Главная » Книги

Дефо Даниель - Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона, Страница 8

Дефо Даниель - Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

оль которых имеются хорошие якорные стоянки, глубиною от десяти до семнадцати фазомов. Туда мы и направились.
   Как бы то ни было, впоследствии нам пришлось переменить стоянку. В настоящее время у нас не было никакого дела, кроме как сойти на берег, познакомиться с туземцами, набрать свежей воды и съестных припасов, чтобы затем снова выйти в море. Тамошние жители были весьма сговорчивы и имели скот. Но, в виду того, что жили они на окраине острова, скот водился не в большом количестве. Тем не менее, мы решили избрать этот пункт местом для наших встреч, а сейчас выйти в море и поискать добычи. Происходило это в самом конце апреля.
   Так и вышли мы в море и пустились к северу, к аравийскому побережью [252]. То был далекий переход, но так как от мая до сентября ветры обычно дуют с юга и юго-юго-востока, то погода нам благоприятствовала, и, приблизительно, в двадцать дней добрались мы до острова Сокотра [253], расположенного к югу от аравийского побережья и к юго-юго-востоку от устья залива Моча, или Красного моря.
   Здесь мы набрали воды и двинулись далее к берегам Аравии. Не прокрейсировали мы здесь и трех дней или около того, как я заметил парус и погнался за ним. Но, нагнавши корабль, мы обнаружили, что никогда не случалось ищущим добычи пиратам гоняться за более жалким призом: на корабле не было никого, кроме бедных полунагих турок, ехавших на паломничество в Мекку [254], к могиле их пророка Магомета [255]. А на везшей их джонке [256] не было ничего, заслуживающего внимания, кроме небольшого количества риса и кофе - и это было все, чем питались несчастные создания. Так мы отпустили их, ибо, право, не знали, что с ними поделать.
   В тот же вечер погнались мы за другой джонкой, с двумя мачтами и несколько лучшей на вид, нежели первая. Захвативши ее, мы обнаружили, что идет она по тому же назначению, что и первая, но едут на ней люди позажиточнее. Здесь было что пограбить: кое-какие турецкие товары, брильянтовые серьги пяти или шести женщин, несколько прекрасных персидских ковров, на которых они валялись, да маленькая толика денег. Потом мы отпустили и этот корабль.
   Мы провели здесь еще одиннадцать дней, но не видали ничего, кроме редких рыбачьих лодок. Но на двенадцатый день крейсирования завидели мы корабль. Сперва я даже подумал, что корабль этот английский, но оказалось, что это какое-то европейское судно, зафрахтованное для путешествия из Гоа, на Малабарском побережье, в Красное море, и очень богатое. Мы погнались за ним, захватили без боя, хотя на корабле и было несколько, но не много пушек. Оказалось, что экипаж его состоит из португальских моряков, плавающих под начальством пяти турецких купцов, которые наняли их на Малабарском побережье у каких-то португальских купцов. Корабль был нагружен перцем, селитрой, кое-какими пряностями [257]; остаток же груза состоял главным образом из миткаля [258] и шелковых тканей [259]; некоторые из них были очень дорогие.
   Мы захватили корабль и увели к Сокотре, но, право, не знали, что делать с ним по тем же причинам, что прежде были изложены, ибо все находившиеся на корабле товары для нас имели малую цену или не имели вовсе цены. Через несколько дней нам удалось дать понять одному из турецких купцов, что, если он согласен заплатить нам выкуп, то мы возьмем некоторое количество денег и отпустим купцов.
   Он сказал мне, что, если мы отвезем одного их них за деньгами, они согласны на это. Тогда мы оценили груз в тридцать тысяч дукатов [260]. После этого соглашения мы отвезли на шлюпке одного купца в Дофар [261], находящийся на Аравийском полуострове, где богатый купец выложил за них свои деньги и приехал обратно на нашем же шлюпе. Получивши деньги, мы добросовестно выполнили наше обещание и отпустили задержанных.
   Через несколько дней мы захватили арабскую джонку, шедшую от Персидского залива к Моче, с большим грузом жемчуга. Мы выгрузили из нее весь жемчуг, - он, кажется, принадлежал каким-то купцам в Моче, - и отпустили, так как больше на джонке не было ничего, заслуживающего нашего внимания.
   Мы продолжали крейсировать в тех местах, пока не заметили, что наши съестные запасы убывают, и тогда капитан Вильмот, наш адмирал, сказал, что пора подумать о возвращении на стоянку. То же говорили и все остальные, так как все были немного утомлены почти трехмесячным скитанием взад и вперед, давшим совсем слабые результаты, в особенности, по сравнению с тем, чего мы ожидали. Но мне не по сердцу было расставаться так, без всяких прибылей, с Красным морем, и я стал убеждать наших помедлить еще немного, на что они, после моих убеждений, согласились. Но три дня спустя, к великому нашему несчастью, мы поняли, что встревожили все побережье до самого Персидского залива тем, что высадили турецких купцов в Дофаре; теперь этим путем не решится тронуться ни один корабль, и, следовательно, ожидать здесь чего-либо было безнадежно.
   Новости эти меня сильно поразили, и больше я не мог противостоять требованиям экипажа возвратиться на Мадагаскар. Как бы то ни было, раз ветер все еще дул с юго-востока, мы были вынуждены повернуть к африканским берегам и мысу Гвардафуй [262], так как у берега ветры более переменчивы, нежели в открытом море.
   Здесь наткнулись мы на добычу, которой не ожидали и которая вознаградила нас за все наше ожидание. В самый тот час, когда приставали к берегу, заметили мы идущее вдоль побережья к югу судно. Оно шло из Бенгалии, из страны Великого Могола, но штурманом [263] был голландец, если не ошибаюсь, по фамилии Фандергэст, и много моряков-европейцев, из которых трое англичан. Корабль был не в состоянии сопротивляться нам. Остальной его экипаж состоял из индусов, подданных Могола, из малабарцев и тому подобное. Было там пять индусских купцов и несколько армян [264]. Кажется, торговали они в Моче пряностями, шелками, алмазами, жемчугом, миткалем и так далее, то есть, добром, которое производит их родина, и теперь на корабле мало что оставалось, кроме денег - все осмерики, а это, кстати сказать, и было то, что требовалось нам. И все три моряка-англичанина перешли к нам, то же хотел сделать и штурман-голландец, но оба купца-армянина стали умолять нас не брать его, так как, помимо него, никто больше из экипажа не умел управлять судном. Так, по их просьбе, мы вынуждены были отказать штурману, но зато взяли обещание с купцов не делать ему ничего дурного за то, что он хотел перейти к нам.
   Этот корабль принес нам около двухсот тысяч осьмериков. Говорили они, между прочим, что на этот корабль собирался сесть какой-то еврей из Гоа, который должен был иметь при себе собственных двести тысяч осьмериков. Он ехал с целью отдать их на хранение. Но его счастье выросло из его несчастья: он заболел в Моче и не мог сесть на корабль.
   К тому времени, когда мы брали этот корабль, в моем распоряжении, сверх моего судна, был только шлюп, так как в корабле капитана Вильмота обнаружилась течь, и он ушел на стоянку еще до нас и прибыл туда в середине декабря. Но порт, куда он прибыл, не понравился капитану, и он отправился дальше, оставивши на берегу большой крест с укрепленной на нем свинцовой дощечкой, где написал приказ направиться к нему, к большим бухтам у Мангахелли [265]. Там он нашел превосходную гавань. Но здесь мы узнали новость, надолго задержавшую нас, в результате чего капитан обиделся, но мы заткнули ему рот причитавшейся ему и его экипажу долей из двухсот тысяч осьмериков. Но вот история, помешавшая нам явиться к нему. Между Мангахелли и другим пунктом, называющимся мысом святого Себастьяна [266], как-то ночью прибыло к берегу какое-то европейское судно. То ли из-за ветра, то ли из-за отсутствия лоцмана корабль сел на мель, и снять его не удалось.
   В это время мы стояли в бухте (или гавани), где, как я сказал, была наша условленная стоянка, но мы еще не успели сойти на берег и не видали, таким образом, приказа, оставленного адмиралом.
   Нашему другу Виллиаму, о котором я долгое время ничего не говорил, однажды сильно захотелось сойти на берег, и он пристал ко мне, чтобы я дал ему с собой небольшой отряд, с которым можно было бы без опасности осмотреть окрестность. Я был против этого по многим причинам и, между прочим, сказал ему, что он мало знает здешних туземцев, что они народ вероломный, и я не хочу, чтобы он уходил.
   Но неотвязчивость Виллиама заставила меня уступить ему, так как я всегда очень полагался на его рассудительность. Коротко говоря, я дал ему разрешение идти, но с условием не отходить далеко от берега, на тот случай, что, если их что-нибудь вынудит отступить к морю, мы смогли бы заметить их и перевезти на лодках.
   Виллиам ушел рано поутру. В своем распоряжении он имел тридцать превосходно вооруженных и отменно крепких парней. Шли они весь день, а к вечеру подали нам сигнал, что все обстоит благополучно; для этого они разложили большой костер на верхушке заранее назначенного холма.
   На следующий день они спустились с холма по другую его сторону, держась морского берега, как обещали, и увидели перед собой очаровательную долину. Посреди нее текла река, которая несколько ниже, казалось, увеличивалась настолько, что могла поднять небольшие суда. Они немедленно двинулись к этой реке, и тут их поразил звук выстрела; судя по всему, выстрел этот был дан неподалеку. Они долго ждали, но ничего больше не услыхали. Тогда они пошли вдоль берега реки. То был прекрасный пресный поток, который скоро расширился. Они продолжали идти, покуда он внезапно не разлился в нечто в роде заливчика или гавани, милях в пяти от моря. Но самым поразительным было то, что, подойдя на более близкое расстояние, они ясно увидали в устье заливчика или гавани корабельный врак.
   В то время была высшая точка прилива, так что врак не очень возвышался над водой, но по мере того, как они приближались, он становился все заметнее. Вскоре прилив схлынул, и врак остался лежать на сухом песке и оказался корпусом внушительного корабля, большего, нежели можно было ожидать для этих мест.
   Через некоторое время Виллиам, взявши подзорную трубку, чтобы повнимательнее разглядеть врак, был поражен свистом пролетевшей мимо него мушкетной пули, тотчас же вслед за этим он услыхал выстрел и увидел на том берегу дымок. На это наши немедленно выстрелили их трех мушкетов, чтобы узнать, если возможно, в чем дело. На звуки выстрелов на берег из-за деревьев выбежало множество людей, и наши легко могли увидеть, что это были европейцы, хотя и неизвестно какой нации. Как бы то ни было, наши, окликнувши их возможно громче, и кое-как раздобывши длинную жердь, поставили ее торчком и повесили на нее белую рубаху в качестве флага мира. Люди на другом берегу разглядели его в подзорные трубки, и вскоре после того наши увидели, как от того берега, - как им показалось, но в действительности из другого заливчика, - отчалила лодка. Она быстро направилась к нашим, так же показывая белый флаг в качестве знака мира.
   Нелегко описать удивление и радость обеих сторон при встрече в столь отдаленном краю не только белых, но и англичан. Но можно себе представить, что произошло, когда они стали узнавать друг друга и когда обнаружили, что они не только земляки, но и товарищи, так как это было то самое судно, которым командовал наш адмирал Вильмот, и которое мы потеряли в бурю у Тобаго, после того, как условились повстречаться на Мадагаскаре!
   Как оказалось, прослышали они о нас, еще добравшись до южной оконечности острова, и тут же отправились в Бенгальский залив, где повстречали капитана Эйвери. Они соединились с ним и захватили много добычи, в том числе корабль с дочерью Великого Могола и неисчислимыми сокровищами - деньгами и драгоценностями. Оттуда направились они к Коромандельскому побережью, а затем к Малабарскому в Персидском заливе, где также захватили несколько призов и затем поплыли к южной оконечности Мадагаскара. Но ветры, упорно дувшие с юго-востока через восток, позволили им подойти к острову лишь с севера. Потом яростная буря с северо-запада отогнала их от капитана Эйвери и принудила укрыться в устье залива, где они и лишились корабля. Они рассказали нам также, что слышали, что и капитан Эйвери лишился корабля неподалеку отсюда.
   Осведомивши таким образом друг друга о своих приключениях, - преисполненные радости, бедняги заторопились вернуться, чтобы поделиться радостью со своими товарищами. Несколько их людей остались с нашими, а остальные отправились обратно. Виллиаму так хотелось повидать всех остальных, что с двумя спутниками, он отправился вместе с теми на тот берег, в маленькое становище, в котором они жили. В общей сложности их было, приблизительно, сто шестьдесят человек. Им удалось перенести на берег свои пушки, кое-какие боевые припасы, но большая часть пороха отсырела. Как бы то ни было, они соорудили ладные подмостки и на них поставили двенадцать пушек, что являлось достаточной защитой с моря. А на самом конце подмостков устроили корабельный спуск и маленькую верфь, где все усердно работали, строя небольшой корабль, - смею так назвать его, - чтобы в нем отправиться в море. Но эту работу они бросили, как только узнали о нашем прибытии.
   Наши вошли к ним в хижины и были поражены количеством увиденного там добра: золота, серебра и драгоценностей. Но все это, по их словам, было пустяками по сравнению с тем, что имеется у капитана Эйвери, где бы он ни находился.
   Пять дней дожидались мы наших, не получая от них никаких известий. Я считал уже их погибшими, но после пятидневного ожидания с удивлением увидел идущую к нам на веслах от берега корабельную лодку. Я не знал, какое дать о ней распоряжение, и почувствовал себя значительно облегченным, когда наши сказали мне, что с лодки окликают нас и машут нам шапками.
   Несколько времени спустя лодка подошла к нам ближе, и я увидал, что в ней стоит наш друг Виллиам и подает нам знаки. Наконец, они взошли на борт. Но одновременно я заметил, что из наших тридцати, отправившихся с ним, налицо было только пятнадцать человек; я спросил, что сталось с остальными.
   - О, - говорит Виллиам, - они в полном здравии.
   Я тут же с нетерпением стал расспрашивать, в чем дело, и он рассказал нам всю историю, которая, понятно, всех нас удивила. На следующий день мы снялись с якоря и направились на юг, чтобы соединиться с кораблем капитана Вильмота в Мангахелли, где мы и нашли его, немного, как я сказал, обиженного нашим запозданием. Но впоследствии мы успокоили его рассказом о приключении Виллиама.
   А так как оказалось, что становище наших товарищей было близко от Мангахелли, наш адмирал, я, друг Виллиам и несколько человек экипажа решили сесть на шлюп и съездить проведать их и переправить их со всем добром, имуществом и поклажей на наши суда. Так мы и поступили. Мы повидали при этом лично их становище, укрепления, сооруженную ими батарею пушек, все сокровища и людей, - все так, как о том рассказывал Виллиам. Затем, после некоторого привала, мы посадили всех на шлюп и увезли с собою.
   Это произошло за некоторое время до того, как мы узнали, что случилось с капитаном Эйвери. Месяц спустя, по указаниям лишившихся корабля, мы послали наш шлюп обойти берег и, если удастся, отыскать, где он находится. После недельных поисков наши нашли его и узнали, что он так же, лишился корабля и находится в скверном положении, похожем во всех отношениях на то, какое испытали наши.
   Шлюп вернулся только дней через десять, привезя капитана Эйвери со всею силою, какой когда-либо на моей памяти располагал он. Теперь, когда мы соединились все, общий итог был таков: было у нас два корабля и шлюп, на которых находилось триста двадцать человек, что было недостаточно для этих судов, так как для одного только большого португальского военного корабля требовалось экипажа около четырехсот человек. Что же до наших пропавших, а теперь найденных товарищей, общее их количество равнялось ста восьмидесяти человекам или около того. А у капитана Эйвери было приблизительно триста человек, из коих было десять человек плотников, главным образом, снятых с призов, так что, коротко говоря, вся сила, которой располагал капитан Эйвери на Мадагаскаре в 1699 году [267] или около того, сводилась к нашим трем кораблям, так как своего корабля он, как вам известно, лишился. А людей в общей сложности никогда не бывало больше чем тысяча двести человек.
   Приблизительно месяц спустя после того, как все наши экипажи соединились, мы согласились, - так как Эйвери был без корабля, - разместиться всем нашим на португальском военном корабле и шлюпе и отдать капитану Эйвери и его экипажу в полное их распоряжение испанский регат со всей оснасткой и со всем оборудованием, пушками и боевыми припасами. И так как были они безмерно богаты, то заплатили нам за это сорок осьмериков.
   Затем мы стали обсуждать, что нам теперь предпринять. Капитан Эйвери, нужно отдать ему справедливость, предложил нам построить здесь городок [268], устроиться на берегу, возвести сильные укрепления и фортификационные постройки. Богатств у нас было достаточно, при чем мы могли бы увеличить их, стоит нам только захотеть, и мы, поселившись здесь, могли бы с успехом бросить вызов всему миру. Но мне удалось убедить капитана, что это место не безопасное для нас, если мы будем продолжать промышлять набегами, ибо тогда все нации Европы и, уже, во всяком случае, этой части света постараются истребить нас без остатка; если же мы решимся жить здесь в уединении и устроиться, как честные люди, бросивши пиратские дела, тогда, понятно, мы сможем устроиться и поселиться, где вздумается. Но в таком случае, сказал я ему, самое лучшее будет столковаться с туземцами и приобрести у них кусок земли где-нибудь в глубине острова, на судоходной реке, по которой смогут ходить для развлечения лодки, но никак не корабли, могущие угрожать нам; устроившись, завести скот - коров и коз, которыми кишит эта страна, - и тогда зажить здесь не хуже любого мирного обывателя. Я признал, что считаю это лучшим исходом для тех, кто хочет бросить пиратство и успокоиться, но одновременно с этим не желает возвращаться на родину и лезть в петлю, то есть рисковать этим.
   Капитан Эйвери, хотя открыто и не заявлял, к чему он лично больше склоняется, пожалуй, все же был против моего предложения селиться в глубине страны. Более того, ясно было, что он поддерживает мнение капитана Вильмота, что нужно устроиться на берегу и в то же время не прекращать набегов. Так они и порешили. Но, как я узнал впоследствии, приблизительно пятьдесят человек из их людей отправились в глубь страны и там обосновались. Не знаю только, там ли они еще теперь и сколько их осталось в живых. Но думается мне, что они еще там, и число их увеличилось значительно, ибо, как говорят, среди них есть несколько женщин, хотя и немного. Дело в том, что они впоследствии пленили направлявшееся в Мочу голландское судно и захватили на нем пять женщин и трех или четырех девочек-голландок. Три из них вышли замуж за некоторых из наших и отправились с ними жить на их новой плантации. Но об этом я говорю только понаслышке.
   Итак, по мере того, как мы проводили здесь время, наши, - заметил я, - все сильнее расходились в мнениях. Одни были за то, чтобы идти одним путем, другие - другим путем, и под конец я стал бояться, что они разделятся [269] , и может оказаться, что нам не удастся набрать людей в количестве, достаточном для того, чтобы управлять большим кораблем. Поэтому я, заставши капитана Вильмота наедине, принялся говорить с ним об этом, но вскоре обнаружил, что он сам склонен оставаться на Мадагаскаре и, так как на его личную долю приходилось большое количество добра, то втайне подумывает о том, каким бы путем лучше пробраться на родину.
   Я принялся доказывать невозможность этого и указал на опасность, которой он может подвергнуться: он попадет на Красном море в руки воров и убийц, которые ни в каком случае не дадут такому, как у него, богатству ускользнуть из их рук, а не то попадет он в руки англичан, голландцев или французов, которые наверняка повесят его, как пирата. Я рассказывал ему о путешествии, которое совершил с этого самого места к африканскому материку, и о том, сколько пришлось пройти пешком.
   Коротко говоря, ничто не могло разубедить его в намерении отправиться на шлюпе в Красное море, высадиться там, посуху пройти в Великий Каир [270], расположенный не далее, чем в восьмидесяти милях, а оттуда, по его словам, из Александрии [271] можно уплыть в любую часть света, куда только будет угодно.
   Я указал на опасность, да, в сущности, на невозможность, пройти через Мочу и Джидду [272], не подвергаясь ответному нападению, если пробиваться силой, или не подвергаясь грабежу, если идти мирно. Все это я излагал так усердно и так убедительно, что под конец, хотя сам он и не пожелал меня слушать, ни один из его людей не согласился пойти с ним. Они сказали ему, что пойдут под его предводительством куда угодно, но этот путь означает - вести и его самого и их на верную смерть, без всякой возможности избежать ее или как-нибудь повлиять на исход дела. Капитан в связи с этим, очевидно, обиделся на меня и сказал даже несколько крепких слов. Но я возразил ему на все только тем, что советы даю ему ради его же собственной пользы, что если он этого не понимает, то вина в том его, не моя, что я не запрещаю ему уходить и не пытаюсь отговаривать, кого бы то ни было, идти с ним, хотя путь ведет на верную погибель.
   Как бы то ни было, горячую голову не скоро остудишь. Капитан так распалился, что покинул наше общество, с большей частью экипажа перешел к капитану Эйвери и порвал с нами, забравши всю нашу казну, что, кстати, было не очень честно с его стороны, так как мы уговаривались делить все барыши независимо от того, велики ли они или малы, здесь ли участники их или отсутствуют.
   Наши немного поворчали на это, но я успокоил их, как только мог, и сказал им, что нам легко добыть столько же, - стоит нам всего лишь усердно взяться за дело. Капитан же Вильмот сам положил добрый почин, ибо, после того, как он начал, теперь никто не будет делить с ним добычу. Этим случаем я воспользовался для того, чтобы склонить их к моим дальнейшим планам - обшарить восточные моря и попытаться самим разбогатеть не хуже господина Эйвери, который действительно нахватал огромные богатства, хотя и вдвое меньше того, что рассказывали об этом в Европе.
   Нашим так понравилось мое бодрое, решительное настроение, что они заверили меня, что все до единого пойдут со мной, куда ни поведу я их, - хоть вокруг всего света. Что же до капитана Вильмота, они с ним дела иметь не желают. Это дошло до его сведения и привело его в такую ярость, что он грозился перерезать мне глотку, если только я сойду на берег.
   Я узнал об этом частным путем, но совсем не обратил внимания на это. Правда, теперь я остерегался разгуливать так, чтобы он мог застичь врасплох, и всегда ходил в сопровождении многих товарищей. Как бы то ни было, под конец капитан Вильмот повстречался со мною; мы очень серьезно обсудили дело, и я преподнес ему шлюп, чтобы он уехал, куда ему вздумается, а если это его не устраивает, я предложил взять себе шлюп и отдать ему большой корабль. Но он отказался и от того и от другого и только попросил меня оставить ему шестерых плотников, которые были у меня лишние, чтобы они помогли его людям достроить шлюп, который начали сооружать еще до нашего появления наши, лишившиеся корабля. На это я охотно согласился и уступил ему еще кое-кого, кто был ему нужен. И они в короткий срок построили крепкую бригантину, способную нести четырнадцать пушек и двести человек.
   Какие приняли они меры и как впоследствии действовал капитан Эйвери - история слишком длинная для того, чтобы ее передавать здесь. К тому же и не мое это дело, так как собственная моя история еще не окончена.
   Здесь провели мы за многочисленными, этими несложными ссорами почти пять месяцев, и лишь в конце марта я поднял паруса и вышел на большом корабле, несшем сорок четыре пушки и четыреста человек, и со шлюпом с восьмьюдесятью людьми. Так как восточные муссоны были еще слишком сильны, мы направились не к Малабарскому побережью и оттуда к Персидскому заливу, как сперва было задумано, но взяли ближе к африканскому побережью, где ветры были переменчивы, и шли, покуда не пересекли экватора и не увидели мыса Басса [273] на широте четырех градусов и десяти минут. Так как муссоны стали переходить на северо-восток и северо-северо-восток, мы вышли бакштагом [274] к Мальдивам [275], знаменитой цепи островов, хорошо известной всем морякам, побывавшим в этой части света. Оставивши эти острова несколько к югу, мы завидели мыс Коморин [276], самую нижнюю оконечность Малабарского побережья, и обогнули остров Цейлон [277]. Здесь мы остановились на время, дожидаясь добычи. И здесь встретили три больших английских ост-индских корабля, которые шли из Бенгалии или форта святого Георга домой, в Англию, или, вернее, покуда не началась торговля, в Бомбей [278] или Сурат [279].
   Мы задрейфовали [280], выкинули английский кормовой флаг и гюйс [281] и направились на них, точно собираясь напасть. Они долго не могли сообразить, что делать, хоть и видели наши флаги и, как думается мне, сперва приняли нас за французов. Но, когда они оказались поближе к нам, мы немедленно выкинули на вершине грот-мачты черный флаг с перекрещенными кинжалами [282], показывая этим, чего от нас можно ожидать.
   Что из этого последовало, мы увидели скоро: сперва выкинули они свои кормовые флаги и, выстроившись в ряд, двинулись на нас, точно собирались сражаться. Ветер дул с берега и был достаточно силен, чтобы они могли взять нас на абордаж. Но затем они разглядели, какой мы располагаем силой, что мы грабители не обычного порядка, а потому повернули прочь, убегая от нас под всеми парусами. Подойди они к нам, мы бы приветствовали их по-неожиданному, но раз они повернули, то и у нас не было желания преследовать их. Мы предоставили им идти своей дорогой по тем же причинам, которые я изложил раньше.
   Но, хотя этих мы не тронули, мы вовсе не собирались так же задешево отпускать и других. Уже на следующее утро завидели мы какой-то корабль, огибающий мыс Коморин и идущий, как нам казалось, тем же курсом, что и мы. Сперва не знали мы, что с ним делать, так как берег находился у него на бакборте, и, попытайся мы погнаться за ним, он ушел бы от нас в какой-нибудь порт или залив и спасся бы от нас. Поэтому, чтобы избежать этого, мы послали наш шлюп с приказом стать между кораблем и берегом. Заметивши этот маневр, корабль немедленно повернул, чтобы пойти вдоль берега, а когда шлюп направился прямо на него, он взял курс уже на самый берег, поставивши все паруса.
   Однако шлюп перехватил их, и бой завязался. Нашим врагом, как оказалось, был десятипушечный корабль португальской постройки, но принадлежавший голландским купцам и с голландским экипажем. Шел он из персидского залива в Батавии [283] для того, чтобы забрать там груз пряностей и других товаров. Наш шлюп захватил его и обыскал, прежде чем мы подошли. На корабле были кое-какие европейские товары, изрядная сумма денег и малая толика жемчуга. Таким образом, получалось, что не мы ходили в залив за жемчугом, а сам жемчуг шел к нам из залива, и мы пользовались им. Корабль этот был богатый, и одни только товары стоили немало, не считая уже денег и жемчуга.
   Тут состоялось у нас длинное совещание насчет того, как поступить с экипажем, ибо отдать ему корабль и пустить продолжать путь в Яву [284] обозначает всполошить тамошние голландские фактории, - самый мощные во всей Индии, и отрезать себе путь туда. Мы же решили по пути забраться и в эту часть мира, не минуя, однако, и великого Бенгальского залива, где надеялись захватить много добычи. Поэтому не следовало нам портить себе путь еще до прибытия туда, ибо там могли понять, что можем мы пройти либо через Малаккский пролив [285], либо же через Зунд [286], - а оба эти пути очень легко можно было преградить нам.
   Покуда совещались мы об этом в кают-компании, о том же спорил экипаж у мачты. И вышло, что большинство было за то, чтобы засолить несчастных голландцев вместе с сельдями: словом, экипаж был за то, чтобы побросать их всех в море. Квакер Виллиам, бедняга, был очень озабочен этим решением и пришел прямо ко мне, чтобы поговорить по этому поводу.
   - Послушай-ка, - сказал Виллиам - что ты хочешь сделать с голландцами, находящимися у тебя на корабле? Ты, надеюсь, не собираешься отпустить их?
   - А разве, - ответил я, - Виллиам, вы советуете мне отпустить их?
   - Нет, - сказал Виллиам, - не могу сказать, чтобы умно тебе было отпускать их, то есть отпускать их на прежний путь, в Батавию, ибо тебе невыгодно, чтобы голландцы в Батавии знали, что ты в этих морях.
   - Так что же? - сказал я ему. - Я не вижу другого исхода, как только побросать их за борт. Вы знаете, Виллиам, что голландцы плавают, как рыбы. И все наши здесь держатся того же мнения, что и я.
   Говоря так, я мысленно уже решил не поступать так, но хотел услышать, что скажет Виллиам. Он серьезно отвечал:
   - Если бы даже все на корабле были того же мнения, я не поверил бы, что ты сам стоишь за это, ибо неоднократно был свидетелем того, как ты восставал против жестокостей.
   - Хорошо, Виллиам, - сказал я, - это правда. Но что же, в таком случае, поделать с ними?
   - Как? - сказал Виллиам, - неужели нельзя сделать ничего иного, как только убить их? Я убежден, что ты говоришь не серьезно.
   - Ну, понятно, Виллиам, - сказал я, - не серьезно. Но они не должны попасть ни на Яву, ни на Цейлон, - это бесспорно.
   - Но, - сказал Виллиам, - они не причинили тебе никакого вреда, ты забрал у них огромное богатство. За что же посмеешь ты обижать их?
   - Ну, Виллиам, - сказал я, - об этом толковать нечего. Посметь-то посмею я всегда, если о том идет речь. Смею я, раз они могут причинить мне вред, - а это необходимейшая часть закона самосохранения. Но главное в том, что я не знаю, как поступить с ними, чтобы они не болтали.
   Покуда мы с Виллиамом совещались, несчастные голландцы были открыто приговорены к смерти, можно сказать, всем корабельным экипажем. И наши отнеслись столь горячо к этому делу, что устроили доподлинную бучу, а когда узнали, что Виллиам против их решения, то некоторые даже побожились, что голландцы должны умереть, а если Виллиам воспротивится, то и его утопят вместе с ними.
   Но я, раз решивши бороться против их жестокого суда, нашел, что теперь время вмешаться в дело: не то охота пролить кровь станет слишком уж сильна. Поэтому я позвал голландцев и заговорил с ними. В первую очередь я спросил, согласны ли они присоединиться к нам. Двое тут же пошли на это, но остальные четырнадцать отказались.
   - В таком случае, - сказал я, - куда же хотите вы отправиться?
   Они попросили свезти их на Цейлон. Я отвечал им, что не могу позволить им отправиться в какую-нибудь голландскую факторию, и совершенно открыто изложил им причины этого; оспаривать справедливость их они не могли. Я сообщил им также о жестоком кровавом решении экипажа и о том, что решил, если удастся, спасти их. Поэтому я обещал или высадить их на берегу у английской фактории в Бенгальском заливе, или пересадить на какой-нибудь встречный английский корабль. Но все это я могу сделать только после того, как пройду проливы Малаккский или Зундский, а никак не раньше; и тут я сказал им, что на обратном пути я согласен подвергнуться нападению голландских сил из Батавии, но не желаю, чтобы слухи о моем прибытии опередили меня и чтобы все купеческие корабли ускользнули из моих рук.
   Далее стал перед нами вопрос о том, что делать с их кораблем. Здесь долго размышлять не приходилось, ибо было лишь два пути: либо сжечь его, либо же выбросить на берег. Мы выбрали последний. Итак, мы поставили его фокзейл, прикрепивши тали [287] к крамбалам [288], а руль принайтовили [289] к штирборту, чтобы соответствовал переднему парусу, и таким образом пустили корабль по морю без единой души на нем. И двух часов не прошло, как наскочил он на наших глазах прямо на берег, чуть пониже мыса Коморина. А мы отправились кругом Цейлона к Коромандельскому побережью.
   Здесь мы пустились вдоль берега так близко, что видели корабли на рейдах в форту святого Давида [290], в форту святого Георга и в других факториях по этому побережью, равно как и по побережью Голконды [291] . Проходили мы под английским флагом мимо голландских факторий и под голландским флагом мимо английских. На этом побережье добычи у нас было мало: только что два маленьких корабля из Голконды, шедшие через залив с тюками миткаля, муслинах [292], шелковых тканей и пятнадцатью тюками фуляра [293]. Шли они - не знаю от кого - в Ачин [294] и другие порты на Малаккском побережье. Мы не допытывались - куда именно, но отпустили корабли, так как на них не было никого, кроме индусов.
   В глубине залива повстречали мы большую джонку из придворных джонок Могола, и было на ней очень много народу, - пассажиров, как решили мы. Кажется, направлялись они к реке Гугли [295] или к Гангу [296] и шли из Суматры [297]. Такое судно было, действительно, неплохой добычей. Мы добыли на нем столько золота, - не считая другого добра, с которым мы и не связывались, - как перец, например, - что могли этим, в сущности, закончить все наши похождения. Даже почти весь экипаж заявил, что мы достаточно богаты и можем возвращаться в Мадагаскар. Но у меня все еще имелись другие замыслы, и я принялся уговаривать наших и заставил друга Виллиама уговаривать их; и мы пробудили в них еще такие золотые надежды, что скоро добились их согласия идти дальше.
   Следующим моим замыслом было - оставить опасные проливы: Малаккский, Сингапурский [298] и Зундский, где нам нечего было ожидать большой добычи, разве только какую найдем на европейских кораблях, с которыми зато пришлось бы сражаться. И хотя драться мы умели, и храбрости у нас хватало вплоть до отчаяния, все же мы были богаты и решили стать еще богаче, и стали придерживаться такого правила: если богатства, которых мы добиваемся, могут наверняка быть добыты без сражения, то у нас нет причин подвергать себя необходимости сражаться за то, что можно добыть без усилий.
   Поэтому мы покинули Бенгальский залив и, дойдя до побережья Суматры, вошли в небольшой порт, где имелся городок, населенный одними только малайцами [299]. Здесь мы набрали пресной воды и изрядное количество хорошей свинины, прекрасно засоленной, несмотря на климат той местности, расположенной в самом сердце палящей зоны, а именно: на трех градусах пятнадцати минутах северной широты. Мы погрузили на оба наши корабля сорок живых свиней, чтобы иметь запас свежего мяса; корму у нас для них было достаточно, и состоял он из местных растений: Гуам [300], картофеля и какого-то грубого риса, который не годился ни на что, кроме как для свиней. Убивали мы по кабану в день, и мясо их было превосходно. Погрузили мы также чудовищное количество уток, петухов и кур того же вида, что наши английские; их набрали мы для того, чтобы разнообразить стол. Если память мне не изменила, мы взяли их не менее чем две тысячи, так что сперва они были для нас сущим бедствием, но мы скоро уменьшили количество их при помощи варки, жарения, парения и так далее. В съестном мы, во всяком случае, не нуждались все время, покуда была у нас птица.
   Теперь мог я осуществить давнишний свой замысел, а именно - забраться в самую середину голландских Пряных островов [301] и посмотреть, какие беды удастся там натворить. Так и вышли мы в море двенадцатого августа, семнадцатого пересекли экватор и повернули прямо на юг, оставляя на востоке Зундский пролив и остров Яву. Мы шли так, покуда не добрались до широты в одиннадцать градусов двадцать минут, где поворотили на восток и северо-востоко-восток под свежим ветром с юго-западо-запада, покуда не дошли к Молуккским, или Пряным, островам.
   Моря эти мы пересекли с меньшими трудностями, нежели в других местах, так как ветры южнее Явы были более переменными и погода стояла хорошая, хотя время от времени налетали шквалы и недолгие бури. Но, попавши в область самих Пряных островов, мы захватили муссон, или торговый ветер, который соответствующим образом и использовали.
   Бесконечное количество островов в тех морях странным образом затрудняло нам путь, и только с великими трудностями пробирались мы среди них. Тогда мы направились к северному краю Филиппин [302], где была у нас возможность захватить добычу, а именно: либо мы повстречаем испанские суда из Акапулько [303], на побережье Новой Испании [304], либо не преминем повстречаться с китайскими судами или джонками. А те обычно, если китайские суда идут из Китая, везут большое количество ценных товаров, равно как и денег. Если же они идут назад, то гружены мускатным орехом [305] и гвоздикой [306] с Банды [307] и Тернатэ [308] или же с других островов.
   Предположения наши оказались правильными, и мы прямо двинулись широким проходом, который называют здесь проливом, - хотя в нем пятнадцать миль ширины, - к острову, который они называют Даммер [309], а оттуда на северо-северо-восток, к Банде. Среди островов мы повстречали голландскую джонку или корабль, направлявшуюся на Амбойну [310]. Мы захватили голландца без всякого труда, и мне стоило хлопот помешать нашим перебить весь экипаж его, после того как наши услыхали слова голландцев, что они с Амбойны. Причины, как мне кажется, ясны всякому.
   Мы перегрузили оттуда, приблизительно, шестнадцать тонн мускатных орехов, кое-какие съестные припасы и их ручное оружие, - пушек у них не было, - и отпустили корабль. Оттуда мы двинулись прямо к острову или островам Банда, где, были убеждены, сможем добыть еще мускатных орехов, если только захотим. Что до меня, я охотно добыл бы еще мускатных орехов даже и за плату, но нашим была противна мысль платить, за что бы то ни было. Так мы добыли еще, приблизительно, двенадцать тонн в несколько приемов, большую часть их с берега, и только немного с небольшой туземной лодки, шедшей в Джилоло [311]. Мы торговали бы открыто, но голландцы, которые самочинно завладели этими островами, запретили туземцам иметь дела с нами или вообще с какими бы то ни было чужестранцами, и так их застращали, что туземцы не смели преступить запрет. Так как в силу этого мы не могли надеяться получить здесь что-либо, если бы и оставались дольше, то и порешили отправиться в Тернатэ и попытаться нагрузиться там гвоздикой.
   Поэтому мы повернули на север, но так как запутались среди бесчисленных островов и не имели лоцмана, который знал бы проходы и течения между ними, то были вынуждены оставить эту дорогу, и решили вернуться к Банде и поискать чего-нибудь подходящего среди соседних с ней островов.
   Первое случившееся здесь с нами приключение могло бы оказаться для нас роковым. Шлюп, шедший впереди, подал нам сигнал, что увидел парус, а затем - другой и третий, из чего мы заключили, что он увидел три паруса. Тогда мы прибавили парусов, чтобы нагнать шлюп, но внезапно попали между камней. Случилось это так внезапно и резко, что все сильно перепугались [312]. Дело в том, что только что воды еще было достаточно, в самую пору, а тут руль ударился о вершину камня, от чего произошел страшный толчок, отщепивший большой кусок руля, так что последний пришел в негодность, и корабль перестал слушаться его, или, по крайней мере, слушался недостаточно для того, чтобы можно было положиться на это. И мы были рады, что удалось поднять все паруса, кроме фокзейла и грота, и на них уйти на восток в поисках какого-нибудь залива или гавани, где можно будет положить корабль на берег и починить руль. Кроме того, оказалось, что несколько поврежден и сам корабль, в нем возле ахтерштевня [313] образовалась течь, небольшая, но очень глубоко под водой.
   Благодаря этой неудаче мы лишились возможной, какова бы она ни была, добычи с трех парусов. Впоследствии мы узнали, что то были маленькие голландские суда, шедшие из Батавии к Банде и Амбойне для закупки пряностей; на кораблях, несомненно, было не мало денег.
   Вы сможете смело поверить, что после несчастья, о котором я говорил, мы, как только это удалось нам, стали на якорь; стоянка была на островке, неподалеку от Банды. На островке этом не было факторий, но голландцы ездили туда для закупки мускатного ореха. Мы простояли там тринадцать дней, но так как там не оказалось подходящего места для нашего судна, то мы послали шлюп искать его среди островов. Тем временем набрали мы превосходной воды, кое-какие съестные припасы, коренья и плоды и изрядное количество мускатного ореха и мускатного цвета, которые приобрели у туземцев, и так, что их хозяева, голландцы, ничего не знали.
   Наконец, наш шлюп возвратился. Ему удалось найти остров, где была очень хорошая гавань, и мы туда отправились и стали на якорь. Немедленно мы сняли все паруса, перевезли их на остров и разбили из них семь или восемь палаток. Затем мы расснастили мачты и срезали их, вытащили все пушки, съестные припасы и прочий груз, сложивши все на берегу в палатках. Из пушек устроили мы две небольших батареи на случай, если бы нас застигли врасплох, и установили сторожевой пост на холме. Управившись со всем этим, мы положили судно на твердый песок, в верхнем конце гавани, и с обоих концов подтянули к берегу. При отливе лежало оно почти на суше, и нам удалось починить корабельное дно и заделать течь, произошедшую от того, что погнулась железная обшивка руля, когда корабль налетел на камни.
   Управившись с этим, мы заодно принялись чистить всю подводную часть [314]. Так как корабль очень долго был в море, то подводная часть оказалась сильно засорена. Шлюп также подвергся починке и чистке и был готов раньше судна. Восемь или десять дней ходил он между островами, но никакой добычи не нашел. Это место стало нам надоедать, ибо единственным развлечением здесь было - слушать самые свирепые раскаты грома, о каких когда-либо кто-либо слышал.
   Мы надеялись повстречать какую-нибудь добычу в роде китайского судна, какие, как слышали мы, ходили обычно на Тернатэ за гвоздикой и на Бандские острова за мускатным орехом. Мы охотно бы нагрузили наш галлеон, или большой корабль, этими видами пряностей и сочли бы свое предприятие удачным. Но мы не нашли ничего заслуживающего внимания, если только не считать голландцев; но те, - представить себе не могу, отчего, - либо относились к нам подозрительно, либо же прослышали о нас; во всяком случае, они не вылезали из своих портов.
   Я решил было сойти на берег, на острове Дюма [315], весьма знаменитом своим превосходным мускатным орехом. Но вдруг Виллиам, всегда стремившийся обойтись без сражения, отговорил меня от этого и представил такие доводы, что оспаривать их было невозможно, в частности же - сильную жару как времени года, так и места, ибо находились мы как раз тогда в полу-градусе южной широты. Но в то время как обсуждали мы этот вопрос, дело было разрешено следующим обстоятельством: дул сильный ветер с юго-запада через запад, и корабль наш шел хорошо, несмотря на мощное морское течение с северо-востока, которое, как мы впоследствии узнали, являло поворот Великого океана на востоке от Новой Гвинеи [316]. Как бы то ни было, как я сказал, шли мы хорошо и подвигались вперед быстро, когда внезапно из висевшей над нашими головами темной тучи вспыхнула молния или, вернее, взорвалась. Была она так ужасна и так долго полыхала среди нас, что не я один, но и весь экипаж решил, что корабль наш горит. Жар, накаливший воздух, был так силен, что у некоторых из нас вскочили на коже волдыри; возможно, что не сразу, непосредственно от жары, но от ядовитых или зловредных частиц, попавших на воспаленные места. Но это еще не все. От сотрясения воздуха, вызванного разрывом облаков, весь наш корабль задрожал, точно от полного бортового залпа. Движение корабля остановилось сразу, паруса отлетели назад, и корабль стал, поистине можно сказать, пораженный молнией. Так как взрыв в облаках произошел близко от нас, всего несколько мгновений спустя последовал ужаснейший раскат грома. Я твердо убежден, что взрыв ста тысяч баррелей пороха не показался бы таким громким нашему слуху. Больше того, несколько наших вообще оглохло от него.
   Но я не могу передать, да и никто не мог представить себе весь ужас тех мгновений. Все пришли в такое смятение, что ни у одного человека их экипажа не хватило присутствия духа выполнить прямой долг моряка, кроме как у друга Виллиама. И если бы он не побежал проворно и со спокойствием, которого, я уверен, у меня не хватило бы, не опустил бы передних парусов, не поставил бы брасов передней реи и спустил бы марселя, - у нас наверняка сорвало бы все мачты, и сам корабль перевернулся бы.
   При этом переходе держали мы курс на северо-восток. Пройдя с попутным ветром пролив, или канал, между островом Джилоло и землею Новой Гвинеей, мы скоро оказались в открытом море, на юго-востоке от Филиппин, там, где Великий Тихий океан, иначе - Южные моря, соединяется с обширным Индийским океаном.
   Вступивши в эти моря, мы шли прямо к северу и вскоре оказались по северной стороне экватора; затем мы продолжали путь к Минандао [317] и Манилье [318], самым большим из Филиппинских островов, не встречая все время никакой добычи, покуда не оказались к северу от Манильи, и тут началась наша работа. Мы захватили здесь, правда, на некотором расстоянии от Манильи, три японских корабля [319]. Два из них уже отторговали и теперь шли домой, везя мускатный орех, корицу, гвоздику и так далее, а также всякие европейские товары, доставленные испанскими судами из Акапулько. Было на них в общей сложности тридцать восемь тонн гвоздики, пять или шесть тонн мускатного ореха и столько же корицы. Мы забрали пряности, но оставили европейские товары, так как считали их не заслуживающими внимания. Но вскоре мы в этом сильно раскаялись и потому вперед уже были умнее.
   Третий японский корабль оказался для нас лучшей добычей, так как шел груженный деньгами и большим количеством начеканенного золота для того, чт

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 161 | Комментарии: 4 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа