Главная » Книги

Серафимович Александр Серафимович - Железный поток, Страница 6

Серафимович Александр Серафимович - Железный поток


1 2 3 4 5 6 7 8 9

л, все так же посылая вдоль шеренги острый блеск стали крохотных глаз.
   - Товарищи!
   Голос такого же ржаво-ломаного железа, как тот, что ночью. "Вперед!.. в атаку!.."
   - Товарищи! Мы - революционная армия, бьемось за наших дитэй, за жен, за наших старых матерей, отцов, за революцию, за нашу землю. А землю хто дал?
   Он замолчал и ждал ответа, зная, что не будет ответа: стояли в строю.
   - Хто дал? Совитска власть. А вы що сделали? А вы разбойниками стали, - пошли грабить.
   Стояла такая тишина напряжения, что вот лопнет. А ржавое железо, ломаясь, гремело:
   - Я, командующий колонной, я назначаю двадцать пять розог каждому, хто взял хочь нитку.
   Все неподвижно смотрели на него, не спуская глаз: он был отрепан, штаны висели клочьями: как блин, обвисла грязная соломенная шляпа.
   - У кого хочь трошки есть награбленного, три шага вперед!
   Прошла тягостная секунда молчания - никто не тронулся.
   И вдруг земля глухо и дружно: раз! два! три!.. Немного осталось стоять в тряпье. А в новой шеренге густо стояли одетые кто во что горазд.
   - Що взято у городе, пойдет в общий котел, вашим же дитям и бабам. Кладите на землю, хто що взял. Все!
   Вся передняя шеренга шевельнулась и стала класть перед собой куски ситца, полотна, парусины, а другие стали снимать крахмаленные рубахи, дамские кофточки, лифчики; сложили на земле кучками и стояли, голые и загорелые. Снял и правофланговый фрак и панталоны, и тоже стоял, костлявый и голый.
   Подъехала повозка. Из повозки вынули розги.
   Кожух подошел к фланговому.
   - Лягай!
   Тот стал на четвереньки, потом неуклюже лег лицом в панталоны, и солнце жгло ему голый зад.
   Кожух ржаво закричал:
   - Лягайте вси!
   И все легли, подставляя зады и спины горячему солнцу.
   Кожух смотрел, и лицо было каменное. Разве не эти люди, шумя буйной ордой, выбирали его в начальники? Разве не они кричали ему: "Продал... пропил нас?" Разве не они играли им, как щепкой? Разве не они хотели поднять его на штыки?
   А теперь покорно лежат голые.
   И волна силы и мощи, подобная той, что взносила его, когда честолюбиво добивался офицерства, поднялась в душе. Но это была другая волна, другого честолюбия - он спасет, он выведет вот этих, которые так покорно лежат, дожидаясь розог. Покорно лежат, но если бы он заикнулся сказать: "Хлопцы, завертайте назад, до казаков, до офицеров", - его бы подняли на штыки.
   И опять ржавый Кожухов голос разнесся над лежавшими:
   - Одевайсь!
   Все поднялись и стали одеваться в крахмаленные рубахи, в кофточки, а правофланговый опять напялил фрак и надернул шесть штук панталон.
   Кожух сделал знак, и два солдата с засветившимися лицами забрали нетронутую кучу розог и положили назад в повозку. Потом повозка поехала вдоль шеренги, и в нее радостно кидали куски ситцу, полотна, сатину.
  

29

  
   В бархатно-черном океане красновато шевелятся костры, озаряя лица, плоские, как из картона, фигуры, угол повозки, лошадиную морду. И вся ночь наполнена гомоном, голосами, восклицаниями, смехом; песни родятся близко и далеко, гаснут; зазвенит балалаечка; заиграет вперебивку гармоника. Костры, костры...
   Ночь полна еще чем-то, о чем не хочется думать.
   Над городом синевато озаренный свет электрического сияния.
   Заглядывает красноватый отсвет потрескивающего костра в старое лицо. Знакомое лицо. Э-э, будь здорова, бабуся! Бабо Горпино! Дид в сторонке лежит молча на тулупе. Кругом костра сидят солдатики, и лица красно озарены, - из своей же станицы. Котелки подвешены, да в котелках, почитай, вода одна.
   А баба Горпина:
   - Господи, царица небесная, що ж воно таке?! Йшлы, йшлы, йшлы, а ничого нэма, хочь подыхай, нэма чого пойисты. Що ж воно таке за начальство - пожрать ничого не може дать? Якое же то начальство... Анки нэма. Дид мовчить.
   Вдоль шоссе неровная цепочка уходящих костров.
   За костром лежит на спине солдатик (его не видно), закинул за голову руки, смотрит в темное небо и не видит звезд. Не то вспомнить что-то хочется, не то тоска. Лежит, заломив руки, о чем-то о своем думает, и, как думы, плывет его голос - молодой, мягко-задумчивый:...Возь-ми сво-ю жи-и-ии-ку...Бьет ключом в котелке голая водица.
   - Що ж воно таке... - это баба Горпина. - Завелы, тай подыхать нам тут. От одной воды тильки живот пучить, хочь вона наскрозь прокипить.
   - Во!.. - говорит солдат, протягивая к костру красно озаренную ногу в новом английском штиблете и в новых рейтузах.
   У соседнего костра игриво заиграла гармоника. Прерывисто тянулась цепочка огней.
   - И Анки нэма... Лахудра! Дэсь вона? Що з ей робиты? Хочь бы ты, диду, ее за волосья потягал. И чого ты мовчишь, як колода?...От-дай мою лю-уль-ку, не-о-ба-чный... -продолжал свою песню солдатик, да повернулся на живот, подпер подбородок и с красно-озаренным лицом стал смотреть в костер.
   Затейливо выделывала гармошка. В озаренно шевелящейся темноте смех, говор, песни и у ближних и у дальних костров.
   - И все были люди, и у кажного - мать...
   Он это сказал, ни к кому не обращаясь, молодым голосом, и сразу побежало молчание, погашая гармошку, говор, смех, и все почувствовали густой запах тления, наплывавший с массива - там особенно их много лежало.
   Пожилой солдат поднялся, чтоб разглядеть говорившего... Плюнул в костер, зашипело. Должно быть, молчание в этой вдруг почувствовавшейся темноте долго бы стояло, да неожиданно ворвались крики, говор, брань.
   - Что такое?
   - Шо таке?
   Все головы повернулись в одну сторону. А оттуда из темноты:
   - Иди, иди, сволочь!
   В освещенный круг взволнованно вошла толпа солдат, и костер неверно и странно выхватывал из темноты то часть красного лица, то поднятую руку, штык. А в середине, поражая неожиданностью, блеснули золотые погоны на плечах тоненько перехваченной черкески молоденького, почти мальчика, грузина.
   Он затравленно озирался огромными прелестными, как у девушки, глазами, и на громадных ресницах, как красные слезы, дрожали капли крови. Так и казалось, он скажет: "мама..." Но он ничего не говорил, а только озирался.
   - У кустах спрятался, - все никак не справляясь с охватившим волнением, заговорил солдат. - Это каким манером вышло. Пошел я до ветру у кусты, а паши еще кричат: "Пошел, сукин сын, дальше". Я это в самые кусты сел, - чего такое черное? Думал - камень, хвать рукой, а это - он. Ну, мы его в приклады.
   - Коли его, так его растак!.. - подбежал маленький солдат со штыком наперевес.
   - Постой... погоди... - загомонили кругом, - надо командиру доложить.
   Грузин заговорил умоляюще:
   - Я по мобилизации... я по мобилизации, я не мог... меня послали... у меня мать...
   А на ресницах висли новые красные слезы, сползая с разбитой головы. Солдаты стояли, положив руки на дула, хмуро глядя.
   Тот, что лежал по ту сторону на животе и все время, озаренный, смотрел в костер, сказал:
   - Молоденький... Гляди - и шестнадцати нету...
   Разом взорвали голоса:
   - Та ты хто такий?! Господарь?.. Мы бьемось с кадетами, а грузины чого под ногами путаются? Просили их сюда? Мы не на живот, на смерть бьемось с козаками, третий не приставай. А хто вставит нос у щель, оттяпаем совсем с головой.
   Отовсюду слышались возбужденно-озлобленные голоса. Подходили и от других костров.
   - Та хто-сь такий?
   - Вон лежит молокосос... Ще и молоко на губах не обсохло.
   - Та мать его так!
   Солдат грубо выругался и стал снимать котелок. Подошел командир. Мельком глянул на мальчика и, повернувшись, пошел прочь, уронив так, чтобы грузин не слышал:
   - В расход!
   - Пойдем, - преувеличенно сурово сказали два солдата, вскинув винтовки и не глядя на грузина.
   - Куда вы меня ведете?
   Трое пошли, и из темноты донеслось с той же преувеличенной серьезностью:
   - В штаб... на допрос... там будешь ночевать...
   Через минуту выстрел. Он долго перекатывался, ломаясь в горах, наконец смолк... А ночь все была полна смолкшими раскатами. Вернулись двое, молча сели к огню, ни на кого не глядя... А ночь все была полна неумирающим последним выстрелом.
   Точно желая стереть нестираемый отзвук его, все заговорили оживленно и громче обычного. Заиграла гармошка, затренькала балалайка.
   - Мы лесом як продирались тай подошли к скале, чуем, пропало дило: и к ним не влизим и не уйдем, - день настане, всих расстреляють...
   - Ни туды, ни суды, - засмеялся кто-то.
   - А тут думка: притворились сукины диты, що сплять; зараз начнут поливать. А там наверху по краю поставь десять стрелков - обои полки смахнут, як мух. Ну, лизим, один одному на плечи тай на голову становимся...
   - А батько дэ був?
   - Та и батько ж с нами лиз. Як долизлы до верху, осталось сажений дви, прямо стиной: нияк не можно, ни взад, ни вперед, - затаились вси. Батько вырвав у одного штык, устремив в скалу и полиз. И вси за им начали штыки в щели втыкать, так и пидтягалысь до самого верху.
   - А у нас цельный взвод захлебнулся у мори. Скачем, як зайцы, с камня на камень. Темь. Они оборвались, один за одним, в воду и потопли.
   Но как оживленно ни стоял говор, как весело ни горели костры, темноту напряженно наполняло то, что каждый хотел забыть, и все так же неотвратимо наплывал запах тления.
   А баба Горпина сказала:
   - Що таке? - и показала.
   Стали глядеть туда. В темноте, где невидимо стоял массив, мелькали дымные факелы, передвигались, наклонялись.
   Знакомый молодой голос в темноте сказал:
   - Это же наши команды и наряды из жителей подбирают. Целый день подбирают.
   Все молчали.
  

30

  
   Опять солнце. Опять блеск моря, иссиня-дымчатые очертания дальних гор. Все это медленно опускается, - шоссе петлями идет все выше и выше.
   Крохотно далеко внизу белеет городок, постепенно исчезая. Синяя бухта, как карандашом, прямолинейно очерчена тоненькими линиями мола. Чернеют черточки оставленных грузинских пароходов. Вот только жаль - нельзя было прихватить и их с собою.
   Впрочем, и без того много набрали всякой всячины. Везут шесть тысяч снарядов, триста тысяч патронов. Напрягая масляно-черные постромки, отличные грузинские лошади везут шестнадцать грузинских орудий. На грузинских повозках тянется множество всякого военного добра - полевые телефоны, палатки, колючая проволока, медикаменты; тянутся санитарные повозки - всего хоть засыпься. Одного нет: хлеба и сена.
   Терпеливо идут лошади, голодно поматывая головами. Солдаты туго затянули животы, но все веселы - у каждого по двести, по триста патронов у пояса, бодро шагают в веселых горячих облаках белой пыли, и кучами носятся свыкшиеся с походом, неотстающие мухи. Дружно в шаг разносится в солнечном сверкании:Чи-и у шин-кар-ки ма-ло го-рил-ки,
   Ма-ло и пи-ва и мэ-э-ду-у...Бесконечно скрипят арбы, повозки, двуколки, фургоны. Между красными подушками мотаются исхудалые детские головенки.
   По тропинкам, сокращенно между шоссейными петлями, нескончаемо гуськом тянутся пешеходы все в тех же картузах, истрепанных, обвислых соломенных и войлочных шляпах, с палками в руках, а бабы в рваных юбках, босые. Но уже никто не подгоняет хворостиной живность - ни коровы, ни свиньи, ни птицы; даже собаки с голоду куда-то попропали.
   Бесконечно извивающаяся змея, шевелясь бесчисленными звеньями, вновь поползла в горы к пустынным скалам мимо пропастей, обрывов, расщелин, поползла к перевалу, чтобы перегнуться и сползти снова в степи, где хлеб и корм, где ждут свои.Вда-ари-им о зем-лю ли-хом, жур-бою тай
   бу-дем пить, ве-е-се-ли-и-ться...
   То-рре-а-дор, сме-ле-е-е! То-рре-а-дор...Новых пластинок набрали в городе.
   Высятся в голубом небе недоступные вершины.
   Городок утонул внизу в синеве. Расплылся берег. Море встало голубой стеной и постепенно закрылось обступившими шоссе верхушками деревьев. Жара, пыль, мухи, осыпи вдоль шоссе и леса, пустынные леса, жилье зверей.
   К вечеру над бесконечно скрипевшим обозом стояло:
   - Мамо... исты... исты дай... исты!..
   Матери, исхудалые, с почернелыми лицами, похожими на птичьи клювы, вытянув шеи, смотрели воспаленными глазами на уходившее петлями все выше шоссе, торопливо мелькая босыми ногами около повозок, - им нечего было сказать ребятишкам.
   Подымались все выше и выше, леса редели, наконец, остались внизу. Надвинулась пустыня скал, ущелий, расщелин, громады каменных обвалов. Каждый звук, стук копыт, скрип колес отовсюду отражались, дико разрастаясь, заглушая человеческие голоса. То и дело приходилось обходить павших лошадей.
   Вдруг разом зной упал; потянуло с вершин; все посерело. Без промежутка наступила ночь. С почернелого неба хлынули потоки. Это был не дождь, а, шумя, сбивая с ног, неслась вода, наполняя бешеным водяным вихрем крутящуюся темноту. Неслась сверху, снизу, с боков. Вода струилась по тряпью, по прилипшим волосам. Потерялось направление, связь. Люди, повозки, лошади тянулись отъединенные, как будто между ними было бушующее пространство, не видя, не зная, что и кто кругом.
   Кого-то унесло... Кто-то кричал... Да разве возможен тут человеческий голос?.. Клокотала вода, не то ветер, не то черно-бушующее небо, или горы валились... А может быть, понесло весь обоз, лошадей, повозки...
   - Помоги-ите!
   - Ра-а-туйте!.. кинец свита!..
   Они думали, что кричат, а это, захлебываясь, шептали посинелые губы.
   Лошади, сбитые несущимся потоком, увлекали повозку с детьми в провал, но люди долго шли около пустого места, думая, что идут за повозкой.
   Дети зарылись в насквозь промокшие подушки и одежду:
   - Ма-а-мо!.. ма-амо!.. та-а-ту!..
   Им казалось - они отчаянно кричат, а это ревела несшаяся вода, катились с невидимых скал невидимые камни, бешено горланил живыми голосами ветер, непрерывно выливая ушаты.
   Кто-то, распоряжавшийся в этом сумасшедшем доме, разом отдернул колоссальную завесу, и нестерпимо остро затрепетало синим трепетанием все, что помещалось до этого в черноте необъятной ночи. Режуще-сине затрепетали извилины дальних гор, зубцы нависших скал, край провала, лошадиные уши, и, что ужаснее, в этом безумно трепещущем свете все было мертво-неподвижно; неподвижны косые полосы воды в воздухе, неподвижны пенистые потоки, неподвижны лошади с поднятым для шага коленом, неподвижны люди на полушаге, открыты чернеющие рты на полуслове, и бледны синие ручонки детишек меж мокрых подушек. Все недвижно в молчаливо судорожном трепетании.
   Это трепетание смертельной синевы продолжалось всю ночь; а когда так же неожиданно-мгновенно завеса задернулась, оказалось - только долю секунды.
   Громада ночи все поглотила, и тотчас же, покрывая эту ведьмину свадьбу, треснула гора, и из недр выкатился такой грохот, что не поместился во всей громаде ночи, раскололся на круглые куски и, продолжая лопаться, покатился в разные стороны, все разрастаясь, заполняя невидимые ущелья, леса, провалы, - люди оглохли, а ребятишки лежали, как мертвые.
   Среди ливших потоков, поминутно моргающей синевы, без перерыва разрастающихся раскатов остановился обоз, войска, орудия, зарядные ящики, беженцы, двуколки, - больше не было сил. Все стояло, отдаваясь на волю бешеных потоков, ветра, грохота и нестерпимо трепещущего мертвого света. Вода неслась выше лошадиных колен. Разыгравшейся ночи не было ни конца, ни края.
   А наутро опять сияющее солнце; как умытый, прозрачен воздух; легко-воздушны голубые горы. Только люди черны, осунулись, ввалились глаза; напрягая последние силы, помогают тянуть лошадям. А у лошадей костлявые головы, выступили, хочь считай, ребра, чисто вымыта шерсть.
   Кожуху докладывают:
   - Так что, товарищ Кожух, три повозки смыло в пропасть совсем с людьми. Одну двуколку разбило камнем с горы. Двух убило молнией. Двое из третьей роты пропали без вести. А лошади десятками падают, по всея шаше лежат.
   Кожух смотрит на чисто вымытое шоссе, на скалы, которые сурово громоздятся, и говорит:
   - На ночлег не останавливаться, иттить безостановочно, день и ночь иттить!
   - Лошади не выдержат, товарищ Кожух. Сена ни клочка. Через леса шли - хочь листьями кормили, а теперь голый камень.
   Кожух помолчал.
   - Иттить безостановочно! Будем останавливаться - все лошади пропадут. Напишите приказ.
   Чудесный, чистый горный воздух, так бы и дышал им. Десяткам тысяч людей не до воздуха; молча глядя себе под ноги, шагают возле повозок, по обочинам, около орудий. Спешившиеся кавалеристы ведут тянущих сзади повод лошадей.
   Кругом одичало и голо громоздятся скалы. Узко темнеют расщелины. Бездонные пропасти, ожидающие гибели. В пустынных ущельях бродят туманы.
   И темные скалы, и расщелины, и ущелья полны ни на секунду не затихающего скрипа повозок, звука колес, топота копыт, громыхания, лязга. И все это, тысячу раз отовсюду отраженное, разрастается в дикий, несмолкаемый рев. Все идут молча, но если бы кто-нибудь закричал исступленно, все равно человеческий голос бесследно потонул бы в этом на десятки верст скрипуче-ревущем движении.
   Детишки не плачут, не просят хлеба, только в подушках мотаются бледные головенки. Матери не уговаривают, не ласкают, не кормят, а идут возле повозок, исступленно глядя на петлями уходящее к облакам, бесконечно шевелящееся шоссе; и сухи глаза.
   Загорается неподавимый дикий ужас, когда остановится лошадь. Все с звериным исступлением хватаются за колеса, подпирают плечами, разъяренно хлещут кнутом, кричат нечеловеческими голосами, но все их напряжение, всю надрывность спокойно, не торопясь, глотает ненасытный, стократ отраженный, стократ повторенный бесчисленный скрип колес.
   А лошадь сделает шаг-другой, пошатнется, валится наземь, ломая дышло, и уже не поднять: вытянуты ноги, оскалена морда, и живой день меркнет в фиолетовых глазах.
   Снимают детей; постарше мать исступленно колотит, чтоб шли, а маленьких берет на руки или сажает на горб. А если много... если много - одного, двух, самых маленьких, оставляет в неподвижной повозке и уходит, с сухими глазами, не оглядываясь. А сзади, не глядя, идут так же медленно, обтекают движущиеся повозки - неподвижную, живые лошади - мертвую, живые дети - живых, и незамирающий, тысячекрат отраженный бесчисленный скрип спокойно глотает совершившееся.
   Мать, несшая много верст ребенка, начинает шататься; подкашиваются ноги, плывет кругом шоссе, повозки, скалы.
   - Ни... нэ дойду.
   Садится в сторонке на куче шоссейного щебня и смотрит и качает свое дитя, и мимо бесконечно тянутся повозки.
   У ребенка открыт иссохший, почернелый ротик, глядят неподвижно васильковые глазки.
   Она в отчаянии:
   - Та нэма ж молока, мое сердце, мое ридне, моя квиточка...
   Она безумно целует свое дитя, свою жизнь, свою последнюю радость. А глаза сухи.
   Неподвижен почернелый ротик; неподвижно смотрят остановившиеся молочно-подернутые глазки. Она прижимает этот милый беспомощный холодеющий ротик к груди.
   - Доню моя ридна, не будэшь мучиться, в муках ждаты своей смерти.
   В руках медленно остывающее тельце.
   Разрывает щебень, кладет туда свое сокровище, снимает с шеи нательный крест, надевает через отяжелевшую холодную головенку пропотелый гайтан, зарывает и крестит, крестит без конца и края.
   Мимо, не глядя, идут и идут. Неукротимо тянутся повозки, и стоит тысячеголосый, тысячекрат отраженный голодный скрип в голодных скалах.
   Далеко впереди, в голове колонны, идут спешенные эскадронцы, насильно тянут за повод еле ступающих коней, и уши у лошадей отвисли по-собачьему.
   Становится жарко. Полчища мух, которых во время грозы ни одной не было, - все укромно прилипли под повозками к дрожинам, - теперь носятся тучами.
   - Гей, хлопцы! Та що ж вы, як коты, що почуялы, що зъилы чуже мясо, вси хвосты спустилы. Грай писни!..
   Никто не отозвался. Так же утомленно-медленно шагали, тянули за собой лошадей.
   - Эх, матери вашей требуху! Заводи грахомон, нехай хочь вин грае...
   Сам полез в мешок с пластинками, вытащил наобум одну и стал по складам разбирать:
   - Б... бб... б... и бои... мм, бим, бб... о - бим-бом... Шо таке за чудо?.. кк... ллл... кл... о... н... кло-у-ны... артисты сме-ха... Чудно! А ну, грай.
   Он завел качавшийся на вьюке притороченный граммофон, вставил пластинку и пустил.
   С секунду на лице подержалось неподдельное изумление, потом глаза сузились в щелочки, рот разъехался до ушей, блеснули зубы, и он покатился подмывающе заразительным смехом. Вместо песни из граммофонного раструба вырвался ошеломляющий хохот: хохотали двое, то один, то другой, то вместе дуэтом. Хохотали самыми неожиданными голосами, то необыкновенно тонкими - как будто щекотали мальчишек, то по-бычьему - и все дрожало кругом; хохотали, задыхаясь, отмахиваясь; хохотали, как катающиеся в истерике женщины; хохотали, надрывая животики, исступленно; хохотали, как будто уж не могли остановиться.
   Шедшие кругом кавалеристы стали улыбаться, глядя на трубу, которая дико, как безумная, хохотала на все лады. Пробежал смех по рядам; потом не удержались и сами стали хохотать в тон хохотавшей трубе, и хохот, разрастаясь и переходя по рядам, побежал дальше и дальше.
   Добежал до медленно шагавшей пехоты, и там засмеялись, сами не зная чему, - тут не слышно было граммофона; хохотали, подмываемые хохотом передних. И этот хохот неудержимо покатился по рядам в тыл.
   - Та чого воны покатываются? якого им биса? - и сами начинали хохотать, размахивая руками, крутя головой.
   - От его батькови хвоста у ноздрю...
   Шли, и хохотала вся пехота, хохотал обоз, хохотали беженцы, хохотали матери с безумным ужасом в глазах, хохотали люди на полтора десятка верст сквозь неумолчный голодный скрип колес, среди голодных скал.
   Когда этот хохот добежал до Кожуха, он побледнел, стал желтый, как дубленый полушубок, в первый раз побледнел за все время похода.
   - Шо такое?
   Адъютант, удерживаясь от разбиравшего его смеха, сказал:
   - А черт их знает! Сказились. Я сейчас поеду, узнаю.
   Кожух вырвал у него нагайку и поводья, неуклюже ввалился на седло и стал нещадно сечь лошадиные ребра. Исхудалый конь медленно шел с повисшими ушами, а нагайка стала просекать кожу. Он с трудом затрусил, а кругом катился хохот.
   Кожух чувствовал, как у него начинает подергивать щеки, стиснул зубы. Наконец, добрался до покатывающегося от хохота авангарда. Матерно выругался и вытянул по граммофону нагайкой.
   - Замолчать!
   Лопнувшая пластинка крякнула и смолкла. И молчание побежало по рядам, погашая хохот. Стоял доводящий до безумия безграничный, тысячекрат отраженный скрип, треск, грохот. Мимо отходили темные скалистые зубцы голодных ущелий.
   Кто-то сказал:
   - Перевал!
   Шоссе, перегнувшись, петлями пошло вниз.
  

31

  
   - Сколько их?
   - Пятеро.
   Пустынно и знойно струились лес, небо, дальние горы.
   - Подряд?
   - Подряд...
   Кубанец из разъезда с потным лицом не договорил, сдернутый лошадью к гриве, - лошадь с мокрыми боками азартно отбивалась от мух, мотала головой, стараясь выдернуть из рук поводья.
   Кожух сидел в бричке с кучером и адъютантом - мутно-красные, как из бани, разваренные. Кругом безлюдно.
   - Далеко от шоссе?
   Кубанец показал плетью влево:
   - Верст с десяток або с пятнадцать, за перелеском.
   - Сверток с шоссе туда есть?
   - Есть.
   - Козаков не видать?
   - Ни-и, нэма. Наши верстов на двадцать проихалы вперед, и не воняе козаками. По хуторам говорять, козаки верстов за тридцать за речкой окопы роють.
   Кожух поиграл желваками на сделавшемся вдруг спокойным желтом лице, как будто оно не было перед этим вареное, как мясо.
   - Задержать голову армии, повернуть на сверток, пропустить мимо них все полки, беженцев, обозы!
   Слегка нагнулся кубанец над лукой и осторожно, чтоб это не было принято за нарушение субординации, сказал:
   - Крюк большой... падають люди... жара... не йилы.
   Маленькие глазки Кожуха впились в знойно дрожавшую даль, стали серыми. Третьи сутки... Лица завалились, голодный блеск в глазах. Третьи сутки не ели. Горы сзади, но нужно идти изо всей мочи, выйти из пустынных предгорий, добраться до станиц, накормить людей и лошадей. И нужно спешить, не дать укрепиться казакам впереди. Нельзя терять ни минуты, нельзя терять эти десять - пятнадцать верст крюку.
   Он посмотрел на молодое, почернелое от голодания и жары лицо кубанца. Глаза засветились сталью, и, протискивая слова сквозь зубы, сказал:
   - Повернуть армию на сверток, пропустить мимо!
   - Слушаю.
   Поправил на голове круглую барашковую, мокрую от пота шапку, вытянул плетью ни в чем не повинную лошадь, и она разом повеселела, будто не было нестерпимо звенящего зноя, тучи оводов и мух, затанцевала, повернулась и весело поскакала к шоссе. Но шоссе не было, а бесконечно тянулись клубящимся валом серовато-белые облака пыли, подымаясь выше верхушек деревьев, и неоглядно терялись сзади в горах. И в этих клубящихся облаках - чуялось - движутся тысячи голодных.
   Бричка Кожуха, в которой нельзя дотронуться до деревянных частей, покатилась, и за ней покатилось нестерпимое знойно-звенящее дребезжание. Из-за сиденья выглядывал обжигающий пулемет.
   Кубанец въехал в непроглядно волнующиеся удушливые облака. Ничего нельзя разобрать, но слышно - утомленно, бестолково и разрозненно идут разбившиеся ряды, едут конные, скрипят обозы. Черно сожженные лица мутно отсвечивают капающим потом.
   Ни говора, ни смеха - тяжкое, плывущее вместе со всеми молчание. И в нем, в этом жарко переполненном молчании, те же разомлелые, разваренные как попало, шаги, звуки копыт, скрип осей.
   Понуро ступают лошади с бессильно свесившимися ушами.
   Головенки детей переваливаются в повозках из стороны в сторону, и мутно белеют оскаленные зубы.
   - Пи-ить... пи-ить...
   Плывет удушливая, белесая, все покрывающая мгла, а в ней невидимо идут ряды, едут конные, со скрипом тянутся обозы. А может быть, это не зной, не плывущая белесая мгла, а налитое отчаяние, и нет надежды, нет мысли, лишь одна неизбежность. То, что железно сцепило, когда вошли в узкую дыру между морем и горами, затаенно шло все время вместе с ними, - теперь грозно глянуло концом: голодные, босые, изнуренные, в отрепьях, и солнце доканывает. А впереди жадно ждут сытые, приготовившиеся, окопавшиеся казачьи полки, хищные генералы.
   Кубанец ехал в этих молчаливо-скрипучих удушливых облаках, только по окрикам разбираясь, где какая часть.
   Временами разрывается серая мгла, и в просвете волнисто дрожат очертания холмов, млеет лес, струится голубое небо, и в воспаленные лица солдат исступленно глядит солнце. И опять медленно ползет, все покрывая нестройным гулом шагов, разрозненными звуками копыт, скрипучей музыкой обозов, безнадежностью. По обочинам, неясно выступая в плывущих облаках, сидят и лежат обессилевшие, запрокинув головы, чернея открытыми иссохшими ртами, и вьются мухи.
   Кубанец, натыкаясь на людей и лошадей, доехал до головного отряда, слегка нагнулся с седла, переговорил с командиром. Тот нахмурился, глянул на смутно идущих, поминутно проступающих и теряющихся солдат, приостановился и чужим, не похожим на свой, хриплым голосом, скомандовал:
   - По-олк, стой!..
   Душная мгла сейчас же, как вата, проглотила его слова, но, оказывается, где нужно, услышали и, все удаляясь и все слабея, прокричали на разные голоса:
   - Батальон, стой!.. Ро-ота... стой!
   И где-то совсем далеко едва уловимо подержалось и мягко погасло:
   - ...сто-о-ой!..
   Гул шагов в головной колонне смолк, и все дальше и дальше побежало замирание движения, и в остановившейся мутно-горячей мгле на секунду наступило не только молчание, но и тишина, великая тишина бесконечной усталости, беспощадного зноя. Потом разом наполнилась многочисленным сморканием; откашливали набившуюся пыль; поминали матерей; крутили из листьев и травы цигарки, - и медленно оседающая пыль открывала лица, лошадиные морды, повозки.
   Сидели на обочинах, в шоссейных канавах, держа между колен штыки. Неподвижно под палящим солнцем лежали, вытянувшись на спине.
   Бессильно стояли лошади, свесив морды, не отгоняя густыми тучами липнувших мух.
   - Вста-ва-ай!.. Эй, подымай-ся-а-а!..
   Никто не шевельнулся, не тронулся: так же было неподвижно шоссе с людьми, лошадьми, повозками. Казалось, не было силы поднять людей, как груду камней, налитых зноем.
   - Вставайте же... так вас и так... Какого дьявола!
   Как приговоренные, поднимались по одному, по два и, не строясь и не дожидаясь команды, шли, как попало, положив давящие винтовки на плечи, глядя воспаленными глазами.
   Шли вразброд по шоссе, по обочинам, по косогорам. Заскрипели повозки, и бесчисленно затолклись тучи мух.
   Обугленные лица, сверкающие белки. Вместо шапок под страшным солнцем на головах лопухи, ветки; жгуты навернутой соломы. Шагают босые, истрескавшиеся, почернелые ноги. Иной, как арап, чернеет голым телом, и лишь бахромой болтаются тряпки около причинного места. Сухие мышцы исхудало выступают под почернелой кожей, и шагают, закинув голову, с винтовками на плечах, крохотно сузив глаза, раскрыв пересохшие рты. Лохматая, оборванная, почернелая, голая, скрипучая орда, и идет за ней зной, и идут за ней голод и отчаяние. Снова нехотя изнеможенно подымаются белые облака, и с самых гор сползает в степь бесконечно клубящееся шоссе.
   Вдруг неожиданно и странно:
   - Правое плечо вперед!
   И каждый раз, как подходит новая часть, с недоумением слышит:
   - Правое плечо... правое... правое!..
   Сначала удивленно, потом оживленной гурьбой сбегают на проселок. Он кремнист, без пыли, и видно, как торопливо сворачивают части, спускаются конные и, со скрипом и грузно покачиваясь, съезжает обоз, двуколки. Открываются дали, перелески, голубые горы. Все судорожно-знойно трепещет безумное солнце. Мухи черными полчищами тоже сворачивают. Медленно оседающие облака пыли и удушливое молчание остаются на шоссе, а проселок оживает голосами, восклицаниями, смехом:
   - Та куда нас?
   - Мабудь, в лис отведуть, трохи горло перемочить, дуже пересмякло.
   - Голова!.. В лиси тоби перину сготовилы, растягайся.
   - Та пышок с каймаком напеклы.
   - С маслом...
   - Со смитаной...
   - С мэдом...
   - Та кавуна холодненького...
   Высокий, костлявый, в изорванном, мокром от пота фраке, - и болтаются грязные кружевные остатки, из которых все лезет наружу, - сердито сплюнул тягучую слюну:
   - Та цытьте вы, собаки... замолчить!..
   Злобно перетянул ремень, загнал живот под самые ребра и свирепо переложил с плеча на плечо отдавившую винтовку.
   Хохот колыхнул густую тучу носившихся мух.
   - Опанас, та що ж ты зад прикрыв, а передницу усю напоказ? Сдвинь портки с заду на перед, а то бабы у станицы не дадут варэникив, - будут вид тебе морды воротить.
   - Го-го-го... Хо-хо-хо...
   - Хлопцы, а ей-бо, должно, дневка.
   - Та тут нияких станиц нэма, я же знаю.
   - Що брехать. Вон от шаше столбы пишлы, телеграф. А куда ж вин, як не в станицу?
   - Гей, кавалерия, що ж вы задаром хлеб едите, - грайте.
   С лошади, покачивавшей на вьюке притороченный граммофон, с хрипотой понеслось:
  
   Ку-да, куда-а-а... пш... пш... вы уда-ли-лись...
   пш... пш... ве-ес-ны-ы...
  
   Понеслось среди зноя, среди черных колеблющихся мушиных туч, среди измученно, но весело шагающих, покрытых потом и белою мукою, изодранных, голых людей, и солнце смотрело с исступленным равнодушием. Горячим свинцом налитые, еле передвигающиеся ноги, а чей то пересмякший высокий тенор начал:А-а хо-зяй-ка до-бре зна-ла...Да оборвалось - перехватило сухотой горло. Другие, такие же зноем охриплые голоса подхватили:
  
   ...Чо-го мо-скаль хо-че,
   Тильки жда-ла ба-ра-ба-на,
   Як вин за-тур-ко-че...
  
   Почернелые лица повеселели, и в разных концах хоть и хрипло, но дружно подхватили тонкие и толстые голоса:
  
   Як дож-да-лась ба-ра-ба-на,
   "Слава ж то-би, бо-же!"
   Та и ка-же мос-ка-ле-ви:
   "Ва-ре-ни-кив, може?"
   Аж пид-скочив мос-каль,
   Та ни-ко-ли жда-ти:
   "Лав-рении-ки, лав-рении-ки!"
   Тай по-биг из ха-ты...
  
   И долго вразбивку, нестройно, хрипло над толпой носилось:
  
   Ва-ре-ники!.. ва-ре-ники!..
   ...Ку-у-да-а, ку-у-да... вб-ес-ны-ы мо-ей
   зла-ты-е дни-и...
  
   - Э-э, глянь: батько!
   Все, проходя, поворачивали головы и смотрели: да, он, все такой же: небольшой, коренастый, гриб с обвисшей грязной соломенной шляпой. Стоит, смотрит на них. И волосатая грудь смотрит из рваной, пропотелой, с отвисшим воротом гимнастерки. Обвисли отрепья, и выглядывают из рваных опорок потрескавшиеся ноги.
   - Хлопцы, а наш батько дуже на бандита похож: в лиси встренься - сховаешься от его.
   С любовью глядят и смеются.
   А он пропускает мимо себя нестройные, ленивые, медленно гудящие толпы и сверлит маленькими неупускающими глазками, которые стали сини на железном лице.
   "Да... орда, разбойная орда, - думает Кожух, - встренься зараз козаки, все пропало... Орда!.."
  
   Ку-да-а... ку-да-а вы уда-ли-лись... пшш... пшгц...
   ...Ва-ре-ни-ки!.. ва-ре-ни-ки!..
  
   - Що таке? що таке? - побежало по толпам, погашая и "куда, куда..." и "вареники...".
   Водворилось могильное молчание, полное гула шагов, и все головы повернулись, все глаза потянулись в одну сторону - в ту сторону, куда, как по нитке, уходили телеграфные столбы, становясь все меньше и меньше и пропадая в дрожащем зное тоненькими карандашами. На ближних четырех столбах неподвижно висело четыре голых человека. Черно кишели густо взлетающие мухи. Головы нагнуты, как будто молодыми подбородками прижимали прихватившую их петлю; оскаленные зубы; черные ямы выклеванных глаз. Из расклеванного живота тянулись ослизло-зеленые внутренности. Палило солнце. Кожа, черно-иссеченная шомполами, полопалась. Воронье поднялось, рассеялось по верхушкам столбов, поглядывало боком вниз.
   Четверо, а пятая... а на пятом была девушка с вырезанными грудями, голая и почернелая.
   - Полк, сто-ой!..
   На первом столбе белела прибитая бумага.
   - Батальон, сто-ой!.. Рота, сто-ой!..
   Так и пошло по колонне, замирая.
   От этих пятерых плыло безмолвие и сладкий, приторный смрад.
   Кожух снял изодранную, обвислую шляпу. И все, у кого были шапки, сняли. А у кого не было, сняли навернутую на голове солому, траву, ветки.
   Палило солнце.
   И смрад, сладкий смрад.
   - Товарищи, дайте сюда.
   Адъютант сорвал белевшую на столбе около мертвеца бумагу и подал. Кожух стиснул челюсти, и сквозь зубы пролезали слова:
   - Товарищи, - и показал бумагу, которая на солнце ослепительно вырезалась белизной, - от генерала до вас. Генерал Покровский пишет: "Такой жестокой казни, как эти пятеро мерзавцев с Майкопского завода, будут преданы все, кто будет замечен в малейшем отношении к большевикам". - И стиснул челюсти. Помолчав, добавил: - Ваши братья и... сестра.
   И опять стиснул, не давая себе говорить, - не о чем было говорить.
   Тысячи блестящих глаз смотрели, не мигая. Билось одно нечеловечески-огромное сердце.
   Из глазных ям капали черные капли. Плыл смрад.
   В безмолвии погас звенящий зной, тонкое зуденье мушиных полчищ. Только могильное молчание да пряный смрад. Капали, капали.
   - Сми-ир-но!.. Шагом арш!..
   Гул тяжелых шагов сразу сорвал тишину, ровно и мерно заполнил зной, как будто идет один человек, несказанного роста, несказанной тя

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 154 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа