Главная » Книги

Дефо Даниель - Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона, Страница 10

Дефо Даниель - Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

даже наверняка потеряете. Скажите на милость, какая в этом польза, и как отчитаетесь вы перед капитаном в людях, которых он лишится?
   Коротко говоря, доводы Виллиама были так рассудительны, что он убедил всех в том, что они замышляют самое обыкновенное убийство; что у каждого человека есть право на свою собственность, и никто не имеет права отнять ее у него; что это будет избиением неповинных людей, поступавших только так, как велели им законы природы, и что поступить так было бы таким же убийством, как скажем, повстречавши человека на большой дороге, хладнокровно, ради самого убийства, уничтожить его, независимо от того, причинил ли он нам хоть какой-нибудь вред или не причинил.
   Эти доводы, наконец, убедили наших, и они согласились уйти и оставить туземцев в покое. При первой стычке наши убили от шестидесяти до семидесяти туземцев и ранили еще много больше, но у туземцев ничего не было, и наши ничего не приобрели, кроме того, что одного нашего убили, а шестнадцать ранили, как сказано выше.
   Тут кончается моя история о путешествиях в этой части света. Мы вышли в море и некоторое время шли к северу, чтобы попытаться продать наши пряности. Мускатного ореха у нас было очень много, но мы никак не знали, что с ним делать. Мы не смели явиться на английские берега, или, говоря точнее, не смели торговать возле английских факторий. Мы отнюдь не боялись сразиться с любыми двумя кораблями. Кроме того, мы знали, что, раз нет у наших каперских свидетельств [342] или разрешений от правительства, то вообще не их дело действовать наступательно, да, хотя бы мы и были пиратами. Понятно, если бы мы на них напали, они могли оправдаться тем, что соединились для самозащиты и только помогали друг другу обороняться; но по собственному почину нападать на почти пятидесятипушечный пиратский корабль, каким был наш, ясно, им не полагалось, и, следовательно, нам незачем было думать об этом, а уж тем паче тревожиться. Но, с другой стороны, нас вовсе не устраивало, чтобы нас заметили и чтобы весть о нас пошла от одной фактории к другой, и чтобы мы, каковы бы ни были наши намерения, оказались бы и упрежденными и обнаруженными. Еще менее улыбалось нам быть замеченными среди голландских факторий на Малабарском побережье, так как мы были нагружены пряностями, которые, как полагается в нашем ремесле, мы похитили у голландцев [343]. Это открыло бы голландцам, кто мы такие, и что мы натворили. И они, без сомнения, всякими способами согласились бы для того, чтобы напасть на нас.
   Значит, единственным оставшимся у нас путем было идти на Гоа и там, если удастся, продать наши пряности португальским факториям. Сообразно с этим мы направились почти в том направлении, ибо завидели землю за два дня до этого. Оказавшись же на широте Гоа, мы двинулись прямо на Маргаон [344], в начале Сальсата [345], по пути в Гоа. Тут я крикнул штурвальным повернуть и приказал лоцману вести корабль на северо-запад, покуда мы не потеряем землю из виду. Тогда мы с Виллиамом созвали совет, как это случалось при важных обстоятельствах, чтобы решить, каким манером нам торговать здесь, чтобы нас не открыли. Наконец мы решили, что туда мы вообще не пойдем, но что Виллиам с экипажем из верных людей, на которых можно положиться, на шлюпе отправится в Сурат, лежавший дальше к северу, и будет там, в качестве купца, торговать с подходящими английскими факториями.
   Дабы выполнить этот замысел с возможно большими предосторожностями и не навлечь на себя подозрений, мы решили снять со шлюпа все пушки и укомплектовать его только такими людьми, которые пообещают нам не проситься на берег и не вступать ни в какой разговор с тем, кто бы ни появлялся на корабле. Чтобы усовершенствовать задуманное нами, Виллиам натаскал двух наших: одного - лекаря, каким он и был, и другого - сообразительного парня, старого моряка, служившего лоцманом на побережье Новой Англии и бывшего превосходным лицедеем. Их обоих Виллиам одел квакерами и научил разговаривать на квакерский лад. Старого лоцмана он сделал капитаном шлюпа, а лекаря - доктором, кем и был он, а сам стал суперкаргом. В этом обличий, на шлюпе, лишенном каких бы то ни было украшений (да и прежде на нем их было не много) и пушек, он отправился в Сурат.
   Должен я, понятно, упомянуть, что за несколько дней до того, как мы расстались, мы подошли к лежавшему недалеко от берега песчаному острову, где был хороший глубокий залив вроде рейда; находился остров вне поля зрения факторий, которых здесь был полон берег. Здесь вытащили мы груз из шлюпа и погрузили в него только то, что собирались продавать, то есть, в сущности, только мускатный орех и гвоздику, но главным образом первое.
   Отсюда Виллиам и два его квакера, с восемнадцатью людьми на шлюпе, двинулись к Сурату и стали на якорь в некотором расстоянии от факторий.
   Виллиам был так осторожен, что постарался отправиться на берег один, в сопровождении только доктора, как называл своего спутника. Отправились они в лодке, которая подплыла к кораблю для того, чтобы продать рыбу; в лодке все гребцы были местные уроженцы; эту же лодку он потом нанял для того, чтобы вернуться на корабль. Пробыли они на берегу недолго, как им удалось познакомиться кое с какими англичанами, жившими здесь, и, видимо, сперва служившими у Компании, но теперь торговавшими самостоятельно. Доктор познакомился с ними первый и представил им своего друга, суперкарга: мало-помалу купцам сделка пришлась по сердцу так же, как сами торговцы пришлись по вкусу нашим. Только товара оказалось слишком много.
   Во всяком случае, это обстоятельство не долго затрудняло их; уже на следующий день они включили в сделку еще двух купцов, тоже англичан, и из их разговора Виллиам понял, что ими было решено, в случае покупки, повезти груз для продажи в Персидский залив. Виллиам ухватился за эту мысль и решил, что мы не хуже их можем отвезти туда пряности. Но сейчас дело было не в этом; у Виллиама имелось не менее тридцати трех тонн ореха и восемнадцати тонн гвоздики. Среди ореха было изрядное количество мускатного цвета, но мы не противились тому, чтобы сделать скидку. Короче говоря, они столковались, и купцы, которые охотно купили бы и самый шлюп, а не то, что груз, направили Виллиама к заливу, милях в шести от фактории, давши ему в придачу двух лоцманов. Туда они доставили лодку, выгрузили все и честно расплатились с Виллиамом. Весь груз обошелся им наличными, приблизительно, в тридцать пять тысяч осьмериков, помимо кое-каких ценных товаров, которые Виллиам принял с удовольствием, и двух больших алмазов стоимостью, приблизительно, в триста фунтов стерлингов.
   Когда они расплатились, Виллиам пригласил их на шлюп, и они явились. Веселый старый квакер невероятно развлекал их своей болтовней и "тыкал" их и так их напоил, что ни один из них не смог той ночью вернуться на берег.
   Им очень хотелось узнать, кто такие наши и откуда они явились, но каждый человек на шлюпе так отвечал купцам на всякий их вопрос, что они решили, что над ними издеваются, что их вышучивают. Как бы то ни было, во время болтовни с ними Виллиам узнал, что они купят любой груз, какой им только ни доставят, что они охотно бы купили у нас вдвое больше пряностей, чем на этот раз. Он приказал веселому капитану сказать им, что есть еще один шлюп, который стоит в Маргаоне, и на нем большое количество пряностей. Если по возвращении оттуда (а он послан туда) пряности еще не будут проданы, то он приведет и этот шлюп.
   Новые их приятели так распалились, что готовы были заранее столковаться со старым капитаном.
   - Нет, друг, - сказал он, - я не стану продавать не виданный мною товар за глаза. Да и к тому же не знаю, не продал ли уже хозяин шлюпа свой груз каким-нибудь купцам в Сальсате. Но, если, когда я возвращусь, груз еще не продан, я надеюсь привезти его тебе.
   Все это время доктор был занят не менее чем Виллиам и старый капитан. Он ежедневно по несколько раз ездил на берег в индусской лодке и закупал для шлюпа свежие съестные припасы, в которых экипаж весьма нуждался. В частности, он привез семнадцать больших бочек арака, некоторое количество риса и множество плодов, манго, тыкв, а также птицу и рыбу. Всякий раз он возвращался на шлюп, глубоко нагруженный, ибо покупал не только для шлюпа, но и для корабля. В частности же, они до половины нагрузили шлюп рисом и араком, и несколькими живыми коровами. Так, запасшись съестным и получивши приглашение явиться опять, они возвратились к нам.
   Виллиам всегда бывал для нас горячо желанным гостем, приветствуемым вестником, но на этот раз он был приветствуем как никогда, так как у нас на корабле была нужда, и мы не могли добиться ничего, кроме манго и кореньев, в виду того, что мы не хотели появляться на берегу и выдавать свое присутствие, покуда не получим сведений о шлюпе. Да и, действительно, терпение наших было почти исчерпано, так как на это предприятие Виллиам потратил семнадцать дней, хотя и потратил их с пользой.
   Когда он возвратился, мы созвали еще одно совещание по вопросу о торговле. А именно - мы обдумывали, послать ли нам лучшие свои пряности и прочие бывшие на судне товары в Сурат, или самим двинуться в Персидский залив, где, возможно, сумеем продать и не хуже, чем английские купцы из Сурата. Виллиам стоял за то, чтобы нам отправиться самим; это, кстати, было следствием добрых купеческих свойств его натуры, склонявшейся во всяком деле к лучшему выходу из положения. Но здесь я не согласился с Виллиамом, что случалось очень редко. Я сказал ему:
   - Если учесть положение, то нам много лучше продавать весь груз здесь, хотя бы даже за половинную цену, нежели идти с ним в Персидский залив, где мы подвергнемся большой опасности, где люди много любопытнее здешних и где с ними не легко будет управиться, так как там торгуют свободно и открыто, а не украдкой, как, видимо, торгует здешний народ. Кроме того, если там что-нибудь заподозрят, нам будет труднее отступить, разве только что применяя насилие. Здесь же мы стоим в открытом море и можем уйти, куда хотим, даже не меняя своего облика; в сущности, здесь не будет никакого преследования, так как никто не знает, где нас искать.
   Мои опасения убедили Виллиама, хотя не знаю, убедили ли его мои доводы, но он со мной согласился, и мы решили отправить тем же купцам еще один корабельный груз. Главное дело заключалось в том, как обойти то, что они сообщили английским купцам, а именно, что то будет другой наш шлюп. Но за это взялся старый квакерский лоцман. Он был превосходным лицедеем, и ему тем легче было нарядить шлюп в новые одежды. Во-первых, он поставил на прежнее место всю резьбу, которую раньше снял; нос, прежде гладко окрашенный в темный коричневый цвет, стал теперь блестящим и голубым, усеянным, Бог знает, сколькими живыми рисунками; что касается кормы, то плотники по обоим бортам сделали славные галерейки. На шлюп поставили двенадцать пушек, а на планшире [346] - несколько петереро, которых прежде не было. А для того, чтобы закончить новое одеяние шлюпа и усовершенствовать его перемену, старый квакер приказал переменить на шлюпе паруса. И если прежде шел он подобно яхте [347] под шпринтовом [348], то теперь он был подобен кэчу, с бизанью и под четырехугольными парусами. Словом, вышло превосходное надувательство, и шлюп был перелицован во всех подробностях, на которые мог бы обратить внимание чужой, раз только видевший его; купцы же побывали на шлюпе всего один раз.
   Шлюп возвратился в этом гнусном виде. Капитаном на нем был другой человек, которому доверять мы могли. Старый лоцман появился в качестве простого пассажира, доктор же и Виллиам были суперкаргами с формальной доверенностью некоего капитана Сингльтона. Все обстояло, как полагается.
   Шлюп был нагружен до последних пределов. Помимо огромного количества мускатных орехов и гвоздики, и мускатного цвета, и малой толики корицы, на шлюпе были кое-какие товары, захваченные нами в то время, когда близ Филиппинских островов ожидали мы добычи.
   Виллиам без труда продал, и этот груз и возвратился через двадцать, приблизительно, дней, нагруженный всем необходимым для нашего путешествия на долгий срок. Да, как я сказал, было у нас великое множество и других товаров. Он привез нам приблизительно тридцать три тысячи осьмериков и несколько алмазов. Хотя Виллиам считал, что смыслит в этом деле мало, однако сумел он устроить так, что алмазы на него особого впечатления не произвели; к тому же купцы, с которыми он имел дело, были людьми очень щедрыми.
   Вообще с этими купцами затруднений не было никаких, ибо предвидение барыша отбило у них всякое любопытство. Шлюпа же они совершенно не узнали. Что касается продажи им пряностей, привезенных из столь далеких стран, то здесь это не было такою уже новостью, как мы предполагали, ибо к португальцам часто приходили из Макао [349] в Китае корабли с пряностями, купленными у китайских купцов, а те в свою очередь часто торговали у голландских Пряных островов и приобретали там пряности в обмен на привозимые из Китая товары.
   Это, в сущности, можно назвать единственным торговым путешествием, какое мы совершили. Теперь мы действительно были очень богаты, и естественно, что перед нами стал вопрос о том, что делать дальше. По-настоящему отправным нашим портом, как мы называли его, был залив Мангахелли на Мадагаскаре. Но Виллиам однажды увел меня в каюту шлюпа и заявил, что хочет серьезно поговорить со мною. Мы заперлись, и Виллиам начал:
   - Позволишь ли ты мне откровенно поговорить о теперешнем твоем положении и дальнейших видах на будущее? Обещаешь ли ты своим честным словом не обижаться на меня?
   - От всего сердца обещаю, - сказал я. - Виллиам, я всегда находил ваши советы хорошими, а ваши замыслы не только были хорошо задуманы, но и ваши наставления всегда приносили нам счастье. А потому можете говорить, что хотите, обещаю вам, что не обижусь.
   - Это еще не все, - сказал Виллиам. - Если тебе не понравится то, что я предложу, ты должен обещать, что не разгласишь об этом среди экипажа.
   - Не расскажу, Виллиам, даю слово. - И я охотно побожился ему.
   - В таком случае, я должен с тобою условиться еще об этом деле, - вот о чем: если ты сам не присоединишься к моему замыслу, то позволь мне с моим новым другом доктором осуществить ту часть, которая касается нас с ним, так как ты на этом никакого убытка или ущерба не потерпишь.
   - Позволяю все, Виллиам. Только не позволю покинуть меня. Я с вами ни при каких условиях не могу расстаться.
   - Да я, - говорит Виллиам, - и не собираюсь расставаться с тобой, если ты сам того не захочешь. Но пообещай мне выполнить все эти условия, и я смогу откровенно разговаривать с тобой.
   Я пообещал ему, как только мог торжественно, но в то же время так серьезно и искренно, что Виллиам мог без всяких сомнений поделиться со мною своими замыслами.
   - Так вот, во-первых, - сказал Виллиам, - я спрошу у тебя, не думаешь ли ты, что и ты сам и все твои подчиненные достаточно богаты и действительно набрали столько добра (сейчас речь не о том, каким именно образом его набрали), что, пожалуй, даже не знают, как с ним быть.
   - По чести, Виллиам, - сказал я, - ты совершенно прав. Думаю, что нам основательно везло.
   - В таком случае, если тебе твоих богатств достаточно, не думаешь ли ты бросить это ремесло? Большинство людей оставляют свои дела, когда удовлетворены тем, что ими скоплено, и считают, что уже достаточно богаты. Ведь никто не трудится ради самого труда, а уж во всяком случае, никто не грабит ради одной только кражи.
   - Теперь, Виллиам, я вижу, куда ты клонишь, - сказал я. - Готов об заклад биться, что ты начал тосковать по родине.
   - Верно, - сказал Виллиам, - ты рассуждаешь правильно, и надеюсь, что у тебя та же тоска. Для большинства людей, находящихся на чужбине, естественно желание вернуться, наконец, на родину, особенно когда они разбогатели, и если они (как ты считаешь себя) очень богаты, и если они к тому же настолько богаты, что не знают даже, как поступить с добавочным богатством, окажись оно у них.
   - Ну-с, Виллиам, - сказал я, - теперь вы думаете, что изложили все предварительные доводы так, что мне нечего возразить, то есть что, будь у меня достаточно денег, было бы естественно, если бы я стал думать о возвращении домой. Но вы не объяснили, что понимаете под словом "домой". Здесь мы с вами разойдемся. Помните же, человече, что я дома. Здесь мое жилище. Всю мою жизнь иного не было у меня. Я воспитывался приходом из милости. Так что у меня нет желания, куда бы то ни было, возвращаться, богатым ли, бедным ли, ибо мне возвращаться некуда.
   - Как, - сказал Виллиам и несколько смутился, - разве ты не англичанин?
   - Я думаю, что англичанин. Вы же слышите, что я говорю по-английски. Но из Англии я уехал ребенком и возвращался туда, с тех пор, как стал взрослым, всего один раз. Да и тогда меня обманули и провели и так дурно со мной обращались, что мне безразлично, увижу ли я ее еще раз или нет.
   - Как, неужели у тебя там нет ни родных, ни друзей, ни знакомых?! - сказал он. - Никакого, к кому было бы у тебя родственное чувство или хоть какое-нибудь уважение?
   - Нет, Виллиам, - сказал я. - Не более, нежели при дворе Великого Могола.
   - И никакого чувства к стране, в которой ты родился?! - сказал Виллиам.
   - Не более, нежели к острову Мадагаскару, а, пожалуй, еще меньше. Ведь Мадагаскар не раз, как ты знаешь, Виллиам, был для меня счастливым местом.
   Виллиам был совершенно поражен моей речью и замолчал. Я сказал ему:
   - Продолжай, Виллиам! Что ты хочешь сказать еще? Ведь у тебя еще кое-какие замыслы - так выкладывай их.
   - Нет, - сказал Виллиам, - ты заставил меня замолкнуть, и все, что я собирался сказать, отменено. Все мои замыслы рухнули и уничтожены.
   - Пускай так, Виллиам, но дайте же мне услышать, в чем они состоят. Хотя мне с вами совсем не по пути, хотя у меня нет ни родных, ни друзей, ни знакомых в Англии, но все же я не могу сказать, что настолько люблю разбойничью жизнь, чтобы от нее никогда не отказаться. Я хочу послушать, что ты можешь предложить мне взамен нее.
   - Да, друг, - сказал Виллиам. - Серьезно - есть кое-что взамен нее.
   Он поднял при этом руки и казался сильно тронутым, и, кажется, слезы появились у него на глазах. Но я был слишком закоренелым негодяем, чтобы растрогаться подобным зрелищем, и рассмеялся.
   - Что! - воскликнул я, - вы думаете о смерти? Готов об заклад биться, что так! Смерть полагается в заключение этого промысла. Ну, что же, пускай она является, когда надо будет. Все мы обречены на смерть.
   - Да, - сказал Виллиам, - это правда. Но лучше устроить как-нибудь свою жизнь, прежде чем явится смерть.
   Он произнес это страстно, видно, озабоченный мыслью обо мне.
   - Хорошо, Виллиам, - сказал я, - благодарю вас. Я, быть может, не так бесчувственен, как кажусь. Ну, говорите, каково у вас предложение.
   - Мое предложение, - сказал Виллиам, - имеет целью твое благо, в такой же степени, как и мое собственное. Мы можем положить конец такой жизни и покаяться. И я думаю, что в этот самый час обоим нам представляется самая лучшая возможность к этому, какая была, какая должна или сумеет, или, в сущности, вообще может представиться.
   - Послушайте-ка, Виллиам, выложите-ка мне ваш замысел, как положить конец теперешнему нашему образу жизни; ведь об этом идет сейчас речь, а о другом мы поговорим впоследствии. Я не так уже нечувствителен, - сказал я, - как вы меня, быть может, считаете. Но давайте сперва выберемся из этих адских условий, в которых находимся.
   - Верно, в этом ты совершенно прав. Мы не можем говорить о раскаянии, покуда продолжаем пиратствовать.
   - Это самое, Виллиам, и хотел я сказать. Нам, верно, нужно перемениться и сожалеть о том, что сделано, - а если нет, значит, я не представляю себе, что такое раскаяние. Да об этом деле я, по правде, знаю очень мало. Но самое это дело подсказывает мне, что сначала мы должны бросить это скверное занятие, и в этом я вам помогу от всего сердца.
   По выражению лица Виллиама я увидел, что мое предложение ему сильно полюбилось. Еще раньше стояли у него в глазах слезы, но теперь их было еще больше. Но эти слезы были от иной причины. Он так был полон радости, что не мог говорить.
   - Послушайте-ка, Виллиам, - сказал я, - вы достаточно ясно заявил, что у вас благое намерение. Возможно ли, по-вашему, нам положить конец нашей злосчастной жизни здесь и выбраться отсюда?
   - Да, - сказал он, - для меня это вполне возможно. Но возможно ли это для тебя - это зависит от тебя самого.
   - Хорошо, - сказал я, - даю вам слово, что подобно тому, как я приказывал вам с той поры, как посадил вас к себе на корабль, подобно этому вы с этого часа будете приказывать мне, и, что ни скажете, я выполню.
   - Ты все предоставляешь мне? Ты говоришь это добровольно?
   - Да, Виллиам, добровольно, и честно выполню.
   - В таком случае, - сказал Виллиам, - вот мой замысел. Сейчас мы находимся в устье Персидского залива. Здесь, в Сурате, мы продали столько всякого добра, что денег у нас достаточно. Пошли меня в Бассору [350] на шлюпе и нагрузи его оставшимися у нас китайскими товарами. Их хватит тут на полный груз, и уверяю тебя, что мне в качестве купца удастся разместить часть товаров и денег среди тамошних английских и голландских купцов так, чтобы мы смогли воспользоваться ими при любых обстоятельствах. А когда я вернусь, мы уладим остальное. Ты же в это время убеди экипаж отправиться на Мадагаскар, как только я вернусь.
   Я сказал, что, по-моему, ему нечего забираться в Бассору; он может отправиться в Гомбрун [351] или на Ормуз и там поступить точно так же.
   - Нет, там я не смогу действовать свободно, - там находятся фактории Компании, - и меня могут задержать как контрабандиста.
   - В таком случае, - сказал я, - вы можете отправиться на Ормуз, так как я ни за что не хотел бы расставаться с вами на такое долгое время. Ведь вы отправляетесь в самую глубину Персидского залива.
   Он возразил, что я должен предоставить ему право поступать так, как он сочтет лучшим.
   В Сурате мы получили большую сумму денег, так что в нашем распоряжении имелось около ста тысяч фунтов наличными. Но на борту корабля денег было еще больше.
   Я при всех наших приказал Виллиаму взять с собою имевшиеся на шлюпе деньги, закупить на них, если удастся, боевых припасов, чтобы таким образом нам снарядиться для новых похождений. В то же время я решил собрать некоторое количество золота и кое-какие драгоценности, хранившиеся на большом корабле, и спрятать это, чтобы незаметно можно было унести, как только Виллиам возвратится. Итак, сообразно с указаниями Виллиама, я отпустил его в путешествие, а сам перешел на большой корабль, на котором был у нас действительно неисчислимый клад.
   Возвращения Виллиама дожидались мы не менее двух месяцев, и я уже стал, действительно, тревожиться о его судьбе. Подчас я подумывал, что он покинул меня, что он применил ту же хитрость и завербовал других. Еще за три дня до его возвращения я чуть было не решился отправиться на Мадагаскар, махнувши на Виллиама рукой. Но старый лоцман, тот, который изображал квакера и в Сурате сходил за хозяина корабля, разубедил меня. А за добрый совет и очевидную верность в деле, которое доверили ему, я посвятил его в свой замысел. Он оказался вполне честным товарищем.
   Наконец Виллиам, к нашей невыразимой радости, возвратился и привез с собою великое множество необходимых вещей. В частности привез он шестьдесят баррелей пороха, железную картечь и около тридцати тонн свинца. Привез он также большое количество съестных припасов. Словом, Виллиам открыто дал мне отчет о своем путешествии, так что нас могли слышать все, кто находился на шканцах, и на нас не могло пасть подозрение.
   Когда все было улажено, Виллиам сказал, что следовало бы съездить еще раз, да и мне следовало бы отправиться с ним. Он назвал ряд вещей, которые вез с собою и не сумел продать; в частности, он сказал нам, что был вынужден много там оставить, так как караваны [352] не явились, и что он уговорился еще раз вернуться с товарами.
   Это было то, что мне требовалось. Экипаж согласился с тем, что Виллиам должен отправиться, особенно потому, что он обещал на обратном пути нагрузить шлюп рисом и съестными припасами. Я же делал вид, что не хочу ехать. Тогда старый лоцман поднялся и стал уговаривать меня отправиться и, в конце концов, своими доводами убедил меня сделать это. В частности, говорил он, что если я не отправлюсь, то на шлюпе не будет порядка, - много людей может сбежать и, возможно, выдать остальных; что они считают, что шлюпу небезопасно возвращаться, если я на нем не поеду. А чтобы окончательно убедить меня, он вызвался ехать со мною.
   Выслушавши все эти соображения, я сделал вид, что меня убедили, и весь экипаж, видно, был очень доволен моим согласием. Сообразно с этим мы перегрузили весь порох, свинец, и железо из шлюпа на большой корабль, вместе с прочими товарами, предназначенными для корабля. Взамен этого мы погрузили несколько тюков пряностей и бочек или корзин гвоздики, в общей сложности весом в семь тонн, и еще кой-какие товары. И между тюками их я спрятал свою личную казну, не малой, уверяю вас, ценности.
   Перед тем, как уехать, я созвал на совет всех корабельных офицеров, чтобы решить, в каком месте им дожидаться меня и как долго. Мы постановили, что корабль будет двадцать восемь дней стоять у одного островка на аравийской стороне залива; если же к этому времени шлюп не возвратится, то они должны отправиться на запад к другому островку и ждать там еще пятнадцать дней; если тогда шлюп не возвратится, то из этого нужно заключить, что что-нибудь с ним приключилось, и местом свидания будет Мадагаскар.
   Так порешивши, мы покинули корабль, и Виллиам, и я, и лоцман решили больше никогда не видеть его. Мы направились прямо в залив и, через него, к Бассоре, или Бальсаре. Город Бальсара лежит в некотором расстоянии от того места, где остановился наш шлюп, так как река не вполне благонадежна, а мы знали ее плохо и располагали лишь обыкновенным лоцманом, то высадились на берег в деревне, где живет несколько купцов. Деревня эта очень населена, так как здесь стоянка небольших судов.
   Оставались мы здесь и торговали три или четыре дня. Мы выгрузили все наши тюки и пряности, да и вообще весь груз сколько-нибудь значительной ценности. Мы предпочли немедленно отправиться в Бассору, закупивши много различных товаров [353]. Наша лодка с двенадцатью людьми стояла у берега, и я, Виллиам, лоцман и еще четвертый, которого мы выбрали в самом начале, задумали вечером послать одного турка к боцману с письмом. Наказавши парню бежать, как только можно быстрее, мы стали в небольшом отдалении, чтобы посмотреть, что случится. Письмо было написано старым лоцманом следующим образом:
  
   "Боцман Тома, нас выдали. Ради Бога, отчальте и возвратитесь на корабль, не то вы все погибли. Капитан, Виллиам квакер и Джордж реформадо [354] схвачены и уведены. Я убежал и спрятался, но не могу выйти. Если выйду - мне смерть. Сейчас же, как только попадете на шлюп, рубите, или отвязывайте якорный канат, ставьте паруса и спасайтесь.
   Прощайте.
   Р. С".
  
   Мы стояли незамеченными в вечерних сумерках и видели, что турок передал письмо. В три минуты наши люди поскакали в лодку и отчалили, очевидно, выполнили совет письма. На следующее утро их нигде не было видно, и с той поры мы ничего не слыхали о них.
   Теперь мы находились в хорошем месте и в очень хорошем положении, так как все нас считали персидскими купцами [355].
   Несущественно передавать здесь, сколько неправедно нажитого добра в общей сложности набрали мы. Важнее сказать вам, что я понял, насколько преступно было наживать его таким путем. Обладание им доставляло мне очень мало удовольствия, и, как я сказал Виллиаму, я не особенно стремился и не особенно надеялся удержать его. Однажды во время прогулки по полям возле города Бассоры я заявил Виллиаму, что собираюсь распорядиться своим добром по-своему, а как - вы сейчас услышите.
   В Бассоре находились мы в полной безопасности после того, как отпугнули наших товарищей. И теперь нам нечего было делать, как только думать, каким бы образом превратить наши сокровища в такие вещи, чтобы был у нас вид купцов, которыми мы собирались стать, а не вид рыцарей наживы, которыми мы были в действительности.
   Здесь мы очень кстати наткнулись на голландца, который совершил путешествие из Бенгалии в Агру [356], столицу Великого Могола. Оттуда он сухим путем добрался до Малабарского побережья, переправился таким или иным манером на корабле через залив и замыслил он, как мы узнали, по Великой Реке [357] пробраться вверх до Багдада [358] или Вавилона [359], а там караванным путем к Алеппо [360] и Скандерун. Так как Виллиам говорил по-голландски и отличался приятным, вкрадчивым поведением, то вскоре познакомился с этим голландцем. Мы сообщили друг другу, в каком положении каждый находится, и узнали, что у него с собою внушительная поклажа; что он долго торговал в этой стране и направляется домой, в свою родную страну, и что с ним слуги: один - армянин, которого он обучил разговаривать по-голландски и который сам кое-чем владеет, но хочет попутешествовать по Европе, а другой - голландский матрос, которого подобрал он из причуды и которому верил вполне. То был честный парень.
   Этот голландец очень обрадовался знакомству с нами, так как скоро узнал, что и мы обращаем свои помыслы к Европе. И так как он узнал, что у нас с собою одни лишь товары (ибо мы ничего не сказали ему о наших деньгах), то охотно предложил помочь нам продать их столько, сколько поглотит здешний рынок, и присоветовать, что сделать с остатком.
   Покуда все это происходило, Виллиам и я совещались о том, как нам поступить с нами самими и с тем, что было у нас. Во-первых, решили мы все серьезные разговоры вести только в открытом поле, где можем быть уверены, что никто нас не услышит. Так, каждый вечер, когда солнце склонялось к западу, и жара спадала, мы выходили то в одном, то в другом направлении, чтобы обсудить свои дела.
   Должен заметить, что здесь мы оделись на новый лад, так, как одеваются персы: в длинные шелковые куртки и нарядные платья или халаты из английского алого полотна, и отпустили себе бороды на персидский лад, так, что стали походить на персидских купцов, но только видом, впрочем, ибо не понимали ни одного слова на персидском языке, да и вообще не знали никаких языков, кроме английского и голландского, да и последний я понимал очень скверно.
   Как бы то ни было, голландец выполнил все обещанное нам, а мы, решивши возможно более держаться в стороне, не знакомились и не обменивались ни единым словом ни с одним из английских купцов, хотя в том месте их было много. Благодаря этому способу мы лишили их возможности наводить о нас справки или дать какие-нибудь сведения о нас, если бы дошли сюда известия о нашей высадке здесь. А последнее вполне могло произойти, попади кто-нибудь из наших товарищей в дурные руки или в силу других непредвиденных обстоятельств.
   В продолжение моего пребывания здесь - мы оставались около двух месяцев - я стал все чаще задумываться о своем положении. Не об опасности, ибо опасность нам не угрожала. Но мне действительно стали приходить мысли обо мне самом, о мире, иные, нежели какие бывали прежде.
   Что до имевшегося у меня богатства, - а оно было у меня невероятно велико, - я ценил его столь же высоко, сколь и грязь под ногами. Я ценил его, обладание им не приносило мне покоя, не беспокоила меня и мысль лишиться его.
   Виллиам заметил, что дух мой смущен и настроение по временам тяжело и подавлено. Однажды вечером, во время одной из наших прогулок по прохладе, я заговорил с ним о том, чтобы бросить наши богатства; а Виллиам был человеком мудрым и осмотрительным - всеми предосторожностями в моем поведении в продолжение уже долгого времени был я, и вправду, обязан его советам, и потому все дело по охранению наших вещей, да и нас самих, лежало на нем. Он как раз рассказывал мне о кое-каких мерах, которые предпринимает для нашего путешествия домой и охранения нашего богатства, когда я оборвал его.
   - Как, Виллиам, - говорю я, - неужели ты полагаешь, что вообще мы сможем достичь Европы, когда на нас висит такой груз?
   - Да, - говорит Виллиам, - без сомнения, подобно другим купцам с подобным же грузом, если только не станет известным, какое количество у нас его или какую ценность он представляет.
   - Как же, Виллиам, - говорю я с улыбкой. - Ведь ты считаешь, что над нами есть Бог; и ты так долго объяснял мне, что мы должны будем дать ему отчет во всех наших делах; так вот, как же, если ты считаешь, что он справедливый судья, можешь ты допустить, чтобы он позволил нам спастись, оставляя при себе все награбленное у стольких невинных людей и, можно сказать, целых народов? Как же может не призвать он нас к ответу за это до того еще, как мы попадем в Европу, где собираемся насладиться награбленным?
   Виллиам, видимо, был поражен и удивлен этим вопросом, и долгое время не отвечал. А я повторил вопрос и добавил, что это недопустимо.
   После некоторого молчания Виллиам в ответ:
   - Ты поднял очень существенный вопрос, и положительного ответа на него я дать не могу. Но скажу я так: во-первых, правда, что, зная господнюю справедливость, нечего нам ожидать от него защиты. Но как обычные пути провидения не те, что повседневные пути людских деяний, то, все же, покаявшись, можем мы надеяться на милосердие и не знаем, сколь милосерден будет он к нам. И потому должны мы поступать, склоняясь к последнему, я хочу сказать, к милостивому решению, а не к первому, которое может навлечь на нас лишь суд и отмщение.
   - Но послушайте, Виллиам, - говорю я, - в самое покаяние, как вы раз мне объяснили, входит исправление. А мы никак не можем исправиться. Как же нам покаяться?
   - Почему мы не можем исправиться? - говорит Виллиам.
   - Потому, - сказал я, - что не можем вернуть того, что добыли разбоем и насилием.
   - Верно, - говорит Виллиам, - этого мы сделать не можем, ибо не можем узнать, кто собственники награбленного.
   - Что же, в таком случае, делать с нашим богатством, - сказал я, - следствием грабежа и разбоя? Сохраним мы его - мы останемся разбойниками и ворами, а если бросим его, то тоже поступим несправедливо, ибо не сможем возвратить его законным собственникам.
   - Ну, - говорит Виллиам, - ответ на это короток. Отказаться от того, что имеем, это обозначает бросить его тем, кто на него не имеет прав, и лишить себя богатства, не сотворивши тем добра. Поэтому должны мы беречь его тщательно и твердо, творя с его помощью добро, какое сможем. И кто знает, какую возможность предоставит нам провидение сотворить благодеяние хотя бы нескольким из тех, кому мы причинили вред? Потому, по меньшей мере, должны мы предать все в руки господни и двинуться далее. И, без всякого сомнения, наш долг - уйти в какое-нибудь безопасное место и ожидать господней воли.
   Это решение Виллиама действительно вполне удовлетворило меня, как, правда, и то, что все, что он ни говорил, всегда бывало надежно и правильно.
   И вот вышло, что господь соблаговолил сделать Виллиама всем для меня.
   Потому однажды вечером, как велось, потащил я Виллиама в поля много торопливее обычного. И там я рассказал ему смятение моего разума, как страшно искушал меня дьявол, и что я должен застрелиться, ибо не могу вынести тяжести, которая гнетет меня.
   - Вот, - сказал я, - всю ночь снились мне ужасные сны, а особенно снилось мне, что за мною явился дьявол и спросил, как меня зовут, и я отвечал ему. Тогда он спросил меня, какой был мой промысел. "Промысел? - говорю я. - Я вор, негодяй по призванию. Я пират и убийца и заслуживаю виселицы". - "Верно, верно, - говорит дьявол, - заслуживаете. И вы тот человек, которого я ищу, и потому ступайте за мной". Тогда я ужасно испугался и закричал так, что сам проснулся. С того самого времени я пребываю в ужасных мучениях.
   - Превосходно, - говорит Виллиам, - теперь давай мне пистолет, о котором ты только что говорил.
   - Зачем? - говорю я. - Что ты с ним сделаешь?
   - Сделаю с ним! - говорит Виллиам. - Да тебе незачем самому убивать себя. Я буду вынужден сделать это за тебя. Да ты ведь чуть было не погубил нас всех.
   - Что ты хочешь сказать, Виллиам? - сказал я.
   - Сказать! - сказал он. - Нет, что ты хочешь сказать, если кричишь со сна: "Я вор, я пират, я убийца, я заслуживаю виселицы"? Да ты этим всех нас погубишь. Хорошо, что голландец не понимает по-английски. Коротко говоря, я должен застрелить тебя, чтобы самому спастись. Ну же, - говорит он, - давай пистолет.
   Признаюсь, что это ужаснуло меня совсем, и я стал понимать, что действительно, будь поблизости меня кто-нибудь, понимающий по-английски, я бы погиб. С того времени мысль о том, чтобы застрелиться, покинула меня, и я обратился к Виллиаму.
   - Ты совершенно смущаешь меня, Виллиам, - сказал я. - Да, я опасен, и небезопасно водить со мною общество. Что мне делать? Я выдам вас всех.
   - Брось, брось, друг Боб, - говорит он. - Я со всем этим управлюсь, если ты послушаешь моего совета.
   - А что это за совет? - сказал я.
   - Весьма простой, - говорит он, - когда в следующий раз ты будешь разговаривать с дьяволом, то говори немного потише, не то мы все погибнем, и ты тоже.
   Это испугало меня, я должен признаться, и немного утихомирило смятение моего духа.
   Речь Виллиама принесла мне много удовлетворения и очень сильно успокоила меня, но сам Виллиам с тех пор очень тревожился из-за того, что я говорю во сне, и всегда старался ночевать в одной комнате со мною и не оставлять меня на ночлег в домах, где понимают по-английски хотя бы одно слово.
   Как бы то ни было, впоследствии подобных случаев не бывало, ибо я стал теперь много спокойнее и решил в будущем жить жизнью, совсем отличной от той, которой жил. Что до бывшего у меня богатства, то смотрел я на него, как на ничто. Я решил сберечь его для того, чтобы творить правосудие, какое даст мне сотворить господь. И представившаяся мне впоследствии чудесная возможность потратить часть моих богатств для спасения разоренной семьи, которую я когда-то ограбил, стоит того, чтобы рассказать о ней, если в этом отчете останется место.
   Принявши подобное решение, я стал несколько спокойнее духом. И вот, после трех месяцев нашего пребывания в Бассоре, распродав часть товаров, но, сохранивши большое их количество, мы, сообразно с указаниями голландца, наняли лодку и двинулись вверх по реке Тигру или, вернее, Евфрату к Багдаду или Вавилону. Был у нас с собою весьма значительный груз товаров, и потому мы оказались там важными особами, и повсюду нас принимали с почтением. В частности, было у нас сорок две кипы различного рода индийских тканей, шелка, муслина и тонких ситцев [361]. Было у нас пятнадцать кип превосходных китайских шелков и семнадцать тюков или кип пряностей, - в частности, гвоздики и мускатного ореха, - и другие товары. Нам предлагали купить нашу гвоздику за наличные, но голландец советовал нам не выпускать ее и сказал, что лучшую цену получим мы в Алеппо или на Леванте [362]. Так собрались мы для караванного пути.
   Мы скрывали, как только могли, что у нас есть золото и жемчуг, и потому продали три или четыре тюка китайских шелков и индийского миткаля, чтобы иметь деньги на покупку верблюдов и на уплату пошлин, взимаемых во многих местах, и на пропитание в пути через пустыню.
   Совершал я этот путь, оставаясь равнодушным до последней степени к моим товарам и богатству и веруя, что раз собрал я все это разбоем и насилием, то господь повелит, и все будет отнято у меня тем же путем. И я поистине могу сказать, что, полагаю, обрадовался бы, случилось подобное. Но подобно тому, как был надо мною всеблагой покровитель, так же был у меня и верный дворецкий, советчик, товарищ, и не знаю, как еще лучше назвать его, который служил мне проводником и лоцманом, и руководителем, и всем на свете и заботился и обо мне и обо всем, что имелось у нас. И, хоть никогда не бывал он в этой части света, все же взял на себя заботу обо всем. Приблизительно в пятьдесят девять дней прибыли мы из Бассоры в устье реки Тигра или Евфрата, через пустыню и через Алеппо, в Александрию, или как мы называем ее, Скандерун на Леванте.
   Здесь Виллиам и я, и двое других наших верных товарищей заспорили о том, что нам делать. И здесь Виллиам и я решили отделиться от двух остальных, так как они решили отправиться с голландцем в Нидерланды на каком-то голландском корабле, который как раз в то время стоял в гавани. Виллиам же и я решили отправиться на Морею [363], которая в то время принадлежала венецианцам [364], и поселиться там.
   Мы поступили, правда, мудро, что скрыли от них наше направление, раз решивши расстаться с ними. Все же мы выполнили указания старого лоцмана, как писать ему в Голландию и в Англию, чтобы в случае чего узнать, что с ним, и пообещали сообщить ему, как писать нам. Мы выполнили это впоследствии, как выяснится в соответствующее время.
   После того, как те уехали, мы еще некоторое время оставались здесь. Мы еще окончательно не решили, куда направляться. В это время какой-то венецианский корабль прибыл с Кипра 365 и зашел в Скандерун поискать фрахта на обратный путь. Мы этим воспользовались, сторговались о плате за проезд и за провоз наших товаров, сели на корабль и через некоторое время благополучно прибыли в Венецию со всеми нашими сокровищами и с таким грузом, какого (если сложить наши товары и наши деньги, и наши драгоценности), думаю я, никогда с самого основания Венеции не привозили туда два частных человека.
   Мы долгое время еще хранили инкогнито, по-прежнему выдавая себя за армянских купцов, как называли себя уже некоторое время. А к этой поре мы настолько овладели персидским и армянским наречиями, на которых говорят в Бассоре и Багдаде, и вообще всюду, где нам пришлось пройти, что вполне могли разговаривать между собою так, чтобы никто нас не понимал, хотя и сами подчас друг друга понимали еле-еле.
   Здесь мы обратили все наше имущество в деньги и устроились будто на значительный срок. Виллиам и я, сохраняя нерушимую дружбу и верность друг другу, зажили, как два брата. Ни один не искал занятий для одного себя, отдельно от другого. Мы серьезно и важно беседовали и всегда о том же - о нашем покаянии. Мы не изменили обличий, то есть наших армянских одежд, и в Венеции нас называли: два грека.
   Я два или три раза собирался сказать о размерах нашего богатства, но оно покажется невероятным, и нам неимоверно трудно было скрывать его, тем более что мы совершенно справедливо считали, что в этой стране нас легко могут убить из-за наших сокровищ. Наконец, Виллиам сказал мне, что, видимо, в Англии ему уже не побывать, но что это теперь его уже не так огорчает. Но так как собрали мы такое большое богатство, а у него в Англии имеются бедные родственники, то, если я согласен, он напишет, чтобы узнать, живы ли они и в каких условиях находятся, и если он узнает, что они, как ему кажется, живы, то он с моего согласия пошлет им немного денег, чтобы улучшить их положение.
   Я очень охотно согласился, и Виллиам немедленно написал сестре и дяде и через пять, приблизительно, недель получил от них обоих ответ. Был он адресован на какое-то дикое армянское имя, которое Виллиам себе выдумал, а именно: Венеция, синьор Константин Алексион из Испагани 366.
   Письмо от сестры было очень трогательно. Она после многих

Другие авторы
  • Чурилин Тихон Васильевич
  • Ломоносов Михаил Васильевич
  • Андреевский Николай Аркадьевич
  • Есенин Сергей Александрович
  • Сальгари Эмилио
  • Пестель Павел Иванович
  • Сухово-Кобылин Александр Васильевич
  • Шаликова Наталья Петровна
  • Фонвизин Павел Иванович
  • Веселовский Юрий Алексеевич
  • Другие произведения
  • Чаадаев Петр Яковлевич - Несколько слов о польском вопросе
  • Майков Василий Иванович - Оды духовные
  • Блок Александр Александрович - Последние дни императорской власти
  • Горький Максим - Рабочим бумажной фабрики имени М. Горького
  • Кузьмин Борис Аркадьевич - Сентиментализм
  • Андреев Леонид Николаевич - Красный смех
  • Полонский Яков Петрович - Вакханка и сатир
  • Вяземский Петр Андреевич - Старая записная книжка. Часть 3
  • Шевырев Степан Петрович - Перечень Наблюдателя
  • Платонов Сергей Федорович - С. Ф. Платонов: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 205 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа