Главная » Книги

Данилевский Григорий Петрович - Сожженная Москва, Страница 8

Данилевский Григорий Петрович - Сожженная Москва


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

го кибитка уже стояла у крыльца, Аврора, через Ефимовну, позвала его в свою комнату.
  - Вы, отец дьякон, будете в Кашире? - спросила она.
  - Как же, сударыня, - не миновать.
  - Сдайте там на почту эти два письма.
  - С удовольствием, - ответил Савва, просматривая надписи на пакетах, - одно вашему дядюшке, а это... министру? вот к какой особе!
  - Мой жених, Перовский, - сказала Аврора, - питомец этого министра; Илья Борисович вам, без сомнения, о нем говорил. Граф, пожалуй, не знает о его судьбе, а мог бы оказать помощь своим влиянием и связями... притом же... Хлынувшие слезы помешали Авроре договорить.
  - Успокойтесь, сударыня. - произнес Савва, - я бережно сдам на почту оба письма.
  - Не все, не все еще, - проговорила Аврора, отирая слезы, - как честный человек, скажете ли мне истину на мой вопрос?
  - По всей моей совести.
  - Вы обо многом говорили по пути с моим зятем; скажите, жив ли Перовский? Савва смущенно молчал.
  - Я вам облегчу вопрос, - произнесла Аврора. - Перовский попал в плен и внесен в список приговоренных к смерти. Все это я знаю... ответьте одно: жив ли он или погиб?
  - Если вам, сударыня, все известно, - ответил дьякон, - что же я, малый, скудоумный, могу прибавить к тому? Богом вседержителем клянусь, ничего более не знаю.
  Аврора сидела неподвижно. Слезы бежали по ее лицу.
  - Погиб, погиб! - сказала она, подняв глаза на образ. - Все кончено... остается одно... Дядя невдали от Серпухова, заезжайте к нему, вручите письмо лично.
  - Будьте спокойны.
  - Да ответ... попросите дядю скорее ответить.
  
  
  Прошло около недели. Был конец сентября. Княгиня оправилась и однажды утром, кликнув Маремьяшу, объявила ей, что теперь, когда возвратился Илья Борисович и пока еще стоит такая хорошая погода, ничто более не удержит ее от отъезда в Паншино. Авроре и Ксении она прибавила, что французы, двинувшись от Москвы, могут, пожалуй, снова направиться в эту сторону, а потому медлить было нечего. Сестры не возражали, тем более что решения княгини обыкновенно были бесповоротны. Начались сборы в путь. Ксения с прислугой принялась за уборку и укладку вещей. Аврора также усердно помогала всем в общих хлопотах, возилась с ящиками, узлами и чемоданами и была, по-видимому, совершенно покойна.
  Она зашла как-то в комнату сестры. Был вечер. Ксения, в кофте и юбке, засучив рукава, мыла на лежанке, в корытце, Колю. Аврора, присев возле, с любовью смотрела, как раскрасневшаяся, счастливая сестра мылила и терла мочалкой розовую спинку и смеющееся личико Коли. Обнаженная, нежная шея сестры, с золотистыми завитками волос у подобранной на гребень густой косы, точно дымилась от пара, поднимавшегося с корытца, где весело плескался ее ребенок.
  - Вот удивительно, - сказала Ксения, - муж говорит, что Коля более похож на тебя, чем на меня: такой же черноглазый, красавчик и ласковый. Теперь черед за тобой... Аврора подняла на сестру глаза.
  - Не понимаешь? - улыбнулась Ксения. - Надо, чтоб твой будущий сын походил не на тебя, а на меня.
  - Ах, Ксаня! за что такая жестокость?
  - Но почему же, почему?
  Аврора встала, закрыла рукой глаза и молча вышла из комнаты сестры. В тот же вечер она встретилась с сестрой в полутемном коридоре. Ксения несла связку каких-то вещей.
  - Послушай, Ксаня, - сказала, остановив ее, Аврора, - странные вы люди: скрываете, а я все знаю...
  - Что же ты знаешь? - смущенно спросила Ксения.
  - Ну, да уж бог с вами!
  Сказав это, Аврора прошла далее в гостиную.
  - Дьякон проговорился! - решил Тропинин, когда ему, после ужина, об этом сказала жена, - вот я его!
  - Нет, Ильюша, - ответила Ксения, - сегодня с почты привезли Авроре какое-то письмо, и она долго над ним у себя сидела.
  
  
  

   XXXVI
  
  
  Накануне отъезда княгини Тропинин навестил соседа-предводителя. Он ездил к нему с целью поблагодарить его за внимание к княгине и просить о защите покидаемого ею имения. Аврора также выразила желание проститься с женою чеплыгинского священника. Чтобы не томить упряжных лошадей, она поехала верхом на Барсе. Наступил вечер. За чаем сказали, что Аврора обратно прислала коня и передала через его провожатого, что к попадье приехали коломенские знакомые и она осталась, чтоб дослушать привезенные ими рассказы, а возвратится позднее, на лошадях священника. День кончился в суете последней укладки. Истомленная прислуга едва двигалась. Подали ужин. Аврора не возвращалась.
  - Экая темень! тучи нашли, не быть бы завтра дождю! - заметила Ксения, глянув в окно. - Аврору, верно, не пустили, оставили там переночевать.
  - И хорошо сделали, - сказала княгиня, - послать бы к ней Маремьяшу или Ефимовну.
  - Арина Ефимовна тоже там-с, - объявил Влас, все время в Ярцеве бывший как-то в тени, а теперь, в ожидании новой дороги, опять принявший важный и внушительный вид.
  - Зачем Арина в Чеплыгине?
  - Барышня Аврора Валерьяновна приказали накидку теплую доставить, а там всенощная, завтра канун Покрова богородицы, и Арину Ефимовну наши ярцевские мужики туда подвезли.
  Настало утро. Главные дорожные вещи были окончательно укупорены и уложены в экипажи. Дормёз, коляска и две троечные кибитки стояли запряженные у конюшни. Но туда то и дело еще носили разные ящики, корзины и узлы. Не видя Авроры, Тропинин позвал Власа и велел ему ехать за нею в коляске. Тем временем в зале готовили дорожный завтрак. Отдавая последние приказания наблюдавшему за сборами приказчику, Илья вышел на крыльцо и увидел наконец коляску, въезжавшую в ворота. Она внутри была пуста.
  - А барышня? - спросил Илья Власа, когда тот подъехал к крыльцу и, мрачно насупив седые брови, слез с козел. Влас вынул из-за пазухи письмо и молча подал его Тропниину.
  - От кого это?
  - От барышни Авроры Валерьяновны.
  - Да где же она? что все это значит?
  - Барышня с вечера написали и приказали вам это передать, когда опять за ними пришлют.
  Тропинин вскрыл пакет. "Не ищите меня, - писала зятю Аврора, - и не старайтесь догнать меня и остановить. Я, по долгом обсуждении, окончательно решилась и еду к дяде Петру Андреевичу, Он нездоров и на мою просьбу прислал за мною экипаж и лошадей. В Кашире пробуду не более двух-трех часов. Навещу дядю и, при его содействии и советах, проберусь далее, в штаб армии. Не пугайтесь, квартира Кутузова недалеко от Серпухова. Я располагаю явиться лично к светлейшему и просить его о справках. Сил моих нет, я истомилась. Авось что-либо верное узнаю о судьбе Базиля. Прошу дорогую бабушку меня простить за этот самовольный отъезд и не беспокоиться; я еду с Ефимовной, а всех и тебя, милая Ксаня, прошу - не поминайте меня лихом. Мое предприятие, может быть, неосуществимо, безумно; но я не отступлю. Вскоре узнаете все. Постараюсь подробнее написать из Серпухова и из других мест, куда меня занесет судьба. Прощайте, дорогие, до свиданья, если буду жива. Но если нам, в это страшное время, не суждено более видеться, помолитесь, прошу, за всех тех истинных патриотов, кто искренне любит и чтит нашу, поруганную теперь, родину, за которую столько пролито крови. Другого выхода нет, я не в силах долее бороться с собой. Ваша Аврора".
  Тропинин прочел это письмо, еще раз пробежал его и расспросил Власа, когда, как и в чем уехала барышня. Влас ответил, что была прислана бричка от Петра Андреевича Крамалина, что священник и Ефимовна останавливали барышню, но та ответила, что отлучится ненадолго, догонит бабушку, и уехала. Тропинин бросился к жене. "Вот они, женщины! - думал он. - Средины нет: либо кроткий ангел, либо демон скрытых и сильных страстей". Илья и Ксения долго не решались передать этой вести княгине; наконец кое-как, при помощи Маремьяши, они приготовили Анну Аркадьевну и все ей сообщили. Княгиня сперва всполошилась, крикнула приказчика, людей и велела скакать в погоню за Авророй. Илья ее остановил. Время было упущено, и Аврора, уехавшая в ночь на тройке дяди, в Кашире могла взять свежих ямских и теперь, по всей вероятности, уже подъезжала к дяде, который, без сомнения, ей даст совет скорее возвратиться домой. Княгиня раскрыла ридикюль, вынула и понюхала спирту и спросила, который час. Тропинин ответил, что скоро полдень.
  - Прикажи, Ильюша, подавать завтрак, и едем, - сказала Анна Аркадьевна, - коляску же, мой хороший, оставь, и едва Аврора возвратится, вели приказчику лично проводить ее в Паншино... Такова непоседа была и ее мать; все делала по-своему и не спросясь... Впрочем, Арина - баба разумная, сбережет ее... А этому старому сумасброду, Петру Андреевичу, я, как приедем, сама напишу. Век чуфарился и нас обходил, пренапыщенный. И где ему давать советы о штабе? Это не гонянье с борзыми! Оба они, с покойным братом, только умели заглядывать в чужие цветники, а теперь, видно, застрял в своей трущобе и трусит выглянуть, как мышь.
  Аврора с Ефимовной благополучно прибыли в Дединово, имение дяди. Старик Петр Андреевич, разбитый параличом, был неузнаваем. Он, сильно обрадовавшись Авроре, плакал, как дитя, осыпал ее ласками, расспрашивал о ней и о ее горе, жаловался, что крестьяне его не слушают и почти бросили . Беспомощный, седой и исхудалый, он теперь особенно напоминал Авроре ее покойного отца. "Те же добрые, внимательные глаза и тот же ласковый голос", - думала она, глядя на него.
  - Эх, не будь я прикован да будь помоложе, - сказал старик, - сел бы на чубарого и тебе нашел бы скакуна, и полетели бы мы с тобою в штаб светлейшего - искать твоего сокола-молодца!
  Пробыв с дядей дня три, Аврора, с его денежною помощью и благословением, отправилась в Серпухов. По мере удаления от Дединова и с приближением к Серпухову странницы встречали более и более общей растерянности и суеты. Некоторые селения на пути были уже совершенно безлюдны, так что на Арину напал сильный страх, и она все охала. Покормить лошадей было негде, и Аврора всю дорогу ехала на притомленной тройке дяди, не кормя. В Серпухов она приехала днем. Он поразил ее своею пустынностью. Половина его жителей, особенно позажиточнее, давно бежала в Тулу, Орел и Чернигов. По городу виднелись только военные, двигались полковые фуры, пушки и обозы с продовольствием для армии. Аврора остановилась в лучшем заезжем трактире и послала отыскивать дьякона.
  - На что он тебе? - спросила Ефимовна. - Что еще затеяла? и где его тут найти?
  - Нужен он мне, знает эти места; его родич здесь под городом держит постоялый.
  - Ну, справляйся, матушка, в своих делах, да и домой!.. Эка в какую даль заехали; все военные да пушки... Уж достанется нам от бабушки!
  - Она добрая, простит, - ответила Аврора, - а я поговорю с дьяконом, завтра повидаюсь с городничим и с военным начальством и - даю тебе слово - немедленно домой.
  Отца Савву разыскали. Крайне удивленный появлением Авроры, он радостно поспешил к ней. Она ему сообщила, что намерена ехать в Леташёвку, где была квартира главнокомандующего, и просила его разыскать для нее лошадей и подводу, чтоб пробраться туда. Дьякон ушел и возвратился только вечером. Он был сильно не в духе. Оставшиеся в городе вольные ямщики заломили непомерную цену: сто рублей за два перегона.
  - Давайте им, что потребуют, - сказала Аврора.
  - Но как же вы поедете туда? Ужели одни?
  - Возьму няню, хоть не желала бы подвергать ее опасностям.
  Дьякон задумался. Он, повидавшись с шурином, втайне решил: снять рясу и поступить в ополчение. "Отплачу врагам за жену, - мыслил он, - не одного злодея положу за нее!" Теперь был случай и ему ехать до Леташёвки, и он думал предложить себя в провожатые Авроре, но не решался. Ефимовна внесла самовар и стала готовить чай. Из общей залы трактира давно несся шум голосов и звон посуды. Там пировали какие-то военные. "Экие озорники! - подумал Савва. - Так поздно, не сообразят, что здесь девица!" Он вышел, поговорил с половым и наведался в залу; веселые крики в последней несколько стихли.
  - Кто там? - спросила Аврора, когда он возвратился.
  - Проезжие гусары, и между ними партизан, подполковник Сеславин, - ответил дьякон, - лихой да ласковый такой, меня угостил ромом.
  - Что это за партизаны? - спросила Аврора, наливая дьякону чай.
  - Охотники проявились за эти дни. Они составляют доброхотные отряды, следят за врагом и бросаются кучей и в одиночку в самые опасные места. Их немало теперь - Сеславин, князь Кудашев, и о них много говорят.
  - Что же о них говорят?
  - Не только офицеры, мужики с дрекольем идут на злодеев, стерегут их, поднимают на вилы, топят в колодцах и прудах. Прошка Зернин под Вязьмой, сотский Ключкин... а старостиха Василиса в Сычёвках? Чем не героиня? Сущая, можно сказать, Марфа Посадница, а по храбрости - амазонка или даже, по своему подвигу, библейская Юдифь...
  - Какой подвиг? - с жадным любопытством спросила Аврора, кутая в мантилью дрожавшие от волнения плечи.
  - А как же-с. Эта старостиха собрала сычевских мужиков, с косами, топорами и с чем попало, села верхом на лошадь и во главе их пошла...
  - Баба-то? - не стерпев, отозвалась от двери Ефимовна. - И охота тебе, отец дьякон, молоть такое несуразное.
  - Право слово, бабушка, вот те Христос.
  - Куда же она пошла? - спросила Аврора.
  - На французов... наскочила на них врасплох, убила косою по голове их офицера, а мужики уложили с десяток солдат, и вся их партия была разбита и бежала. Потом, слышно, Василиса пошла лесом к их лагерю.
  - Боже, господи! - воскликнула, крестясь, Ефимовна. - И страха на них нет! Зачем же к лагерю-то?.. Ведь там, чай, их стража, часовые, туда не проберешься.
  - Везде, бабушка, коли захочешь, пройдешь.
  - Да зачем же так-то прямо, на смерть?
  - Сказывают, видела сон в нощи и решила, подкравшись из-за дерева, убить какого-нибудь важного генерала, не то и повыше. И как не идти? злодеи насильничают над всеми; у помещика Волкова, под Смоленском, двух красавиц дочек силою увезли. Я сам недоумеваю, ох, не идти ли в охотники?
  Рассказ дьякона о партизанах поразил Аврору. Она молча соображала то, что он ей говорил. Савва стал прощаться.
  - Так постарайтесь же, отец дьякон, - оказала Аврора, - что ни потребуют, давайте, лишь бы завтра, с утра, я могла уехать.
  Дьякон ушел. Утром Аврора написала несколько писем и вынула с груди ладанку, в которой был вложен пук крупных ассигнаций. То был подарок, полученный ею на расставании от дяди. Она отложила и подала Ефимовне одну из ассигнаций.
  - Вот, няня, - сказала она, - пока я схожу здесь по делам, ты все уложи и приготовься.
  - Да зачем же мне деньги-то? - удивилась Арина.
  - Сама же ты говорила, что мелких нету: разменяй, понадобятся; купи провизию нам и для кучера дяди, также овса лошадям. Возвращусь, сейчас уедем.
  Едва Ефимовна ушла, Аврора упала на колени перед образом, помолилась, приоделась и, позвав трактирного слугу, послала его к подполковнику Сеславину - спросить его, не навестит ли он, по нужному делу, постоялицу, девицу Крамалину? К ней, через четверть часа, охорашиваясь, вошел невысокий, черноволосый и курчавый партизан Сеславин. Когда Ефимовна с узлом провизии, запыхавшись, возвратилась в трактир, ее встретил смущенный Савва.
  - Я добыл, матушка, крытую кибитку и добрых коней, - сказал он, - но нашей барышни, о господи, и след простыл.
  - Где же она? - спросила, всплеснув руками, Ефимовна.
  - Оставила вот эти письма родным, а сама укатила с гусарами.
  Арина остолбенела. Она не помня себя бросилась в комнату Авроры. Комната была пуста.
  
  
  

   XXXVII
  
  
  В начале октября, незадолго до битвы под Тарутином, главные русские силы, при которых находился Кутузов, стояли в окрестностях села Леташёвки. С утра шел мелкий, непрерывный дождь. По небу неслись клочковатые, мутно-серые облака. К вечеру дождь, разогнанный налетевшим ветром, на некоторое время прекратился. Грязь по улицам Леташёвки стояла невылазная. Квартира светлейшего находилась вблизи Тарутина, на окраине села Леташёвки, у церкви, в более чистой и поместительной избе священника. Начальник главного штаба, генерал Ермолов, с адъютантами квартировал на другом конце деревни, в служительской избе брошенной помещичьей мызы. Был одиннадцатый час ночи. Ермолов, кончив обычный вечерний доклад светлейшему, возвратился домой пешком, чуть не по колени увязая в жидкой и скользкой грязи, сопровождаемый вестовым, который нес перед ним фонарь. В непроглядной тьме от надвигавшегося света фонаря направо и налево по улице выделялись то полусломанные плетни и сарайчики дворов, то почернелые от дождя соломенные крыши изб, с которых еще струилась вода. Сердитый, в намокшей шинели и в сплюснутой фуражке, едва прикрывавшей копну отросших за войну кудрявых и взъерошенных волос, Алексей Петрович Ермолов сильным взмахом ноги ступил на мокрое крыльцо и оттуда в сени своей избы. У дверей перед ним, в темноте, посторонился ожидавший его адъютант, бывший с кем-то другим, как бы посторонним.
  - Кто это еще с вами? - недовольно спросил Ермолов, войдя в освещенную комнату, куда денщик уже вносил приготовленный для генерала ужин.
  - Не говорит своего имени; в простом мещанском наряде, но, по-видимому, светский и образованный человек.
  - Что же ему?
  - Имеет весьма спешное и важное дело к светлейшему.
  - Как? к князю? и в эту пору? - изумился Ермолов, сердито вытряхивая об пол мокрую фуражку.
  - Говорит, что дело первой государственной важности и без отлагательства.
  - Ну, у них все государственные дела, - с досадою произнес Ермолов, искоса глянув на стол, от которого уже доносился приятный запах чего-то жаренного в масле, с луком, и где стояла бутылка шабли, присланная в тот день Алексею Петровичу в презент от штабного маркитанта, общего любимца и мага по добыванию тонких питий. Надо было опять возиться с нежданным делом. Хрип невольной досады послышался из широкой, богатырской груди Ермолова.
  - Где этот непрошеный гость? зовите его! - сказал он адъютанту, садясь на скамью.
  Из сеней вошел мешковатый, высокого роста, человек лет тридцати пяти, круглолицый, с приплюснутым носом и большими, навыкат серыми глазами. В его лице было что-то бабье; рыжеватые волосы спадали на лоб и на уши, как у чухонцев, прямыми космами; широко разошедшиеся брови и крупные, сжатые губы придавали этому лицу выражение недовольства и как бы испуга. "Баба!" - подумал бы всякий, впервые взглянув на него, если бы не жиденькие бакенбарды, шедшие по этому лицу от ушей до подбородка. Незнакомец был одет в бараний, крытый серым сукном тулупчик и в высокие мещанские сапоги; в руках он держал меховой, с козырьком, картуз.
  - Кто вы? - спросил Ермолов. Вошедший молча оглянулся на адъютанта. Тот по знаку Ермолова вышел.
  - Имя ваше, звание? - спросил Ермолов.
  - Отставной штабс-капитан артиллерии, Александр Самойлов Фигнер, - негромко произнес незнакомец.
  - Что же вам нужно? - спросил Алексей Петрович, досадливо сопя носом и своими сокольими карими глазами вглядываясь в серые, вяло на него смотревшие глаза гостя, имя которого он уже встречал в реляциях.
  - Могу уверить, иначе бы не посмел, - дело первой важности и экстренной - не торопясь и старательно выговаривая слова, ответил Фигнер. - И обратите внимание, генерал, то, что ныне еще возможно и доступно, при медленности может стать недоступным и невозможным. Кроме вашего превосходительства да светлейшего, об этом пока никто не должен знать.
  - Без предисловий, излагайте скорее, - произнес Ермолов, сев на скамью и, с понуренной головой, приготовясь слушать, - мы здесь одни, - в чем ваше дело?
  - Я служил в третьей легкой роте одиннадцатой артиллерийской бригады, а в последнее время состоял в Тамбовской губернии городничим, - начал Фигнер. - Движимый чувством патриотизма и удручаемый всем, что случилось, я бросил службу и семью, обращался в августе к графу Растопчину и к другим, а этими днями снова проникал, переряженный, в Москву.
  - Вы были в Москве? - спросил Ермолов.
  - Так точно-с... блуждал, то в мундире французского или итальянского офицера, то в крестьянской одежде, по пожарищу, пробирался и в дома, занятые врагами, все высмотрел и нашел, что легко и возможно разом положить человеческий предел не только занятию первопрестольной, но, можно сказать, и самой войне, всем бедствиям России и человечества.
  - Вот как! - сказал Ермолов. - Кончить войну?
  - Да-с, войну, - ответил Фигнер, - и это моя тайна...
  "Что он, этот чухонец или жид, нелегкая побрала бы его, сумасшедший? или нахал и себе на уме, дерзкий хвастун? - подумал Ермолов, гневно глядя на стоявшего перед ним незнакомца. - Уж не новый ли воздушный шар Лепиха придумал, или что-нибудь вроде этой галиматьи? возись еще с этим штафиркою!"
  - Вы произнесли такие слова... - сказал он. - Легкое ли дело разом кончить громадную войну? Тут ухищрения стратегии, великих, сложных сил... а у вас... Впрочем, в чем же эта ваша, столь заманчивая, великая панацея?
  Молча слушавший насмешливые возражения Ермолова Фигнер ступил ближе к нему.
  - Решаясь на самоотверженное и, смею выразиться, - проговорил он, - беспримерное по отваге дело, я все обдумал строго и со всех сторон... Но мой план, как и всякое человеческое предприятие, может не удаться... Могу ли поэтому знать наперед, смею ли питать надежду, что в случае неудачи этого плана, а вследствие того и неизбежной моей гибели, царь и отечество не оставят без призрения моей осиротелой семьи? Я человек недостаточный... мне довольно одного вашего слова. ..
  - Что же вам нужно прежде всего для исполнения вашего предприятия? - спросил нетерпеливо Ермолов.
  - Мой тезка, Александр Никитич Сеславин, предложил мне вступить в его отряд, он ждет ответа; но я надумал другое. На основании общего устава о партизанских отрядах я попросил бы дозволить мне действовать самостоятельно, а именно, предоставить в мое распоряжение и по моему личному выбору хотя бы человек семь-восемь казаков.
  - Ваша семья будет обеспечена, - сказал, подумав, Ермолов, - теперь говорите, для чего вам казаки и в чем ваш план?
  Серые, круглые глаза Фигнера зажглись странным блеском, и он сам оживленно вытянулся и точно вырос. Его лицо побледнело, нижняя челюсть слегка затряслась.
  - Мой план очень прост и несложен, - произнес он, судорожно подергивая рукой, - вот этот план... Я - кровный враг идеологов! О, сколько они нанесли вреда! их глава и вождь...
  Он остановился, пристально глядя на Ермолова, и, казалось, не находил нужных слов.
  - Я задумал, - проговорил он, помолчав, - и моя мысль бесповоротна... я решился истребить главную и единственную причину всего, что делается... а именно, убить Наполеона...
  - Что вы сказали? - спросил, привстав, Ермолов. - Убить вождя французов...
  "Да, он не в здравом уме! - подумал, разглядывая Фигнера, Ермолов. - А впрочем, почему же не в здравом? Не отчаянный ли скорее фанатик, гонимый непреоборимою душевною потребностью? Да и не он один. Лунин тоже предлагал отправить его парламентером к Наполеону и вызывался, подавая ему бумагу, заколоть его кинжалом". Ермолов поднялся со скамьи.
  - Так вы действительно на это решились? - спросил он, все еще недоумевая, что за человек стоял перед ним в эту минуту.
  - Решился и не отступлю, - ответил Фигнер.
  - Как же вы полагаете исполнить ваше намерение? Одно дело - задумать, а другое - исполнить задуманное.
  - Что бог даст: либо выручит, либо выучит! Я снова переоденусь, смотря по надобности, нищим или мужиком, проберусь в Кремль или в другое место, где будет злодей, и глаз на глаз лично нанесу ему удар. Пособники мне будут нужны только для предварительных разведок и приготовлений.
  - Вы говорите, у вас семья? - спросил Ермолов. - Жена и пятеро детей, мал мала меньше.
  - Где они?
  - Решась проникнуть в Москву, оставил их в Моршанске.
  - Как вы проникли в Москву?
  - С французским паспортом; они сами мне его дали, назвав меня cultivateur, помещиком.
  - Что вы делали там?
  - Следил за выходом оттуда неприятельских фуражиров, разбивал их под Москвой с охотниками и отнимал их подводы... в делах штаба должны быть обо мне упоминания.
  - Да, о вас доносили. И вы готовы на такой шаг, не боитесь?
  - На всякую беду страха не напасешься - бог не выдаст, боров не съест! - ответил Фигнер. - Брут убил своего друга Цезаря, мне же корсиканский кровопийца не друг... Я день и ночь молился, клялся.
  " Рисуется немчура, - подумал Ермолов, - а впрочем, посмотрим".
  - Что же вы желаете получить в случае удачи? - спросил он. - Говорите прямо.
  Фигнер слегка покраснел. Его глаза глядели холодно и спокойно.
  - Ничего, - ответил он. - Я приношу себя в жертву отечеству. Россия вскормила меня; душою я русский.
  - А родом?
  - Остзеец.
  - Есть с вами бумаги?
  - Вот они...
  
  
  

   XXXVIII
  
  
  "Чудеса! - раздумывал, просмотрев бумаги, Ермолов, - ферфлюхтер, а говорит с пафосом и русскими пословицами, даже слова как-то особенно старательно отчеканивает". Он задал еще несколько вопросов Фигнеру. Тот на все отвечал здраво и обдуманно. "Как быть? - терялся в догадках Ермолов, - умолчать об этом гусе перед светлейшим невозможно... Что бы ни вышло впоследствии, ответственность падает на меня первого... ну, да его с этою затеей, вероятно, без уважения сплавит сам князь". Ермолов кликнул адъютанта, сдал ему на руки Фигнера и, снова надев мокрую фуражку, пошел по лужам и скользкой грязи к главнокомандующему. Адъютант было предложил оседлать для него коня; Ермолов, с досадой махнув рукой, отправился опять пешком. У ворот квартиры Кутузова провожатый вестовой наткнулся на княжеского денщика, шедшего притворять ставни.
  - Все спят-с! - сказал денщик, разглядев при свете фонаря фигуру Ермолова, вынырнувшего из темноты.
  - А сам светлейший? - спросил Ермолов,
  - Тоже в постели, хотя свечи у них еще горят.
  - Доложи.
  Денщик через сени вошел в темную приемную, оттуда в спальню Кутузова. Ермолов был приглашен в комнату, из которой вышел всего полчаса назад. Кутузов, в одной рубахе, сидел на постели, спустив на коврик босые ноги, прикрытые бухарским халатом. Перед ним на круглом столике лежала карта России, утыканная булавками, с головками из красного и черного сургуча, изображавшими русские и французские войска. Он перед приходом Ермолова рассматривал эту карту. Комната, по обычаю старого князя, любившего теплоту, была жарко натоплена.
  - Что, голубчик? - спросил он, устремив навстречу входившему Ермолову не совсем довольный, утомленный взгляд. - Все ли у вас благополучно?
  - Слава богу, ничего нового; но вот что случилось...
  Ермолов неторопливо и в подробностях передал светлейшему о прибытии и предложении Фигнера.
  - Я счел священным долгом, - заключил он, - не мешкая обо всем доложить... Что прикажете? Фигнер у меня, ждет решения.
  - Так вот что, - произнес Кутузов, натягивая себе на плечи сползавший с него халат, - штука казусная... все ли ты терпеливо выслушал и расспросил?
  - До точности, ваша светлость.
  - А как полагаешь, он не насчет перпетуум-мобиле, не из желтого дома? приметил ты, в порядке ли его мозги?
  - Мне этот вопрос прежде всего пришел в голову, - ответил Ермолов, - я его так и этак, на все стороны допрашивал; говорит толково, в глазах змейки не бегают, нет ничего подозрительного... Осуществимо ли его предприятие - дело другое. Отважен же он и смел, кажется, действительно без меры, и его решимость, по-видимому, искренняя и прямая.
  Старчески обрюзглое лицо Кутузова поникло. Он задумался. На гладко выбритом, жирном и белом его подбородке, от тепла комнаты или от душевного волнения, выступила испарина. Он нервным движением пухлой руки тронул себя за подбородок и, задумавшись, устремил свой единственный зрячий глаз куда-то в сторону, мимо этой комнаты и Ермолова, мимо этой ночи и всего того, что ей предшествовало и так доныне подавляло дряхлого телом, но бодрого духом старого вождя.
  - Ведь вот, шельма, придумал! - разведя руками и опять хватаясь за увлажненное лицо, сказал князь, - а дело, надо признаться, из ряда вон и во всяком случае необычное. Но на чем основаться?
  Князь медленно повернулся на подостланной под него перине.
  - Разумеется, бывали примеры в древности, и именно в Риме, во время воины Пирра и Фабриция, - продолжал он, - только там, сколько припомню, разыгралось все иначе. Ну, как это было? пришли и говорят Фабрицию, что некий врач из греков - это в Риме было то же, что в России наши немцы, - с целью разом прекратить войну вызвался, без колебания, отравить Пирра. Ну, Фабриций, как помнишь, выслушал, как и ты, этого немца, да и отослал врага-предателя в распоряжение самого Пирра. Остроумного лекаришку Пирр, разумеется, вздернул на первую осину или там, по-ихнему, смоковницу, что ли... тем дело и кончилось... Ты что на это скажешь?
  Ермолов, нахмурясь, молчал. Догоравшие свечи уныло мигали на столе. Кутузов взглянул в ближайшее к кровати окно, из которого в эту ночь опять виднелось зарево над Москвою.
  - Мое мнение, - произнес он, - убей этот чухонец и в самом деле Бонапарта, все скажут - не он, а я да ты, Алексей Петрович, предательски его ухлопали. Ведь правда?
  - Положим, ваша светлость, то было давно и в Риме, - ответил Ермолов, еще не угадывавший, куда клонит князь, - и прошлое не всегда урок для настоящего. Но я позволю себе, однако, только спросить, чем этот новый, вторгшийся к нам Атилла лучше какого-нибудь Стеньки Разина или Пугачева? Те изверги шли из-за Волги, этот из Парижа - в том вся и разница; сходства же в разрушителях много... Владеть отуманенною ими, раболепною толпой, двигать, при всяческих обманах, полчищами жадных до наживы, одичалых бандитов, вторгаться, для удовлетворения собственного самолюбия, в мирную страну, предавая а ней все грабежу, огню и мечу... Чем же это не отверженец людского общества, чем не Разин или не Пугачев? Кутузов отодвинул стол, нашел босыми ногами и надел туфли, медленно поднялся с постели и, оставя халат, в одном белье начал, заложа руки за спину, вперевалку, прохаживаться по комнате.
  - Именно, отверженец нового сорта! - сказал он, помолчав. - Ты выразился верно!.. Но как разрешить вопрос? подумай... Если бы я и ты, лично напав на Наполеона, начали с ним драться явно, один на один... дело другое... А тут, выходит, точно камнем из-за угла.
  - Как угодно вашей светлости, - почтительно-сухо проговорил Ермолов, как бы собираясь уйти.
  - Да нет, погоди! - остановил его Кутузов. - Мы с тобою полководцы девятнадцатого века, вот что я хочу сказать. А наши противники достойны ли этого имени? Я предсказывал, что они будут есть конину - едят... говорил, что Москва для их идола и их армий станет могилой - стала... их силы с каждым днем тают... - Князь опять прошелся по комнате. - Прогоним их, увидишь, - сказал он, - я не доживу, ты дождешься... Те же французы свергнут своего кумира и так же бешено и легкомысленно проклянут его и весь его род, как свергли, казнили и прокляли своего истинного короля... Жалкая нация...
  Кутузов, опершись руками о подоконник, глядел на небо, окрашенное заревом.
  - Опять огонь... догорает, страдалица! Вспомнят они этот пожар, - сказал он, - поплатятся за эту сожженную Москву!
  - Так что же прикажете, ваша светлость, относительно предложения Фигнера? - спросил Ермолов. - Всякие шатаются теперь, и чистые и темные люди. Кутузов обернулся к нему и развел руками.
  - Дело, не подходящее ни под какие артикулы! - сказал он, - а впрочем, Христос с ним! Знаешь поговорку - смелого ищи в тюрьме, труса в попах... Дай ему, голубчик, по положению о партизанах восемь казаков, бог с ним. Глас народа - глас божий; пусть творит, что хочет, если на то воля свыше, а приказа убивать... я ему не даю!
  
  
  Партизаны Сеславин и Фигнер, по условию, съехались у деревни князя Вяземского, Астафьева. Фигнер объявил, что ему на время разрешено действовать самостоятельно, и просил наставлений и советов у более опытного товарища. Сеславин уступил ему из своего отряда двух кавалеристов, в том числе молоденького юнкера, который особенно просился к Фигнеру. Невысокий, черноволосый и сухощавый, этот юнкер, в казачьей одежде, казался робким мальчиком, но лихо ездил верхом. Купленный им у казаков донской конь Зорька был сильно худ, но не знал усталости. Фигнер в ту же ночь с этим юнкером ускакал по направлению к Москве.
  
  
  

   XXXIX
  
  
  
  Французы окончательно покинули Москву 11 октября. Известие об этом, напечатанное лишь через девять дней в Петербурге, в "Северной почте" от 19 октября, достигло Паншина, где в это время проживала с семьей княгиня, лишь в конце октября. Газетные реляции, впрочем, были уже предупреждены словесной молвой. Все терялись в догадках, куда скрылась Аврора. Известий от нее, после письма из Серпухова, не приходило. Княгиня была в неописанном горе. Ксения и ее муж не знали, как ее утешить. Прогремели сражения под Тарутином, где был убит ядром Багговут, под Малоярославцем и Красным, где французы потеряли почти всех своих шедших с ними пленных. Не допущенный русскими к Калуге, Наполеон поневоле бросился на опустошенную им же самим дорогу к Смоленску. Французская армия, гонимая отдохнувшими и окрепшими русскими войсками, шедшими за нею по пятам, вдвинулась в пространство между верховьями Днепра и Двины. Озлобленный неудачами, Наполеон повел эту армию к Березине, теряя от трех, открытых им в России, стихийных сил - невылазной грязи, страшного мороза и казаков - тысячи солдат и лошадей. Не менее того на этом пути вредили неприятелю и отважные партизаны.
  
  
  Пронеслись
  вести
  о подвигах полковника-поэта Давыдова, Орлова-Денисова, князей Кудашева и Вадбольского, Сеславина, Фигнера и других отчаянных смельчаков. Называли и другие, менее известные имена, в том числе дьякона Савву Скворцова, мстившего за похищенную у него жену. Он в какой-то вылазке, подкравшись из леса, размозжил дубиною голову французскому артиллеристу, готовившемуся выпалить картечь в русский отряд, и небольшая французская батарея стала добычею русских без боя. О партизанах рассказывали целые легенды. Фигнер, по слухам, не застав Наполеона в Москве, усилил свой отряд новыми охотниками и бросился по Можайской дороге. Здесь он отбил обширный неприятельский обоз, захватил более сотни пленных и, на глазах французского арьергарда, взорвал целый вражеский артиллерийский парк. В толках о партизанах стали упоминаться и женские имена. В обществе говорили об отваге и храбрости девицы Дуровой, принявшей имя кавалериста Александрова, и о других двух героинях, не оставивших потомству своих имен. Предводительствуя небольшими летучими отрядами из гусаров, казаков и доброхотных разночинцев, смелые партизаны неожиданно появлялись то здесь, то там и день и ночь тревожили остатки великой французской армии, отбивая у нее подводы с припасами и московскою добычей, артиллерию и целые транспорты больных и отсталых. При обозах отбивали и отряды пленных, которых враги гнали с собою в качестве носильщиков и прислуги. Победы русских под Красным окончательно расстроили французскую армию. В этих сражениях, с 3 по 6 ноября, французы потеряли более двадцати шести тысяч пленными, в том числе семь генералов, триста офицеров и более двухсот орудий. Началось сплошное бегство разбитых и изнуренных бездорожьем, голодом и болезнями остатков Наполеоновых полчищ.
  Поля давно покрылись снегом. Начались сильные морозы, сопровождаемые ветром и метелями. Но вдруг снова потеплело. Стужа сменилась туманами. Начало таять. По дорогам образовались выбоины и невылазная грязь. Кутузов, сопровождая свои ободренные победой отряды, ехал то в крытых санях , то в коляске и даже, смотря по пути, на дрожках. На дневке, 6 ноября, князь, осматривая верхом биваки, часу в пятом дня приблизился к лагерю гвардейского Семеновского полка. Его сопровождали несколько генералов и адъютантов. Все были в духе, оживленно и весело толковали об окончательном поражении корпуса Нея, причем в одном из захваченных русскими обозов был даже взят маршальский жезл грозного герцога Даву.
  Вечерело. Густой туман с утра плавал над полями, среди него кое-где, как острова, виднелись опустелые деревеньки и чернели вершины леса. Светлейший подъехал к палатке командира гвардейцев, генерала Лаврова, невдали от которой молоденький офицер в артиллерийской форме снимал карандашом портрет с тяжелораненого, тут же сидевшего своего товарища. Князь и его свита сошли с лошадей. Князю у палатки поставили скамью, на которую он, кряхтя и разминая усталые члены, опустился с удовольствием, поглядывая на смешавшегося рисовальщика.
  - Как ваша фамилия? - спросил Кутузов, подозвав его к себе.
  - Квашнин, ваша светлость, - ответил, краснея, офицер, - я это так-с, карандашом для его отца
  - Что же, и отлично. Я вас где-то видел?
  - После моего плена в Москве, и ваша светлость еще тогда удивлялись, как я вынес, - заторопился, еще более краснея, офицер, - я был тогда ординарцем Михаила Андреича...
  - А с кого рисовали?
  - Тюнтин, товарищ... оба мы под Красным...
  Кутузов более не слушал офицера. Сопровождавшие князя гвардейские солдаты-кирасиры, сойдя в это время с лошадей, стали вокруг него с отбитыми неприятельскими знаменами, составив из них для защиты от ветра, нечто вроде шатра. Кутузов смотрел на эти знамена. Туман вправо над полем разошелся, и заходящее солнце из-за холма ярко осветило ряды палаток, пушки, ружья в козлах и оживленные кучки солдат, бродивших по лагерю и сидевших у разведенных костров. Денщики полкового командира разносили чай. Кто-то стал читать вслух надписи над знаменами.
  - Что там? - спросил, опять глянув на эти знамена, Кутузов. - Написано "Австерлиц"? да, правда, жарко было под Австерлицем; но теперь мы отомщены. Укоряют, что я за Бородино выпросил гвардейским капитанам бриллиантовые кресты... какие же навесить теперь за Красное? Да осыпь я не только офицеров - каждого солдата алмазами, все будет мало. Князь помолчал. Он улыбался. Все в тихом удовольствии смотрели на старого князя, который теперь был в духе, а за последние дни даже будто помолодел.
  - Помню я, господа, лучшую мою награду, - сказал Кутузов, - награду за Мачин; я получил тогда георгиевскую звезду. В то время эта звезда была в особой чести, я же был помоложе и полон надежд... Есть ли еще здесь кто-нибудь между вами, кто бы помнил тогдашнего, молодого Кутузова? нет? еще бы... ну, да все равно... Вот и получил я заветную звезду. Матушка же царица, блаженной памяти Екатерина, потребовала меня в Царское Село. Еду я; приехал. Вижу, прием заготовлен парадный. Вхожу в раззолоченные залы, полные пышными, раззолоченными сановниками и придворными. Все с уважением, как и подобало, смотрят на храброго и статного измаильского героя, скажу даже - красавца, да, именно красавца! потому что я тогда, в сорок шесть лет, еще не был, как теперь, старою вороной, я же... ни на кого! Иду и думаю об одном - у меня на груди преславная георгиевская звезда! Дошел до кабинета, смело отворяю дверь... "Что же со мной и где я?" - вдруг спросил я себя. Забыл я, господа, и "Георгия", и Измаил и то, что я Кутузов. И ничего как есть перед собою невзвидел, кроме небесных голубых глаз, кроме величавого, царского взора Екатерины... Да, вот была награда!
  Кутузов с трудом достал из кармана платок, отер им глаза и лицо и задумался. Все почтительно молчали.
  - А где-то он, собачий сын, сегодня ночует? - вдруг сказал князь, громко рассмеявшись. - Где-то наш Бонапарт? пошел по шерсть -

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 220 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа