Главная » Книги

Данилевский Григорий Петрович - Сожженная Москва, Страница 6

Данилевский Григорий Петрович - Сожженная Москва


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

.. Там давно и прежде шли представления, большущий зал с ложами, при нем зимний сад. Обгорела только сцена, декорации и занавесы.
  - Где же вы возьмете новые? - спросил Илья, - наш казенный театр, слышно, совсем сгорел...
  - Отыскались на это у них мастера; занавес будет вовсе новый, парчовый, из риз, а заместо люстры - паникадило.
  Тропинин ушам своим не верил. "Что он? раскольник, что ли? - подумал он. - Да нет, те еще более почтительны к вере".
  - И вы, как рисовальщик, - продолжал Находкин, - притом же, зная их язык, могли бы им помочь. Вас в таком разе оденут, накормят; ну, смилуются, а то и вовсе выпустят. Мы же с тятенькой тоже постараемся, и завсегда.
  Тропинин, поборая в себе злобу и негодование, молча мыслил: "Неужели же этот муниципал и в самом деле поможет мне освободиться?".
  - Согласны, барин? - спросил Находкин.
  - На что?
  - Помочь в декорациях и в прочем...
  - Согласен, - ответил со вздохом Илья.
  - И дело-с. Оченно рад! А таперича, значит, по порядку, мы вас отправим к Григорию Никитичу.
  - Кто это?
  - На Мясницкой, книгопродавец Кольчугин. Он ныне, по милости анпиратора Бонапарта, покровителя, так сказать, наук-с, тут назначен главным квартермистром для призрения неимущих и пленных. Там и Сокольницкий... Тятенька, вы здесь? - крикнул Павел в соседнюю комнату.
  - Здесь, что те? - отозвался оттуда голос. Павел скрылся за дверью и минуты через две вышел оттуда с отцом. Петр Иванович Находкин, невысокий, рябой и лысый старик, с узкою, клином, бородою, был в купеческом кафтане до пят, в высоких, бутылками, сапогах и также с белым шарфом через плечо.
  - Поступаете? - спросил он, взглядывая на Илью маленькими, зоркими глазами.
  - Ваш сын предлагает.
  - Павел говорят дело, - произнес старик, - все мы под богом, не знаем, как и что. В этот киятер уже поступили, из наших арестованных, скрипач Поляков и вилончелист Татаринов. Не опасайтесь, не останетесь... а мы добро помним-с...
  Тропинин и Карп, с запиской сына Находкина и с жандармом, были отведены на Мясницкую. Здесь, у подъезда длинного каменного дома, где помещался заведовавший частью секретных сведений генерал Сокольницкий, стоял караул из конных латников. Илью и его спутника ввели в большую присутственную комнату. Несколько военных и штатских писцов сидели здесь над бумагами у столов. За перегородкой, у двери, переминаясь и охая, стояла кучка просителей - бабы, нищие, пропойцы и калеки. Илья сквозь решетку узнал Кольчугина, у которого не раз, еще будучи студентом, он покупал книги. Он ему протянул письмо Находкина. Стриженный в скобку и без бороды, Григорий Никитич, заложив руки за спину, стоял невдали от перегородки, у стола, за которым горбоносый, бледный и густо напомаженный французский офицер, с досадой тыкая пальцем по плану города, спрашивал его через переводчика о некоторых домах и местностях Москвы. Учитель математики - переводчик, плохо понимавший и еще хуже говоривший по-французски, выводил офицера из терпения. На Илью долго никто не обращал внимания. У него от ходьбы разболелась нога, и он с трудом мог стоять. Кольчугин наконец взял у него письмо.
  - Вы знаете по-ихнему? - радостно спросил он, прочтя письмо. - И отлпчно-с: сами объясните им свое дело, а пока вот помогите, этому офицеру нужно указать на карте, где дома Пашкова. Главный из них сгорел, а в боковых они хотят ладить новый госпиталь и богадельню... Удивляетесь, что я при их службе? - заключил, оглядываясь, Кольчугин. - Что, сударь, делать? Крест несем... силком запрягли.
  
  
  

   XXVII
  
  
  Тропинин, войдя за перегородку, дал нужные объяснения офицеру и затем сообщил ему о предложении Находкина. Сперва офицер слушал его сухо, но едва узнал, что Илья владеет кистью, мгновенно изменился.
  - Вы хотя и в грубой одежде, - сказал он, не скрывая своего удовольствия, - видно, что образованный, высшего общества человек. Садитесь. Не думайте, чтобы мы были только завоевателями. Вы увидите, как мы оживим и воскресим вашу страну. О! театр! лучшая пища для души... Я сам по призванию что хотите: певец, стихотворец, актер, словом - артист.
  На Илью были устремлены ласковые черные глаза: печальная улыбка не сходила с бледного лица офицера.
  - Да, - продолжал последний, - я в молодости, в нашей college (Коллеж (франц.).), в Бордо, играл не только Мольера, по и Расина... Далекие, счастливые времена! Но и здесь между вашими актерами, уверяю вас, есть истинные таланты; не все бежали. О! мы уже пригласили изрядных комиков. Офицер назвал имена нескольких магазинщиков, аптекаря и двух парикмахеров с Кузнецкого моста. - А ваш балетмейстер Ламираль, вот дарование! Он вызвался быть у нас режиссером и ставить даже танцы... Потом, как его, как? очень милый господин... мы с ним обедали на днях в его премилой семье... Он взял подряд поставить театральную утварь... Вспомнил! - торговец сукнами Данкварт... еще у него на вывеске герб императора Александра.
  - Все ваши соотечественники, французы, - сказал Илья.
  - Вы этим хотите сказать, - произнес офицер, - что вам, как русскому, хотя так превосходно говорящему по-французски, неприлично участвовать в наших удовольствиях? Не так ли?
  - Да, - ответил Илья.
  - Полноте, помогите нам.
  - Но чем же?
  - Вы рисуете красками?
  - Да.
  - Это все, что нам нужно. И если вы согласны, скажите, чем, в свой черед, и я могу вам служить? Шарль Дроз, к вашим услугам, - заключил, вежливо кланяясь, офицер, - капитан семнадцатого полка и адъютант штаба... а в свободные часы - любитель всего изящного и в особенности театра.
  - Я голоден, мосье Дроз! - мрачно произнес Илья. - Со вчерашнего дня ничего не ел.
  - Боже мой, а я-то, извините... прошу вас ко мне! - сказал, вставая, капитан. - Мы оба - артисты... Что делать? жребий войны... Я здесь недалеко, тут же во дворе; только кончу дело. А вы, мосье Никичь, - обратился он, через переводчика, к Кольчугину, - снабдите господина... господина Тропин... не так ли? приличною одеждой и обувью из нашего склада... я сам о том доложу генералу...
  Тропинина провели в какую-то каморку, полную разного хлама, одели во французскую военную шинель и фуражку и в новые, еще не надеванные сапоги, по-видимому, добытые в какой-либо ограбленной лавке обуви. Выйдя из каморки, он встретил Карпа.
  - А меня-то, батюшка Илья Борисович, отпустите? - спросил тот, едва узнав Илью в новом наряде.
  - Куда ты?
  - Землячка тут нашел, пойдем бураки и картошку копать.
  - Где копать? Знаю я, куда ты и зачем...смотри, не попадись...
  - Убей бог, в казенных огородах, возле казарм. Накопаем им, аспидам, да авось и уйдем.
  Освободившись от занятий, капитан Дроз провел Илью внутренними комнатами в обширный барский, почти не тронутый огнем двор, в задних флигелях которого размещались адъютанты начальника розыскной полиции, чины его канцелярии и конные и пешие рассыльные. В помещения капитана, в проходной тесной комнатке, у окна, с пером в руке и в больших очках на носу, сидел седенький в военной куртке писец.
  - Пора, Пьер, кончать, темно! портишь глаза! - ласково сказал Дроз писцу, идя с Ильей мимо него.
  - Нельзя, капитан, - ответил, не отрываясь от бумаги, писец, - машина станет! списки герцога Экмюльского... только что принесли...
  - О, в таком случае кончай, - объявил Дроз.
  - В чем эта работа, осмеливаюсь узнать? - спросил Илья, когда капитан потребовал ему от своего денщика закусить и усадил его за блюдо холодной телятины.
  - Да, mon bon monsieur (Мой дорогой (франц.).), горька доля воюющих! - со вздохом ответил капитан. - Часто я проклинал судьбу, что из артиста стал солдатом... а теперь меня наряжают для разных следствий... в эти же списки вносятся имена пленных маршала Даву. Дроз достал из шкафа бутылку и налил гостю стакан вина.
  - Что же делают потом с этими списками? - спросил Илья.
  - Их пересылают, к сведению, в главный штаб и сюда.
  - И только?
  - Нет, канцелярия маршала делит вносимых в эти списки на две части. В одну вносятся менее опасные, заурядные лица; в другую - особенно подозрительные.
  - Что же ожидает первых и вторых?
  - Против имени первых канцелярия обыкновенно делает отметки: под арест или на работы; против вторых же сам маршал ставит собственноручные резолюции: к повешению или к расстрелянию... Печальные бывают развязки. Война не шутит. У меня на этот предмет есть стихи. Не хотите ли, я вам их прочту? - спросил он, покраснев. - Мои собственные стихи о войне.
  - Сделайте одолжение.
  Дроз встал, протянул руку и, с грустью глядя па гостя, как бы призывая его в судьи своей тоски и одиночества, нежным певучим тенором продекламировал элегию о разоренном гнезде малиновки и о коршуне, похитившем ее птенцов. Он сам с напомаженным хохолком напоминал малиновку. Голос и стихи Дроза тронули Илью. Его щеки от этого чтения и вкусной еды, запитой вином, раскраснелись. Красивый, с горбом нос капитана между тем стал еще бледнее, а глаза печальнее. Он в раздумье молча глядел в пространство. В это время старичок-писец принес переписанные бумаги. Капитан повертел их в руках и вздохнул.
  - Да, - сказал он, - отличный почерк, но на какое дело! Есть ли у вас, в России, такие искусники?
  Он показал гостю копии, бережно положил их на окно и объявил, что сам отнесет их к генералу, а подлинники велел отправить в канцелярию главного штаба, в Кремль.
  - Стаканчик! знаешь, той? - обратился он к писцу, добродушно подмигивая ему на кубышку перцовки в шкафу. - Таким почерком переписывать только Шенье, Бомарше...
  Дроз налил из кубышки, которую он называл "bou-che de feu" - "огненным ртом".
  - Капитан! - восторженно произнес писец, отставя руку и глядя на поданный ему стакан перцовки. - Век не забуду ваших ласк и доброты! Он медленно выпил стакан, отер рукавом усы и крякнул.
  - Это напиток богов! Исполнение желаний ваших, господа, и дорогих вашему сердцу! - сказал он, уходя.
  - Хотя последние теперь, очевидно, далеко.
  Капитан, уныло сгорбившись, молчал.
  - Дорогие нашему сердцу! - произнес он, отгоняя тяжелые мысли. - Моя семья далеко; ваша же, собрат по музам? вы женаты?.. где ваша семья?
  - Ничего не знаю, - ответил Тропинин, - я женат, но моя жена бежала отсюда за два дня до моего плена... и что с нею, жива ли она, убита ли, господь ведает...
  - Бежала и она! но зачем же? - искренне удивился капитан.
  - А эти ваши списки? - произнес Илья, указывая на принесенные писцом бумаги. - Что, если бы она попала в эти красиво переписанные бумаги, да еще в первый разряд? ведь ваш грозный маршал, сами вы говорите, не любит шутить: а он и женщину мог бы счесть за опасную...
  Капитан покраснел до ушей.
  - Что за мысль! полноте! - возразил он. - Мы не индейцы и не жители Огненной земли; можете быть спокойны, женщины у нас неприкосновенны. И ни одной, ручаюсь в том, вы не найдете в этих списках. Да, мое поприще - искусство, пластика. Даже сам я и мои формы, не правда ли, пластичны? - произнес капитан, вставая и перед зеркалом протягивая свои руки и выпячивая грудь и плечи. - Это не мускулы, мрамор, не правда ли, и сталь? Итак, завтра я вам дам письмо к Ламиралю, и вы украсите вашею кистью наш театр. Артистов у нас, повторяю, довольно. Кроме найденных здесь прелестной Луизы Фюзи, Бюрсе и замечательного комика Санве, явились и другие охотники. Сверх того, как, вероятно, и вы уже знаете, захвачен целый балет танцовщиц одного вашего графа... comte Cherem e te (Граф Шереметев (франц.).). А теперь полагаю, и на покой!.. Вот вам кровать, я улягусь на этом сундуке.
  - Очень вам благодарен, - ответил Илья, - но это уже чересчур, с какой же стати?
  - Без возражений, коллега; мы оба - слуги муз, и вы мой гость... Устраивайтесь, а мне надо нести бумаги к генералу, но прежде я загляну в канцелярию; знаете, народ нынче ненадежный, особенно здесь, - чрез меру поживились военною добычею и не совсем исправно себя ведут.
  
  
  

   XXVIII
  
  
  Офицер вышел. Илья прислушался у двери к его шагам и бросился к бумагам, лежащим на окне. "Имею ли я право прочесть? - подумал он. - Ведь это вероломство, нарушение прав гостеприимства... А они? а эта война?" Тропинин поднес бумаги к свече, пробежал заголовки и начал наскоро просматривать списки. Были короткие и длинные. Одни из списков, набросанный несколько дней назад, особенно занял его. В нем было занесено много арестованных с отметками: "поджигатель", "грабитель", "шпион". Тропинин просмотрел первую страницу, перевернул лист, прочел еще столбец имен и обмер. Протерев глаза, он снова заглянул в прочитанное. В перечне имен "особенно подозрительных" ("tres suspects") он прочел явственно написанное: "Lieutenant Perosski" ("Лейтенант Перосский" (франц.)). Рядом с этим именем стояла отметка: "Le deserteur de Smolensk" ("Бежавший в Смоленске" (франц.)) а сбоку, разом очеркивая несколько имен, было, очевидно, старческою рукою маршала Даву, приписано: "Расстрелять" ("Fusiller"). Кровь бросилась в голову Тропинина. Он выронил бумаги на окно и несколько мгновений не мог опомниться. Комната с горевшей свечой, стол с неубранными тарелками, сундук и предложенная ему кровать капитана вертелись перед ним, и сам он едва стоял на ногах. "Перосский, очевидно - он, Базиль Перовский! - в ужасе думал Илья. - Но каким образом он мог быть схвачен в Смоленске и стать дезертиром, когда писал нам уже после Вязьмы и ни единым словом не намекнул на подобный случай? очевидно, роковая вопиющая ошибка". Илья ломал себе руки, не зная, на что решиться и что предпринять. Сказать капитану, что он просматривал его секретные бумаги? Но тогда тот справедливо может обидеться, а то и еще хуже - донесет на него.
  Дроз возвратился.
  - А вы еще не спите? - спросил он. - Ложитесь, иначе вы меня обидите...
  Не подозревая особой причины смущения Ильи, он настоял, чтобы тот лег на его кровати, а сам, раздевшись и подмостив себе под голову шинель, улегся на сундуке и погасил свечу.
  Прошло с полчаса. Приятный запах розовой помады разносился по комнате.
  - Скажите, капитан, - обратился к нему Илья, видя, что офицер еще не спит, - случается ли, чтобы страшные резолюции маршала иногда отменялись или почему-либо не приводились в исполнение?
  Капитан, медленно повернувшись к стене, тяжело вздохнул.
  - Увы! - ответил он, помолчав. - У герцога Экмюльского этого не может быть; решения при допросах он пишет сам, а кто ослушается его приказаний? Вы, хотя и русский, я полагаю, знаете, да это и не тайна, - прибавил вполголоса Дроз, - Даву не человек, а, между нами сказать, тигр...
  - Но не все же, наконец, решения вашего герцога-тигра исполняются мгновенно, без проверки и суда? - произнес Илья, хватаясь за тень надежды. - Решено, положим, утром; неужели же не откладывают, для справок, хотя бы до вечера?
  - В чем дело? не понимаю вас, - спросил Дроз.
  - Вот в чем, - проговорил Илья. - Здесь, в Москве, как я узнал, был схвачен и заподозрен в побеге один мой соотечественник. Он, клянусь вам, не виновен в том, в чем его подозревают.
  - Когда он схвачен и в чем обвиняется?
  Илья подумал.
  - Времени его ареста не знаю, - ответил он, - а, по слухам, винят его в том, будто он - дезертир... ну, как вам объяснить? что, будучи взят в плен под Смоленском, оттуда бежал... Это клевета. Я в точности знаю, что он вплоть до Бородина нигде не был в плену. Ради бога, молю вас, это мой товарищ и друг; если он жив еще, попросите за него.
  - Но кого просить?
  - Герцога, самого императора.
  - Мало же вы знаете герцога и нашего императора! - сказал, обернувшись от стены, капитан. - Прибегать с такою просьбою к герцогу - все равно, что молить у гиены пощады животному, которое она держит в окровавленных зубах... а император... да знаете ли вы его? - прошептал капитан, даже привстав впотьмах и садясь на сундуке. - Нас тут не слышат, вы понимаете, и я, между нами, могу это сказать... Недавно он, при докладе Бертье о нуждах солдат, выразился: "Лучше, князь, вместо солдат поговорим о их лошадях!" Станет он думать об экзекуциях Даву... у него на уме другое... Капитан замолчал.
  - А жаль! - проговорил он через минуту. - Не ему ли было бы лучше остаться во Франции, покровительствовать искусствам, литературе? Боязнь покоя, критики - вот что увлекает его в новые и новые предприятия... Впрочем, не нам, мелким, судить великого человека. А пока он успокоится, мы сами, дорогой собрат, не правда ли, займемся театром!
  Итак, до завтра! - заключил, опять ложась, капитан. - Дадим великой армии отдохнуть и вспомнить, хотя здесь, в вашей Скифии, наши былые, лучшие, тихие времена.
  - Но я бы вас все-таки просил, - сказал Илья, - если будет случай и это вас не затруднит, справьтесь о моем друге, чем кончилась его судьба?
  - Как его имя?
  Тропинин назвал.
  - Попытаюсь, мой дорогой, - произнес капитан, - только, знаете, в эти смутные дни в наших штабах столько возни и хлопот. Не обо всем оставляют след в бумагах.
  Сказав это, Дроз окончательно смолк. В комнате раздался его сперва тихий, потом громкий и, по-видимому, совершенно счастливый храп. Он видел во сне Францию, маленький провинциальный театр, где он играл на сцене и мечтал о будущности Тальма, не подозревая, что, благодаря конскрипции Наполеона, из актера он станет воином, а затем попадет в штаб "заведывающего секретными сведениями". "Несчастный Базиль! - мыслил тем временем Тропинин. - Дело, очевидно, кончено! Вот чем отплатил тебе твой любимый идол, герой! Сын магната, министра... Погибнуть в числе подозреваемых в поджогах и грабежах! И никто об этом не знает, никто ни защитит... Бедная Аврора... предчувствует ли она, что постигло ее жениха?.." Илье вспомнилась его жена, недавний тихий семейный круг. Слезы подступали к его горлу, и он ломал голову, как ему самому уйти из плена и избегнуть участи, постигшей его друга. Проснувшись утром, он увидел, что капитан уже встал и что-то пишет.
  - Вот вам письмо, - сказал озабоченно Дроз, - отнесите его к Ламиралю, и желаю вам всякого успеха и благополучия. Меня же, к сожалению, сейчас вызывали к генералу; он посылает меня на следствие в другое место. До свидания.
  - А узнали вы что-нибудь о моем товарище Перовском? - спросил Илья.
  - Справлялся, - ответил сухо Дроз, - по бумагам ничего не видно, хотя я рылся немало; дел теперь столько, столько...
  Капитан ушел; Тропинин, при помощи его денщика, умылся, побрился и пошел на Никитскую, в дом Позднякова. Бывший навеселе с утра, режиссер Ламираль недолго с ним говорил. Он провел Илью за кулисы и без дальних слов предложил ему заняться изображением декорации какой-то итальянской виллы. Краски в горшках и огромные кисти были готовы. Илья надел фартук, растянул на полу холсты и принялся за работу. Он трудился, не разгибая спины, весь день. Вечером его позвали обедать в соседний дом, где помещались, изучали роли и продовольствовались набранные для театра актеры и актрисы. Так прошло несколько дней. Илья пытался в это время заговорить со своими новыми сожителями об участи пленных вообще и тех, которые попадали на Девичье поле, к маршалу Даву. Веселые и беззаботные артисты при таких вопросах вмиг смолкали и, поднимая глаза к небу, смущенно говорили:
  - Ужас! Расстреливают и вешают ежедневно, без суда.
  Дроз раза два еще навещал работы Ильи и сильно его хвалил, потом окончательно исчез. Его надолго прикомандировали к какой-то комиссии, в другой части города, у Сухаревой башни. Холсты для декораций между тем были почти готовы. Ламираль готовил веселые и, как говорили, любимые Наполеоном пастушеские оперетки с переодеваньями, в которых остановка была только за декорациями. То были пьесы "Martin et Frontin", "Les folies amoureuses" и "Guerre ouverte" ("Мартен и Фронтен", "Шалости любви", "Открытая война" (франц.)). Он с важностью объявил Илье, что весьма доволен его работою. За опереттой Ламираль затеял даже поставить нечто вроде небольшого балета. Потребовались новые декорации, за которыми Илья просидел опять довольно долго. Под видом наблюдения за театром сюда, полюбезничать с пленными танцовщицами, заезжали разные французские власти, в том числе и сам король Мюрат.
  К Илье привыкли и ему доверяли. Он решил этим воспользоваться и однажды отпросился у режиссера проведать Дроза. Ламираль к последнему имел, кстати, одно неоконченное дело по театру. Он дал Илье к нему письмо, а для свободного прохода к Сухаревой башне достал ему от коменданта охранный лист. Это было вечером, в конце сентября. В этот день артистов снова навестил Мюрат, и Илья был личным свидетелем его ухаживанья за черноглазою, статною танцовщицей Лизой. На все любезности венчанного селадона неуступчивая плясунья, бешено сжимая кулаки и плача, отвечала:
  - Сгинь ты, тьфу, черт пучеглазый! пусти душеньку на покаяние!
  Король, не понимая ее, милостиво улыбался. Погода стояла прохладная. Тропинин невдали от Сухаревой башни, на Садовой, обогнал французского молодого рекрута из эльзасцев. Немец-солдатик шел, с сумкой и с ружьем на плече, устало посматривая по сторонам и как бы ища дороги. Илья заговорил с ним и узнал, что рекрут был послан из Кремля с бумагами в Лефортово, где во дворце был устроен главный французский госпиталь.
  - А вы куда? - спросил Илью румяный, с ямочками на щеках, белокурый эльзасец.
  - И мне туда же, - подумав, объявил Тропинин.
  - Отлично, господин, веселее будет, идем... А я, как видите, сбился в сторону и таки порядочно притомился... Не совсем ладно: лошади дохнут, как мухи осенью, и теперь все приходится пешком... Вы, не правда ли, штабной?
  - Да, рассыльный, как и вы.
  - Но у вас сапоги будут поновее.
  - Дали в награду.
  - Отлично, и мы заслужим вместо этого тряпья, - произнес солдат, поглядывая на свои худые, обвязанные веревочками сапожонки.
  Новые знакомцы, беседуя, миновали Басманную и, через Немецкую улицу, вышли за Яузу. Окончательно стемнело. Тропинин в сумраке указал спутнику на освещенные окна лефортовских зданий. За дворцовым садом и церковью Петра и Павла, у ручья Синички, как он знал, было загородное Введенское кладбище. Илья помнил эти места, так как во время студенчества не раз навещал в этих местах одного товарища.
  - Что, друг, не зайдете ли и вы со мной в госпиталь? - спросил, отирая лицо, солдат, - там обещали меня угостить бульоном выздоравливающих и их вином... говорят, прелесть, особенно уставши...
  - Нет, лучше вы меня проводите вон до той церкви, - сказал, осматриваясь, Илья, - поздновато, я хоть и штабный, но без оружия; с вами будет спокойнее!.. здесь, слышно, пошаливают мародеры...
  - Охотно. Но странно, - заметил солдат, - я уже однажды был здесь и даже вот у этой церкви; там еще стояла на днях артиллерия. Теперь же кругом так тихо, точно иду здесь впервые; спасибо, что вы провели, я, знаете ли, близорук и плохо помню места.
  - Мне к командиру этой артиллерии, - спокойно сказал Илья.
  - Отлично, пойдем.
  Солдат и Илья направились к церкви Петра и Павла. Невдали от нее их окликнул часовой ночной цепи. Путники ответили, что идут по службе.
  - Куда?
  - В церковный дом, - ответил Илья.
  - Кой черт, в такую пору! - проворчал конный гренадер, наскакивая на них впотьмах и приглядываясь к ним с седла. - Куда лезете? в этой глуши шныряют казаки; еще отнимут ружье и ограбят вас, если не будет и хуже того.
  - Будь спокоен, друг, нас двое! - смело проговорил Илья, шлепая далее по липкому и скользкому переулку, у сада. - Не на таких нападут.
  - Помните, там уже конец ведетов.
  
  
  

   XXIX
  
  
  Миновав госпиталь и часть поля, путники дошли до церковной ограды. Кругом было мертвенно пустынно. Ветер шумел в вершинах берез, окружавших ограду.
  - Ну, дорогой мой, идите обратно, я вас догоню или найду в госпитале, - сказал Илья солдату, между тем мысля: "Не вырвать ли у него ружье и не приколоть ли его здесь, наедине, чтоб убежать успешнее?"
  - Да к кому же это вы? - спросил Илью солдат с удивлением, убедившись, что ни возле церкви, ни за нею не было признаков артиллерии, стоявшей здесь на днях. - Или, - засмеялся он, - ваше поручение к покойникам?
  "Приколоть?.. - опять пробежало в мыслях Ильи. - Что, как он догадался и даст знать часовым цепи?" Солдат в это время положил ружье и оправлял на ногах веревочки. Илья помедлил. "Нет, - решил он, - иди себе с миром, добрый белокурый немчик; ты против воли попал в полчище этого злодея, бог с тобой!"
  - Неужели вы не видите? - спокойно сказал он. - Вон домишко между деревьями; огни погашены; командир, очевидно, спит, не спят часовые; их отсюда не видно... Я разбужу, кого мне надо, отдам бумаги и вас еще догоню.
  - До свидания! и то правда, я так близорук, что иной раз думаю: ну зачем взяли в рекруты такую слепую курицу. Кстати, разузнайте у ваших артиллеристов, скоро ли наконец отпустят нас с вами домой? Может быть, они знают; да берегитесь, не подстрелил бы вас какой часовой.
  - Спрошу непременно и буду беречься.
  Солдат пошел обратно. Илья прислушался к его шагам, бережно миновал церковь, прилег за оградой и снова стал слушать. Ветер то затихал, то опять шумел, качая верхи деревьев. Вправо и влево отсюда раздавались оклики сторожевой цепи вплоть до берега Синички. Сзади, над городом, стояло зарево. Широким пламенем загоралась местность к стороне Басманной, где он так недавно прошел. "Неужели я проскользну за вражескую черту? - с лихорадочной дрожью подумал Илья. - И в самом ли деле мне удастся это затеянное безумное бегство? Нет, солдата могут остановить и спросить, куда делся его недавний спутник; часовые поймут, что их обманули, и бросятся меня искать... Скорее, скорее далее...". Тропинин вскочил на ноги. Он, нагнувшись, пополз, потом побежал, сам не зная куда. Спотыкаясь впотьмах о рытвины и попадая в лужи, он опомнился, когда увяз по колено в каких-то кочках. То был берег Синички. Илья заполз в высокую траву, выбрал более сухое место и решился здесь ждать утра. Его нога опять разболелась. "Да, не уйти мне, - мыслил он, - напрасная мечта! поймают, захватят и отведут обратно; а там, может быть, откроется и дело о колодце... Боже! дай силы, дай мне жить на счастье осиротелой семьи, в прославление твое!"
  Прошло более часа. Ночь в отблеске дальних пожарищ казалась еще мрачнее. Тропинин забылся в лихорадочной дремоте. Вправо за кустами как бы что-то побелело, "Неужели рассвет?" - подумал он, приподнимаясь в траве. Кругом было еще темно. Только плесо ручья и часть ближней рощи были освещены вышедшим из-за облаков месяцем. Илья знал, что к роще, за ручьем, примыкало Введенское кладбище, а далее шли овраги, сплошной лес и поля. "Пора, пора!" - сказал он себе, разделся, придерживая над головой одежду и обувь, вошел в воду и, медленно ощупывая ногами болотное дно, направился к другому берегу. Он несколько раз скользил, оступался и чуть не выронил платья. На средине ручья холодная, как лед, вода была ему по горло. Ручей стал мельче. Илья еще подался и, дрожа всем телом, вышел на ту сторону. Обтершись кое-как травой, он оделся, обулся и ползком направился к кладбищу. Месяц скрылся. Долго пробирался Илья; наконец невдали он приметил деревья и кресты кладбища. Запыхавшись и согревшись от движения, он забрался между могил и стал обдумывать, что ему делать далее? Так лежал он долго. Окликов часовых здесь уже не было слышно. Снова стало виднее.
  - Нет, надо уйти до рассвета, - сказал себе Илья, - заберусь хоть в ближний лес.
  Он встал и бережно сделал несколько шагов. Вправо, между могил, послышался шорох. Илья вздрогнул и в ужасе стал присматриваться. В нескольких шагах от него, полуосвещенный месяцем, образовался высокий, бородатый, в истрепанном подряснике, человек. Незнакомец был, очевидно, также смущен. При виде французской военной шинели п такой же фуражки Ильи он долго не мог выговорить ни слова.
  - Враг ты или друг? (Utrum hostis, aut amicus es?) - проговорил по-латыни густым, дрожащим басом незнакомец. - Взгляни и пощади! (Respice et parce!) - жалобно прибавил он, указывая на ребенка, лежавшего у его ног, в траве.
  "Вероятно, кладбищенский священник! - радостно подумал Илья. - Принимает меня за француза".
  - Успокойтесь, батюшка, я сам русский, - ответил Илья, - и такой же несчастный, как, очевидно, и вы! мое имя - Илья Тропинин.
  - Я же дьякон Савва Скворцов из Кудрина, а это мой племяшек! - сказал незнакомец. - Что испытал, страшно и передать. Грабители, ох, господи, сожгли дом! - это бы еще ничего; отняли все имущество - и это преходящее дело: наг родился, наг и остался. Но они, в мое отсутствие, увели мою жену... Поля, Полечка, где ты? - тихо проговорил, всхлипывая, дьякон. Он, ухватясь за голову, опустился на могильную плиту. Его плечи вздрагивали. Проснувшийся племянник испуганно глядел на дядю и стоявшего перед ним Илью.
  - Как завидел вас, - проговорил дьякон, - ну, думаю, поиск, ихний патруль, опять в их руках, кончено... а тут вы встали да прямо на меня... Душа подчас, как видите, бренна, хоть телом я и Самсон... и за все их злодейства, вот так бы, хоть и слуга алтаря, с ножом пошел бы на них.
  Тропинин рассказал о своем плане.
  - Не подобает мне клястись, ваше благородие, - произнес дьякон Савва, - сам вижу! только я поклялся... Искал я жену везде в их вертепах, ходил, подавал просьбы их начальству и маршалам, - еще и смеются. Взял я тогда этого препорученного мне сироту, вышел сегодня огородами, думал на Андрониев монастырь, да заблудился, попал сюда. Дай господи, дотянуть до своих, сдать племянника. Попомнят, изверги, Савву.
  - Вам, отец дьякон, куда?
  - На Коломну.
  - И мне туда же, на Рязань; моя семья в Моршанском уезде.
  - Не будем же, сударь, терять времени, - сказал дьякон, - коли угодно, вместе двинемся с богом в путь; кажись, рассветает.
  Путники миновали поляну и вошли в лес. Долго они пробирались чащей дерев и кустами. Утро их застало у прогалины, на которой стояла пустая лесная сторожка. Они ее обошли и решили отдохнуть у озерка, в гущине леса. У дьякона оказалось несколько сухарей. Они закусили, напились и, остерегаясь встречи с врагами, просидели здесь до заката солнца. Савва рассказал Илье, что он кончил учение в семинарии, был несколько лет певчим в Чудове, женился только весною и в ожидании священнического места пока был поставлен в дьяконы. Его горю при воспоминании о жене не было границ. Он твердил, что, едва сдаст родным племянника, готов взять оружие и идти на врагов; авось примут в ополчение. Вечером путники двинулись снова в дорогу, шли всю ночь и утром следующего дня радостно заслышали собачий лай. Невдали перед ними, за лесом, стал виден посёлок. Кто в нем? Свои или чужие? Они вышли на Владимирскую дорогу.
  
  
  

   XXX
  
  
  Стоя на грозном допросе перед маршалом Даву, Перовский наконец разобрал и понял то важное и роковое, что о нем говорил адъютант герцога Оливье.
  - Этот господин, - почтительно сказал Оливье, - я отчетливо и хорошо это помню - моложе и ниже ростом того пленного, о котором ваша светлость спрашиваете.
  Точно сноп солнечных лучей блеснул в глаза Перовскому; полное ужаса гнетущее бремя скатилось с его груди. Он с усилием перевел дыхание, стараясь не проронить ни слова из того, что далее говорил перед ним его нежданный защитник. Лицо маршала, к удивлению Базиля, также прояснело. В нем явилось нечто менее угрюмое и жесткое.
  - Но вы опять мямлите, - сказал адъютанту герцог, будто не желая поддаться осенившему его доброму впечатлению, - у вас вечно, черт возьми, точно недоеденная каша во рту.
  - Тот пленный, ваша светлость, - так же почтительно и мягко проговорил Оливье, - был головою выше этого господина... я как теперь его вижу... Он был в морщинах и с родимым пятном на щеке... ходил переваливаясь. И если бы вам, - продолжал дрогнувшим голосом и побледнев Оливье, - не угодно было мне поверить, я готов разделить с этим пленным ожидающую его судьбу.
  - Довольно!.. - резко перебил Даву. - В вашем великодушии не нуждаются, а вы, - обратился он к Перовскому, - как видите, спасены по милости этого моего подчиненного... Можете теперь идти к прочим вашим товарищам.
  Перовокий неподвижно постоял несколько мгновений, вглядываясь в Даву, который, очевидно, был доволен и своим решением, и растерянностью своего пленного. Не кланяясь и не произнеся ни слова, Базиль обернулся и, пошатываясь, направился к двери. Как его затем провели на крыльцо, указали ему калитку в сад и сдали на руки стражи, оберегавшей жилище пленных, он едва сознавал. Арестанты маршала помещались в недостроенном деревянном флигеле, покрытом черепицей, но бывшем еще без полов и печей. Не доходя до этого здания, Базиль услышал пение и гул голосов тех, кто в нем помещался. Здесь были захваченные на улицах и при выходе из Москвы торговцы, господские слуги, подозреваемые в грабеже и в поджогах чернорабочие, два-три чиновника и несколько военных и духовных лиц. Между последними Перовский разглядел и толстяка, баташовского дворецкого Максима; тот, увидя его, заплакал. Люди из простонародья коротали свои досуги мелкими работами на французов и добыванием для себя харчей, а выпросив у французов водки и подвыпив, - заунывными песнями. Дворянский, духовный и купеческий отдел флигеля был благообразнее и тише. Большинство здесь заключенных сидели молча и мрачно, понурившись или вполголоса беседуя о том, скоро ли конец войны и их плена.
  Здесь Базиль узнал, что Наполеон, с целью поднятия раскольников, посетил Преображенский скит, а на днях призывал к себе во дворец продавщицу дамских нарядов с Дмитровки, Обер-Шальме, и что эта "обер-шельма", как ее звали москвичи, толковала с ним об объявлении воли крестьянам. Перовский увидел, что во флигеле, в отведенным ему углу, ему приходилось спать на голой земле. Тут к нему с услугами обратился румяный, рослый и постоянно веселый малый, которого звали Сенька Кудиныч. С рыжеватыми кудрявыми волосами, серыми смеющимися глазами, этот, как узнал Базиль, лакей какой-то графини обитал на половине чернорабочих, где особенно голосисто запевал хоровые песни. Он, добродушно поглядывая на Базиля, без его просьбы наносил ему из сада сухих листьев, нарвал травы и живо из этих припасов устроил ему постель. Скаля белые, точно выточенные из слоновой кости зубы и приговаривая: "Вот так будовар! только шлафрока да туфельков нету; заснете, ваша милость, как на пуховичке!" - он даже подмел вокруг этой постели и посыпал песком. Разговаривая с ним, Базиль узнал, что у Кудиныча была зазноба, горничная его графини, Глаша, и, по его просьбе, написал ей от его имени письмо.
  - Но как же ты ей пришлешь письмо? - спросил он его. Сенька ответил:
  - Не век тут будем сидеть; улов не улов, а обрыбиться надо! - и спрятал письмо за голенище.
  В первые дни своего пребывания в садовом флигеле Перовский, как и прочие пленные, ходил, в сопровождении конвоя, в окрестные огороды и сады на Москве-реке собирать картофель, капусту и другие, тогда еще не расхищенные, овощи. Пленных отпускали также в мясное депо, то есть на бойню, устроенную невдали, в переулке, на Пресне, где они помогали французам в убивании и свежевании приводимых фуражирами великой армии коров, быков и негодных для службы лошадей, причем на долю пленных доставались разные мясные отбросы и требуха. Кудиныч в такие командировки особенно всех потешал своими песнями и шутовскими выходками. Вскоре, однако, эта фуражировка прекратилась. Припасы у французов сильно истощились. Пленных стали кормить только сухарями и крупой. Однажды - это было недели через две после водворения в садовом флигеле милюковской фабрики - Перовский заметил особое оживление и суету у квартиры Даву. Он понял, что у французов готовилось нечто особенное. Из сада было видно, как у дома, занимаемого маршалом, сновали адъютанты, по двору бегали ординарцы и куда-то скакали верховые. "Поход, поход! - радостно говорили друг другу арестованные. - Нас, очевидно, решили разменять и отправят на аванпосты".
  Было утро семнадцатого сентября. Русских пленных вывели из их жилья, сделали им перекличку и повели, но не в Рогожскую или Серпуховскую заставу, а в Дорогомиловскую. Здесь они увидели еще несколько сот других пленных, содержавшихся до тех пор в иных местах Москвы. "Вас куда?" - спрашивали товарищей пленные герцога Даву. "Не знаем..." Подъехал верхом толстый озабоченный генерал. Он бегло осмотрел пленных и дал знак. Прогремел барабан, часть конвоя стала впереди отряда, другая - сзади него. Раздалась команда, и все двинулись по пути к старой Смоленской дороге. "Да ведь это опять к Можайску, - толковали пленные, - неужели французы отступают?" Одни радовались, другие молча вздыхали. Отряд прошел верст десять. Перовский разглядывал пеструю, двигавшуюся рядом с ним и впереди его толпу. Двое из пленных русских офицеров в этом отряде еще ехали в собственной коляске одного из них, приглашая в нее отставших на пути товарищей. При этом несколько переходов и Базилю довелось проехаться с ними. Он радовался и удивлялся этой льготе, видя, что и другие пленные, слуги и торговцы, которых по бороде считали за переодетых казаков, были также не лишены разных снисхождений от своих надсмотрщиков. У купцов оказалась запасная провизия и даже чайник для сбитня. Дворовые же разных бар, в том числе баташовский Максим и Селька Кудиныч, шли еще в собственных фраках, ливреях, ботфортах и даже в шляпах с галуном и плюмажами. Льготы вскоре, однако, прекратились. Перед одним из привалов высокий, рябой и плоскогрудый, с женской мантильей на плечах, начальник конвоя, подойдя к офицерам, ехавшим в коляске, молча взял одного из них за руку, вывел его в дверцы, потом другого и, спокойно поместившись со своим помощником в экипаже, более туда уже не допускал его хозяев. Прошли еще несколько верст. К ночи пошел дождь и подул резкий, студеный ветер.
  На привале все сильно продрогли. Разбуженный на заре Базиль увидел, как медленно, в туманном рассвете, поднимался и строился к дальнейшему походу отряд. Ливрей и шляп на пленных лакеях уже не было, и они, в большинстве, поплелись по грязи полураздетые и босиком. Мелкий, холодный дождь не прекращался. Базиль прозяб, хотя надеялся от движения согреться. Но едва отряд двинулся к какому-то мосту, конвойный фельдфебель остановил Базиля у входа на этот мост и, предложив ему сесть у дороги, вежливо снял с него крепкие его сапоги и, похлопывая по ним рукою и похваливая их, бережно надел "а себя, а ему дал свои опорки. Базиль, опасаясь более наглых насилий, решил до времени это снести. Он пошел далее, обернув полученные опорки какими-то тряпками. Баташовский дворецкий, в первый день плена так радушно угощавший Базиля, шел также в одних портянках.
  - И с тебя сняли сапоги? - спросил его Перовский.
  - Сняли, - безучастно ответил Максим.
  - А скажи, так, откровенно, между нами: ты тогда, помнишь, как стоял у вас Мюрат, поджег ваш двор? Дворецкий оглянулся и подумал.
  - Я, - ответил он, вздохнув.
  - Кто же тебя надоумил?
  Максим поднял руку.
  - Вот кто, - сказал он, указывая на небо, - да граф Федор Васильевич Растопчин, он призывал кое-кого из нас и по тайности сказал: как войдут злодеи, понимаете, ребята? начинайте с моего собственного дома на Лубянке. Мы и жгли...
  Дождь вскоре сменился морозом. Дорога покрылась глыбами оледенелой грязи. Изнеможенные, голодные, с израненными, босыми ногами, пленные стали отставать и падать по дороге. Их поднимали прикладами. Привалы замедлялись. Конвойные офицеры выходили из себя. Тогда начались известные безобразные сцены молчаливого пристреливания французами больных и отсталых русских. Это, как заметил Перовский, начали совершать большею частью при подъеме отряда с ночлега, впотьмах. Впервые заслыша резкие, одиночные выстрелы сзади поднятого и снова двигавшегося отряда, Перовский спросил одного из шедших близ него конвойных, что это такое. Солдат, мрачно хмурясь и пожимая плечами, ответил: "Ночная похлебка ваших собратий!" ("Soupe de minuit de vos confreres!") Содрогаясь при повторении этих звуков, Перовский со страхом стал поглядывать на свои босые, обернутые тряпьем ступни. "Боже, - думал он, - долго ли разболеться и моим бедным, усталым ногам? эта участь, эта ночная похлебка ждет и меня!" Он, в такие мгновения, вынимал с груди образок, данный Авророй, и горячо на него молился. На одно

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 193 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа