Англичанин служил ему переводчиком, и он поражал дикарей своим товаром. Таким образом, оборот у него получился изрядный, и вполне понятно, что продавал он свой товар за чудовищную цену. Он получал унцию, а подчас и две унции золота, за кусочек серебра ценой не более, как в грот [141]. Кажется невероятным, какое огромное количество золота добыл этим путем наш мастер.
   Словом, чтобы закончить рассказ об этом счастливом путешествии, следует сказать, что мы так увеличили за три добавочных месяца пребывания здесь наш запас золота, что когда начали делить, то роздали еще по четыре фунта каждому. И тогда мы двинулись к Золотому Берегу для того, чтобы найти какой-нибудь способ переправиться в Европу.
   В продолжение этой части нашего пути случалось много замечательных происшествий в связи с тем, насколько дружественно или враждебно принимали нас различные дикие племена, встречавшиеся нам. Мы освободили из плена одного негритянского царька, облагодетельствовавшего нашего нового проводника и теперь в благодарность получившего с нашей помощью обратно свое царство, которое, кстати, насчитывало, вряд ли больше, чем триста человек подданных. Он угощал нас и приказал своим подданным пойти вместе с нашим англичанином, забрать всю слоновую кость, которую мы были вынуждены бросить, и отнести ее к реке, название которой я забыл. На этой реке мы построили плоты и спустя одиннадцать дней доплыли до одного из голландских сеттлементов на Золотом Берегу, добравшись туда в добром здоровье и к великому нашему удовлетворению. Что до нашего груза слоновой кости, мы продали его голландской фактории и получили за это одежду и вообще все, что требовалось для себя и для тех наших негров, которых мы сочли возможным оставить при себе. И тут нужно заметить, что к окончанию нашего путешествия у нас осталось четыре фунта пороха. Негритянского царька мы отпустили на свободу, одели его из общего запаса и дали ему единолично полтора фунта золота, с которым он прекрасно умел обращаться. И здесь мы все расстались как нельзя более дружественно. Наш англичанин оставался некоторое время на голландской фактории и, как я слыхал, впоследствии умер там с горя, ибо он послал в Англию через Голландию тысячу фунтов стерлингов, чтобы иметь их в своем распоряжении, когда вернется к друзьям, а корабль, на котором были посланы деньги, был захвачен французами, и весь груз погиб.
   Остальные мои товарищи отправились в португальские фактории возле Гамбии, расположенной на широте четырнадцати градусов. Я же, с двумя неграми, которых оставил себе, отправился к Кэйп-Кост-Кэстлю [142], откуда переправился в Англию и прибыл туда в сентябре. Так окончилась первая моя растрата молодых сил. В дальнейшем растрачивал я их с еще меньшей пользой.
   В Англии не было у меня ни друзей, ни родных, ни знакомых, хотя и была она моей родиной. Следовательно, у меня не было никого, кому бы я мог довериться, или кто бы мог посоветовать мне, как сберечь или сохранить мои деньги. Я попал в дурное общество, доверил трактирщику в Розерхайзе [143] значительную часть моих денег и быстро стал спускать остальную, так что та большая сумма, которую набрал я со столькими трудностями и опасностями, утекла в течение немного больше чем двух лет. Теперь от одной мысли о том, как безрассудно была она растрачена, прихожу я в ярость, но об этом незачем рассказывать здесь. Остальное нужно закрыть румянцем стыда, так как спустил я эти деньги во всяких безумствах и кутежах. Об этой части моей жизни можно сказать, что началась она бунтом и кончилась развратом; печальный выход в свет и еще худшее возвращение.
   Примерно год спустя заметил я, что мои средства истощаются и что пора подумать о дальнейшей моей судьбе. К тому же и мои развратители, как я называю их, уже давали мне понять, что по мере того, как убывают мои деньги, уходит и их уважение ко мне, и что я ничего не могу ожидать от них, кроме того, что добывается при помощи денег, да и это ни мало не зависело от того, сколько я ради них тратил прежде.
   Это сильно поразило меня, и я почувствовал справедливое отвращение к их неблагодарности. Но и оно прошло. И я не испытывал тогда ни малейшего сожаления о том, что растратил такую огромную сумму денег, какую привез с собой в Англию.
   Тогда я поступил, и, верно, в недобрый час, на шедшее в Кадикс судно. В то время как проходили мы мимо испанского побережья, сильный юго-западный ветер принудил нас зайти в Гройн [144].
   Здесь я попал в общество мастаков по части дурных дел, и один из них, еще более ловкий, чем остальные, завязал со мною тесную дружбу, так что мы называли друг друга братьями и друг другу рассказывали все о себе. Звали его Гаррис [145]. Парень этот явился как-то утром ко мне и спросил, не съезжу ли я вместе с ним на берег, на что я согласился. Мы получили у капитана разрешение воспользоваться лодкой и отправились вместе. Когда мы оказались одни, Гаррис спросил, не хочу ли я пойти на одно приключение, которое вознаградит меня за все прошлые неудачи. Я отвечал утвердительно, ибо мне безразлично было, куда идти. Мне нечего было терять и некого покидать.
   Тогда он потребовал от меня, чтобы я поклялся все, что скажет он мне, хранить в тайне, и если я не соглашусь на то, что он предложит, то никогда не выдавать его. Я охотно связал себя этим обещанием, наговорив самые торжественные клятвы и божбы, какие только могли изобрести дьявол да мы оба.
   Тогда он сказал мне, что на том корабле, - он указал на одно стоявшее в гавани английское судно, - есть отважный парень, который в компании с некоторыми из экипажа решил завтра утром поднять мятеж и бежать, захватив судно. Если мы наберем достаточно сил среди экипажа нашего корабля, мы можем поступить так же. Предложение мне очень понравилось, а Гаррис набрал к нам еще восьмерых ребят и сказал нам, что мы должны быть готовы взбунтоваться, как только его друг примется за дело и овладеет кораблем. Таков был замысел Гарриса. Я же, ни мало не смущаясь, ни подлостью подобного поступка, ни трудностью осуществления замышленного плана, немедленно вступил в гнусный заговор. Но осуществить нашу часть замысла не удалось.
   Как было уговорено, в назначенный день сообщник Гарриса на другом корабле, по имени Вильмот, принялся за дело: захватил помощника капитана и других офицеров, завладел судном и подал нам сигнал. Нас на корабле было всего одиннадцать участвовавших в заговоре. Поэтому мы все покинули корабль, сели в лодки и отправились к тем, чтобы к ним присоединиться.
   Нас, покинувших таким образом корабль, на котором я находился, с величайшей радостью принял капитан Вильмот и его новая шайка. Были мы вполне готовы ко всяческого рода злодеяниям, будучи смелы, отчаянны (я говорю о себе), не испытывал я ни малейших угрызений совести в том, что предпринимал; и уже совсем не представлял я себе, каковы могут быть последствия всего этого. Итак, говорю я, таким образом, я вступил в состав того экипажа, - обстоятельство, которое, в конце концов, привело меня к сношениям с самыми знаменитыми пиратами того времени, часть которых закончила свой жизненный путь на виселице. Поэтому я думаю, что отчет о некоторых дальнейших моих приключениях может составить занимательный рассказ. Но я заранее осмеливаюсь сказать и даю в том честное слово пирата, что не сумею припомнить все, нет, даже и сколько-нибудь значительную часть из того огромного разнообразия, которое являет собою одна из самых омерзительных историй, когда-либо поведанных миру.
   Я же, бывший, как прежде уже говорил, прирожденным вором и уже давно, по склонности, пиратом, находился теперь в своей стихии и в жизни никогда ничего не предпринимал с большим удовлетворением.
   Что касается капитана Вильмота (так отныне предстоит нам называть его), завладевшего кораблем тем способом, который вам уже известен, то ему, вполне понятно, совершенно незачем было оставаться в порту, дожидаясь либо возможных попыток предпринять что-либо против него с берега, либо возможных перемен в настроении экипажа. Наоборот, с тем же отливом подняли мы якорь и вышли в море, направляясь к Канарским островам [146]. На корабле у нас было двадцать две пушки [147], но возможно было поставить тридцать; военного же снаряжения в количестве, полагающемся для купеческого судна, было достаточно теперь для нас, в особенности на тот случай, если нам придется завязать бой. Поэтому мы направились в Кадикс, то есть, точнее говоря, стали в заливе на якорь. Здесь капитан и парень, которого мы назвали капитаном Киддом [Капитан Виллиам Кидд. Дата рождения неизвестна (около 1645 г.). Выслужившийся из низов капитан английского военного флота, посланный в мае 1696 г. в карательную экспедицию против тихоокеанских пиратов и каперскую (см. примеч. 347) против французов. Корабль был снаряжен для него лордами Белламонтом (генерал-губернатор Новой Англии), Соммерсом (государственный канцлер), Орфордом (морской министр), Ромнеем (министр иностранных дел), герцогом Шрусбири (министр юстиции) и некоторыми другими. Корабль был передан на таких условиях: четверть добычи идет экипажу, а три четверти делятся так: одна пятая Кидду и его посреднику Ливингстону, четыре пятых - лордам. Если доля лордов не окупает их расходов по снаряжению, Кидд и Ливингстон доплачивают разницу из своей доли, если итог добычи превышает 100 000 ф. ст., корабль со снаряжением становится собственностью Кидда и Ливингстона.
   Это сугубо капиталистическое предприятие (экипаж не получал жалования) оказалось вскоре настолько малоприбыльным, что экипаж принудил Кидда, захватившего уже два французских корабля, стать пиратом. Несмотря на то, что в приказе конца 1698 года король Виллиам III объявил помилование всем пиратам, которые явятся с повинной, кроме капитанов Эйвери (см. примеч. 218) и Кидда, - Кидд рассчитывал как на то, что ему удастся доказать, что вышел он в море канером и пиратом стал поневоле, так и на то, что высокопоставленные арматоры (лица, снаряжающие корабль) выгородят его.
   В июле 1699 г. он добровольно предался в руки правосудия и вручил взятые им на первых захваченных кораблях французские бумаги. Благородные лорды отступились от своего доверенного лица; бумаги же на суде вообще не фигурировали. Да и самый суд разбирал не пиратские деяния Кидда (иначе выплыла бы история с арматорами), но приговорил Кидда к смертной казни за убийство, не преднамеренное и в запальчивости, судового офицера, еще в самом начале экспедиции. 23 мая 1701 г. казнен. Зарытый им на Гардинер-Айлэнд (под Нью-Йорком) клад и захваченные при аресте ценности расценивались в общей сложности около 14 000 ф. ст. Розыски клада капитана Кидда являются частой темой приключенческой беллетристики (самый знаменитый и хронологически первый рассказ - "Золотой жук" Э. По).] (он был пушкарем), еще несколько человек, которым можно было доверять, в том числе мой товарищ Гаррис, назначенный вторым помощником, и я, назначенный лейтенантом [Корабельные офицеры были следующие: капитан; лейтенант (заместитель, помощник) или штурман (лоцман); шкипер (заведующий такелажем) и каптенармус (заведующий боевыми припасами); подштурман, пушкарь, боцман и плотник; мичмана и старшие матросы. В одной каперской (см. прим. 347) экспедиции (1708 г.) призы делились так: капитан - 100 фунтов; лейтенант и т. д. - 80 ф.; подштурман и т. д. - 40 ф.; мичман и т. д. - 20 ф.; матрос - 10 ф. ст. у пиратов: капитан и штурман получали по две доли; помощник капитана, боцман и пушкари - по полторы; остальные офицеры - по доле с четвертью.], высадились на берег. Мы захотели захватить с собою на продажу несколько тюков английских товаров, но мой товарищ, великий знаток своего дела, предложил нам иной способ. Он уже прежде бывал в этом городе и сказал нам, что закупит пороху, ядер, ручного оружия [Ручное оружие - пистолеты, ружья и различного рода холодное оружие (сабли, пики, абордажные топоры и т. д.).] и вообще все, в чем мы нуждаемся, на слово, с тем, чтобы расплатиться имеющимися у нас английскими товарами, когда закупленное будет доставлено на борт. Несомненно, предложение было дельное, и он с капитаном отправились на берег и, поторговавшись, как нашли лучше, вернулись через два часа, привезя с собою только Бэт [Бэт - бочка емкостью в 126 галлонов (560, 796 литров).] вина да пять бочек брэнди [Брэнди - английская водка.]; мы все также вернулись на борт.
   На следующее утро явились торговать с нами две глубоко груженных barcos longos [148]с пятью испанцами на борту. Наш капитан продал им за гроши английские товары, а они сдали нам шестнадцать баррелей [149] пороху, двенадцать малых бочонков пороху для ручного оружия, шестьдесят мушкетов [150], двенадцать фузей [151] для офицеров, семнадцать тонн пушечных ядер, пятнадцать баррелей мушкетных пуль, несколько сабель и двадцать пар хороших пистолетов [152]. Кроме того, они доставили тринадцать бэтов вина (ведь мы все теперь превратились в важных бар и стали презирать корабельное пиво [153]), также шестнадцать пэнчонов [154] брэнди да двенадцать баррелей изюма и двадцать ящиков лимонов. За все это мы платили английскими товарами, и вдобавок сверх всего перечисленного капитан получил еще шестьсот осьмериков наличными. Испанцы хотели приехать еще раз, но мы больше не могли оставаться.
   Оттуда мы направились к Канарским островам, а оттуда далее, к Вест-Индии [155], где совершили несколько набегов на испанцев, добывая себе съестные припасы грабежом. Захватили мы также несколько призов, но ценная добыча не попадалась в продолжение того срока, что я оставался с ними, что в тот раз было недолго. На побережье Картагены [156] захватили мы испанский шлюп, и мой друг подал мне мысль попросить у капитана Вильмота, чтобы он пересадил нас на этот шлюп, выделивши нам соответствующую долю оружия и боевых припасов, и пустил бы нас поискать своего счастья, так как шлюп более подходил для нашего дела, чем большой корабль, и лучше ходил под парусами. На это капитан согласился, и мы назначили себе место свидания Тобаго [157], заключивши условие, что все, захваченное одним кораблем, должно делиться между командами обоих. Условие это мы свято соблюдали и соединили суда, приблизительно, пятнадцать месяцев спустя на острове Тобаго, как сказано выше.
   Мы около двух лет крейсировали в тех морях, нападая главным образом на испанцев. Впрочем, мы не пренебрегали и захватом английских судов, или голландских, или французских, если они попадались нам на пути, и, в частности, капитан Вильмот напал на судно из Новой Англии [158], шедшее из Мадеры [159] на Ямайку [160], и на другое, шедшее из Нью-Йорка на Барбадос [161] со съестными припасами; последний приз был нам большим подспорьем. Но с английскими судами мы старались связываться возможно меньше по тем причинам, что, во-первых, если эти суда могли оказывать какое-нибудь сопротивление, то дрались до последних сил; и, во-вторых, потому, что на английских судах - обнаруживали мы - добычи оказывалось всегда меньше, в то время как у испанцев обычно бывали деньги, - а этой добычей мы лучше всего умели распоряжаться. Капитан Вильмот, естественно, бывал особенно жесток, когда захватывал английский корабль для того, чтобы в Англии узнали о нем как можно позднее и не так скоро приказали бы военным кораблям отправиться в погоню за ним. Но эти дела я предпочитаю укрыть в молчании.
   За эти два года мы значительно увеличили наше состояние, так как на одном корабле захватили шестьдесят тысяч осьмериков, а на другом сто тысяч. Разбогатевши, мы решили стать также и могущественными, ибо захватили построенную в Виргинии [162] бригантину [163], превосходный корабль и прекрасный ходок, способный нести двенадцать пушек, а также большой испанский корабль стройки, похожей на фрегатную, который плавал также чудесно и который мы впоследствии, при помощи хороших плотников, снарядили так, что он мог нести двадцать восемь пушек. А теперь нам требовались еще люди, и поэтому мы направились к Кампешскому [164] заливу, не сомневаясь, что сможем там навербовать столько народу, сколько потребуется. Так и оказалось.
   Здесь мы продали шлюп, на котором я находился. Так как капитан Вильмот оставил за собою свой корабль, я принял в качестве капитана испанский фрегат, а старшим лейтенантом взял моего товарища Гарриса, смелого, предприимчивого парня, каких мало на свете. На бригантину мы поставили кулеврину [165]; итак, у нас было теперь три крепких судна, с хорошим экипажем и припасами на двенадцать месяцев, так как мы захватили два или три шлюпа из Новой Англии и Нью-Йорка, шедших на Ямайку и Барбадос, груженых мукою, горохом и бочонками с говядиной и свининой. Дополнительные запасы говядины сделали мы себе на берегу острова Кубы [166], где били скота, сколько угодно, хотя соли у нас было мало для того, чтобы заготовить мясо впрок.
   Со всех захваченных нами кораблей мы отбирали порох, ядра и пули, ручное огнестрельное оружие и тесаки, а что до людей, то мы всегда забирали, в первую очередь, лекаря и плотника, как людей, которые могут пригодиться нам во многих случаях. И они не всегда шли к нам неохотно, хотя ради собственной безопасности, на всякий случай, могли легко утверждать, что их захватили силой; забавный пример этого я привожу в дальнейших моих приключениях.
   Был у нас один веселый парень, квакер [167], по имени Виллиам Уолтерз, которого мы сняли со шлюпа, шедшего из Пенсильвании [168] на Барбадос. Был он лекарем, и называли его доктором; он не служил лекарем на шлюпе, но отправился на Барбадос, чтобы там "получить койку" [169], как выражаются моряки. Как бы то ни было, на борту находилась вся его лекарская поклажа, и мы принудили его перейти к нам и захватить с собою все свои причиндалы. Был он, право, парень преуморительный, человек с отличнейшей здравой рассудительностью и, кроме того, превосходный лекарь. Но, что самое ценное, был он всегда жизнерадостен, весел в разговорах и к тому же смел, надежен, отважен, не хуже любого из нас.
   Виллиам, как мне показалось, не имел ничего против того, чтобы двинуться с нами, но решился произвести это так, чтобы переход имел вид насильственного захвата его, и потому он явился ко мне.
   - Друг, - говорит он, - ты говоришь [170], что я должен перейти к тебе, и не в моих силах сопротивляться, если бы я захотел того. Но я прошу, чтобы ты заставил хозяина шлюпа, на котором я нахожусь, собственноручно удостоверить, что я взят силой и против моего желания.
   И сказал он это с таким довольным выражением на лице, что не понять смысла сказанного никак нельзя было.
   - Ну, что же, - говорю я, - против вашей воли это или нет, но я заставлю его и всех его подчиненных выдать вам такое удостоверение, не то захвачу их с собой и продержу в плену, покуда они его не выдадут.
   Итак, я самолично написал удостоверение, в котором было сказано, что захвачен он в плен пиратским судном при помощи грубой силы, что вначале забрали его поклажу и инструменты, а потом связали ему руки за спиной и силой толкнули его в лодку к пиратам. Это было засвидетельствовано хозяином шлюпа и всеми его подчиненными.
   Сообразно с этим я набросился на Виллиама с проклятиями и приказал моим людям связать ему руки за спиной; связанного мы взяли его к себе в лодку и увезли. Когда мы попали на судно, я подозвал Виллиама к себе:
   - Ну-с, друг, - говорю я, - я, правда, увел вас силой, но не думаю, чтоб сделал я это так уж против вашей воли, как это кажется прочим. Полагаю, - говорю я, - что вы можете быть полезным для нас, мы же с вами будем обращаться очень хорошо.
   Я развязал ему руки и тут же приказал возвратить ему все его вещи; а наш капитан поднес ему чарочку.
   - Ты по-дружески обошелся со мною, - говорит Виллиам, - и прямо скажу тебе, по доброй ли я воле явился сюда. Я постараюсь быть тебе полезным, чем только смогу, но знаешь сам, когда ты будешь сражаться, - не мое дело вмешиваться.
   - Нет, нет, - говорит капитан, - зато вы можете вмешаться, когда мы будем делить деньги.
   - Это полезно для пополнения лекарских запасов, - сказал Виллиам и улыбнулся, - но я все же буду умерен.
   Словом, Виллиам был очень приятный товарищ. Но у него было то преимущество, что, если бы нас захватили, то всех бы наверняка повесили, а он, несомненно, избежал бы наказания, - и это он твердо знал. Но, короче говоря, был он парень бойкий и мог бы стать лучшим капитаном, чем кто-либо из нас. Мне придется часто упоминать о нем в продолжение всего этого рассказа.
   Долгое наше крейсирование в этих водах стало теперь известным настолько, что не в одной только Англии, но и во Франции и в Испании всенародно оглашали наши похождения. Всюду рассказывали много басен о том, как мы хладнокровно убиваем людей, связываем их спиной к спине и бросаем в море.
   Половина этих россказней, впрочем, была неправдой, хоть делали мы больше, чем уместно здесь пересказывать.
   Следствием этого, во всяком случае, явилось то, что несколько английских военных судов было послано в Вест-Индию с приказом крейсировать в Мексиканском[171] и Флоридском [172] заливах и вокруг Багамских островов [173] с целью, если возможно, напасть на нас. Мы были не так уже неосторожны, чтобы этого не ожидать после того, как столько времени провели в здешних краях. Но первое достоверное сообщение об этом получили мы в Гондурасе [174]; там шедшее с Ямайки судно передало нам, что два английских военных корабля в поисках нас движутся прямо сюда с Ямайки. В это время мы как раз были заперты в заливе и, если бы англичане пошли прямо на нас, мы не смогли бы даже и пошевельнуться, чтобы улизнуть. Но случилось так, что кто-то осведомил их, будто мы находимся в Кампешском заливе, и они отправились прямо туда. Благодаря этому мы не только освободились от них, но и оказались на таком расстоянии с наветренной стороны от них, что они не смогли бы сделать попытку напасть на нас, даже если бы знали, где мы находимся.
   Мы воспользовались этим преимуществом и направились на Картагену. Оттуда с великими трудностями, мы, держась некоторого расстояния от берега, прошли к острову святого Мартына [175], добрались до голландского берега Кюрасо [176] и оттуда направились к острову Тобаго, который, как сказано прежде, служил нам местом свиданий. Остров этот был пустынным, необитаемым и часто являлся для нас убежищем. Здесь умер капитан бригантины, и командование его принял капитан Гаррис, в то время мой лейтенант.
   Мы пришли к решению уйти к бразильскому [177] побережью, оттуда к мысу Доброй Надежды и, таким образом, добраться до Ост-Индии. Но Гаррис, который, как я уже сказал, теперь был капитаном бригантины, заявил, что судно его слишком мало для столь длинного пути. Но, если капитан Вильмот разрешит, он отважится еще на один набег и последует за нами на первом же захваченном им корабле. Мы условились с ним встретиться на Мадагаскаре. Это было сделано на основании моих рекомендаций этого места и в виду имеющихся там запасов съестного.
   Как и было уговорено, Гаррис ушел от нас, и в недобрый час. Он не захватил судна, на котором мог бы последовать за нами, а был захвачен, как я слыхал впоследствии, английским кораблем, закован в кандалы и умер от горя и досады прежде еще, чем добрался до Англии. Лейтенант же его, как я слыхал, был казнен в Англии за пиратство. Таков был конец человека, который первый приучил меня к этому несчастному ремеслу.
   Мы отошли от Тобаго три дня спустя, направляя курс к бразильскому побережью, но не провели на море и одних суток, как нас разлучила ужасная буря, продолжавшаяся три дня почти без перерыва или передышки. При этом случилось, к несчастью, что капитан Вильмот находился у меня на корабле, к великому своему неудовольствию, ибо его корабль мы не только потеряли из виду, но вообще больше не встречали, покуда не добрались до Мадагаскара, где он оказался выброшенным на берег. Лишившись в этой буре нашего формарса [178], мы были вынуждены возвратиться на остров Тобаго, там укрыться и исправить повреждения, чуть не приведшие нас к гибели.
   Только успели мы высадиться и приняться за поиски подходящего для починки формарса дерева, как увидали, что к берегу идет английский тридцатишестипушечный военный корабль. Это явилось для нас величайшей неожиданностью, так как мы были почти беспомощны. Но, к великой удаче, наше судно стояло так тесно и плотно за высокими скалами, что военный корабль не заметил его и продолжал свой путь. Приметивши, куда он идет, мы ночью, бросивши работу, решили выйти в море, держа путь в обратном направлении. Это была, как мы обнаружили, удачная мысль, так как больше мы его не видали. Была у нас на корабле старая бизань, и она временно служила нам вместо формаса. Итак, мы пошли на остров Тринидад [179] и, хотя там на берегу находились испанцы, мы перевезли в лодке на берег несколько человек и те срубили превосходную пихту [180] для формарса. Там же добыли мы немного скота и увеличили наш запас продовольствия. Созвавши всеобщий военный совет, мы решили на время покинуть эти моря и отправиться к бразильскому побережью.
   Сперва мы пытались только раздобыть пресной воды, но услыхали, что в заливе Всех святых [181] в полной готовности стоит направляющаяся в Лиссабон португальская флотилия и ждет только попутного ветра. Это заставило нас залечь возле, чтобы высмотреть, как флотилия отправится, - с конвоем или без него, - и в зависимости от этого либо напасть на нее, либо постараться ее избегнуть.
   Вечером с юго-запада через запад подул свежий ветер. Так как он оказался для португальской флотилии попутным, а погода была тихая и хорошая, мы вскоре услыхали сигнал подымать якоря. Зайдя на остров Си [182], мы взяли на гитовы [183] главный парус [184] и форзейль [185], спустили марсели [186] на эзельгофт [187], взявши их также на гитовы, для того, чтобы могли стоять возможно более потаенно в ожидании выхода флотилии. Как и следовало ожидать, на следующее утро мы увидели выход всех судов, но при этом не испытали никакого удовольствия, ибо флотилия состояла из двадцати шести вымпелов; в большинстве суда были сильные и большого водоизмещения, равно как купеческие, так и военные корабли. Видя, что тут ввязываться нечего, мы притаились, где стояли, покуда флотилия не скрылась из виду, а затем уже отправились в путь сами, в полной надежде встретить другую добычу.
   В скором времени мы заметили какой-то парус и немедленно пустились за ним. Но то оказался превосходный ходок и, выйдя в море, положился он, мы ясно увидали, на свои ноги, то бишь на свои паруса. Во всяком случае, и у нас судно было неплохое, и мы стали, хотя и медленно, его нагонять; будь у нас день впереди, мы наверняка захватили бы корабль. Но вскоре стемнело, и мы знали, что в таком случае потеряем корабль из виду.
   Наш веселый квакер, приметивши, что мы все еще плетемся за судном в темноте, не зная даже, куда оно держит курс, очень сердито подошел ко мне.
   - Друг Сингльтон, - говорит он, - знаешь ли ты, чем мы занимаемся?
   Я в ответ:
   - Да, мы преследуем тот корабль. Разве не так?
   - А с чего ты это взял? - говорит он, все еще очень сухо.
   - Да, это сущая правда, - говорю я ему, - мы не можем быть уверены в этом.
   - Да, друг, - говорит он, - мы можем быть уверены в том, что бежим от него, а не преследуем. Боюсь, - добавляет он, - что ты заделался квакером и решился не применять насилия, или же, что ты трус и бежишь от врага.
   - Что вы хотите сказать? - говорю я (кажется, я и обложил его). - Чего вы насмехаетесь? Вечно вы пристаете с издевками!
   - Нет, - говорит он. - Ведь ясно, что корабль направился прямо на восток в открытое море для того, чтобы сбить нас; можешь быть уверен, что дела ведут его вовсе не туда. Что ему делать в этой широте на африканском побережье? Это ведь, примерно, Конго или Ангола. Но как только стемнеет, и мы потеряем корабль из виду, он повернет и снова пойдет на запад к бразильскому побережью и к заливу, куда, как ты сам знаешь, он направлялся сначала. Значит, и выходит, что мы убегаем от него. Я сильно надеюсь, друг, - говорит эта сухопарая, склабящаяся тварь, - что ты станешь квакером, ибо вижу, что ты не за то, чтобы сражаться.
   - Очень хорошо, Виллиам, - сказал я, - в таком случае из меня выйдет превосходный пират.
   Как бы то ни было, а Виллиам оказался прав, и я немедленно понял, что он хочет сказать. Капитан Вильмот, лежавший тяжело больным у себя в каюте, услыхал наш разговор и понял Виллиама так же хорошо, как и я, и крикнул мне, что Виллиам прав, что самое лучшее для нас это переменить курс и направиться к заливу; там у нас десять против одного за то, что утром мы перехватим корабль.
   Мы сделали полный оборот, переменили галс [188], поставили паруса на брам-стеньге [189] и пошли к заливу Всех святых. Там рано поутру мы стали на якорь, за пределами пушечного выстрела. Мы закрепили паруса каболками [190] так, чтобы возможно было распустить полотнища, не взбираясь наверх для развязывания узлов, опустили главную и передние реи и приняли вид, что давно уже здесь стоим.
   Два часа спустя мы увидали, что наша добыча идет к заливу, поставивши все паруса. Она, ничего не подозревая, шла прямо к нам в пасть; а мы держались тихо, до тех пор, пока судно не подошло почти на пушечный выстрел. И тут, - так как передние части нашего такелажа лежали горизонтально, - мы сперва бросились к реям, а затем развернули марселя, при чем скрепляющие их каболки отпали сами. В несколько минут паруса были поставлены; в то же время мы отвязали якорный канат и напали на корабль прежде еще, чем он успел ускользнуть от нас, переменивши галс. Корабль был захвачен врасплох настолько, что почти не сопротивлялся и сдался после первого же бортового залпа [191].
   Мы стали соображать, что нам делать с кораблем. Виллиам подошел ко мне.
   - Послушай-ка, друг, - говорит он, - ты выкинул сейчас ловкую штуку! Захватил корабль ближнего твоего у самой его двери, не спрашивая даже у него разрешения. А скажи, не думаешь ли ты, что в порту должно быть несколько военных кораблей? Ты достаточно уже их взбудоражил. Они еще до наступления ночи погонятся за тобою по пятам, чтобы спросить, зачем ты так поступил, - можешь не сомневаться в этом.
   - Право, Виллиам, - ответил я, - насколько мне известно, это так. Что же нам, в таком случае, делать.
   Он в ответ:
   - У тебя две возможности на выбор, либо войти в порт и взять все остальные корабли, либо убраться прочь до того, как они выйдут и возьмут тебя. Ведь вот они, я вижу, уже ставят марс на том большом корабле, чтобы немедленно выйти в море. Вскоре они явятся побеседовать с тобой. Что скажешь ты им, когда они спросят, почему ты без разрешения захватил их корабль?
   Как Виллиам сказал, так оно и оказалось. В подзорные трубки мы увидели, что в порту все торопятся, - собирают экипаж и убирают такелаж на шлюпках в большом военном корабле. Совершенно ясно было, что вскоре они явятся к нам. Но нам нечего было раздумывать. Мы обнаружили, что захваченный нами корабль не гружен ничем важным для нас, кроме небольшого количества какао [192], сахара и двадцати баррелей муки. Остальной же груз состоял из шкур. Поэтому мы, забравши все, что считали пригодным для себя, и в том числе все боевые припасы, ядра и ручное оружие, - покинули корабль. Мы захватили с собою также канат, три находившихся на корабле якоря, которые годились нам, и часть парусов. Последних оставили мы достаточно для того, чтобы корабль мог добраться в порт. Это было все.
   После этого мы направились на юг, к бразильскому побережью и подошли к реке Жанейро [193]. Но, так как два дня дул сильный ветер с юго-востока и с юго-юго-востока, мы вынуждены были стать на якорь у маленького острова и дожидаться попутного ветра. За это же время португальцы, очевидно, успели передать на материк губернатору, что близ побережья стоят пираты. Так оказалось, что, завидевши порт, мы обнаружили, что как раз за чертою мелководья стоят на якоре два военных корабля. Один из них со всей возможной спешкой ставил паруса и отвязывал якорный канат для того, чтобы побеседовать с нами. Другой так далеко еще не зашел, но собирается последовать его примеру. Меньше, чем через час, они уже шли за нами, поднявши все свои паруса.
   Не наступи ночь, слова Виллиама оказались бы пророческими: корабли наверняка задали бы нам вопрос, что мы здесь делаем, ибо обнаружили мы, что передний корабль уже нагонял нас, особенно на одном определенном галсе, тогда как мы уходили от него в наветренную сторону. Но, потерявши корабли из виду в темноте, мы решили переменить курс и направиться прямо в море, не сомневаясь в том, что за ночь нам удастся от них отделаться.
   Догадался ли о наших намерениях португальский командир, или нет, - не знаю. Но утром, когда рассвело, оказалось, что мы от него не отделались: он преследует нас, находясь всего в лиге за нашей кормой. Но, к великому нашему счастью, виднелся лишь один корабль из двух. Но зато это был корабль большой, несший на себе сорок шесть пушек и отменно ходкий. Это видно из того, что он нагнал нас, ибо и наш корабль был, как я уже говорил, очень ходок.
   Разглядевши все это, я понял, что иного исхода, кроме боя, нет. Зная, что нечего ждать пощады от этих мерзавцев-португальцев, народа, к которому я испытывал природное отвращение, я сообщил капитану Вильмоту, как обстоят дела. Капитан, хотя и был болен, заковылял по каюте и потребовал, чтобы его вынесли на палубу (он был очень слаб). Он захотел лично посмотреть, как обстоят дела.
   - Что же, - говорит он, - будем сражаться!
   Экипаж наш был и раньше бодр, но вид возбужденного капитана, пролежавшего десять или одиннадцать дней больным в калентуре [194], придал ему двойное мужество, и все принялись убирать судно и готовиться к бою. Квакер Виллиам подошел ко мне, как-то странно улыбаясь.
   - Друг, - говорит он, - зачем тот корабль гонится за нами?
   - Зачем? - говорю, - чтобы сражаться с нами. Будьте уверены!
   - Так, - говорит он. - А как ты думаешь, нагонит он нас?
   - Да, - сказал я, - сами видите, что нагонит.
   - Почему же в таком случае, друг, - говорит этот сухопарный бездельник, - почему ж ты все бежишь от него, раз он все равно нас настигнет? Разве нам легче будет оттого, что он настигнет нас не здесь, а дальше?
   - Все едино, - говорю я, - но что вы-то сделали бы?
   - Сделал бы! - говорит он. - Пускай бедняга не трудится больше, чем нужно. Подождем его и послушаем, что он хочет нам сказать.
   - Он заговорит с нами порохом и ядрами, - сказал я.
   - Ну, что ж, - говорит он, - раз это его родной язык, нужно отвечать ему тем же языком, не правда ли? Не то как он сможет понять нас?
   - Превосходно, Виллиам, - говорю я, - мы вас понимаем.
   И капитан, несмотря на то, что был болен, крикнул мне:
   - Виллиам опять прав, - сказал он. - Все одно, что здесь, что лигой дальше.
   И дал приказ:
   - Держать грот [195] круто к ветру [196]! Мы для него убавим паруса.
   Мы убавили паруса. Ожидая португальца с подветренной стороны, - а сами шли в то время на штирборте [197], - мы перетащили восемнадцать пушек на бакборт [198] и решили дать бортовой залп, чтобы взгреть неприятеля. Прошло еще полчаса, покуда он с нами поравнялся. Все это время мы шли к ветру [199], чтобы отрезать ветер от неприятеля. Он оказался, поэтому вынужденным зайти к нам с подветренной стороны, как мы того хотели. Как только он оказался у нас под кормою, мы подошли вкось и приняли огонь пяти или шести его пушек. К этому времени, можете быть уверены, все наши люди были на своих местах; мы поставили руль прямо к ветру, отпустили подветренные брасы [200] грота и положили его на стеньгу.
   Таким образом, наш корабль стал на траверсе [201] португальских клюзов [202].
   Тогда мы немедленно дали бортовой залп, продернули его с носа до кормы и убили множество людей.
   Португальцы, как мы видели, были в крайнем смятении. Не зная нашего замысла и воспользовавшись открытым путем, они вогнали свой бушприт [203] в переднюю часть наших главных вантов [204], и, так как им не легко оказалось освободиться от нас, мы остались скрепленными таким образом. Враг мог направить на нас не более, как пять или шесть пушек, да еще ручное оружие, тогда как мы выпускали в него

Другие авторы
  • Зарин Ефим Федорович
  • Челищев Петр Иванович
  • Каменев Гавриил Петрович
  • Воронцов-Вельяминов Николай Николаевич
  • Рылеев Кондратий Федорович
  • Немирович-Данченко Василий Иванович: Биобиблиографическая справка
  • Титов Владимир Павлович
  • Ширинский-Шихматов Сергей Александрович
  • Аргентов Андрей Иванович
  • Чехова Е. М.
  • Другие произведения
  • Чехов Антон Павлович - Μ. Π. Никитин. Чехов как изобразитель больной души
  • Вельтман Александр Фомич - Аттила и Русь Iv и V века
  • Волконский Михаил Николаевич - Две жизни
  • Дефо Даниель - Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона
  • Крылов Иван Андреевич - Письма
  • Сенкевич Генрик - Фонарщик на маяке
  • Кервуд Джеймс Оливер - Там, где начинается река
  • Еврипид - Гекуба
  • Страхов Николай Николаевич - Вещество по учению материалистов
  • Левидов Михаил Юльевич - О произведениях Маяковского
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 169 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа