Главная » Книги

Мордовцев Даниил Лукич - Ирод, Страница 7

Мордовцев Даниил Лукич - Ирод


1 2 3 4 5 6 7 8 9

аку медом, чистым, как ключевая вода. Густая влага скоро покрыла все тело и лицо покойной, которое казалось еще нежнее и миловиднее под прозрачной влагой. Покрыв раку стеклянною крышкой с изображением на ней, по углам, серебряных крылатых херувимов, Ирод позвал евнуха и рабов и велел последним вынести пустые амфоры и чисто-начисто замыть все следы меда на полу и на раке. Теперь он распоряжался, по-видимому, совсем спокойно. Постояв некоторое время над ракой, он приказал Рамзесу взять у главной рабыни царицы дорогой покров из пурпурного виссона с золотыми кистями и сам покрыл им раку. Затем, совершенно разбитый бессонною ночью, обессиленный от душевных мук, от горя и раскаяния, он опустился на ложе, на котором еще так недавно покоилась Мариамма, и погрузился в глубокий сон. Рамзес, оставшийся тут же, долго смотрел на своего спящего господина, лицо которого по временам подергивалось судорогами, а потом и сам забылся сном, расположившись у порога опочивальни, на полу, так, чтобы никто не мог войти туда, где спал Ирод.
   Услыхав, что кто-то говорит, старый раб проснулся. То говорил Ирод, но, казалось, он говорил во сне, и голос его был такой глухой.
   - А! Вы все тут, все... Что стоите?.. Малих! Ты пришел сказать, что отравил моего отца? Я сам это знаю и за это убил тебя в Тире... И ты тут, Антигон? Не долго твоя голова носила парфянскую корону... На мне иудейская... сам сфинкс в Родосе надел мне ее на голову... Ха-ха-ха! Старик без ушей! Бедный старик Гиркан! Не я откусил тебе уши, а твой племянник, Антигон... А ты что пришел, Аристовул? Ты уронил свою душу в воду, в Иерихоне, и теперь ищешь ее? Спроси ее у аскалонского водолаза... А вот и Иосиф, и Соем... Вы пришли к Мариамме? Она спит... Мариамма? Мариамма! - вдруг дико закричал он и вскочил с ложа.
   Увидев Рамзеса, Ирод несколько пришел в себя.
   - Ты видел их? - спросил он.
   - Кого, господин?
   - Малиха, Антигона, Аристовула, Гиркана, Соема... Они приходили сюда...
   - То их тени, господин, приходили: ко мне старая мать часто приходит из Нубии, а ее лев растерзал, я сам это видел там, у нас, в далекой Нубии.
   - А Мариамма не приходила? - сказал Ирод и, подойдя к раке, приподнял покров и стал глядеть на мертвую.
   - Господин! Ты бы подкрепил себя пищею, - нерешительно заговорил старый раб. - Ты сам заболеешь.
   Но Ирод ничего не отвечал и продолжал смотреть на мертвую.
   Наступила ночь. Ирод опять велел привести старого евнуха и снова стал расспрашивать его о маленькой Мариамме, о том, как она любила его, как называла "мой Ирод", "мой Давид"... Потом начинал плакать, проклинать себя, свою жизнь...
   Так прошло несколько дней; тело Мариаммы все оставалось во дворце без погребения. Ночи особенно были ужасны, когда в сонном дворце раздавались рыдания безумного царя.
   Наконец, однажды утром в опочивальню вошла его мать, старая Кипра. Она не узнала своего сына, так он был страшен и худ. Он сидел на ложе, опустив голову, теперь уже совсем седую.
   - Сын мой! - сказала Кипра, положив руку на голову сыну. - Ко мне приходила Мариамма.
   Ирод встрепенулся и дико посмотрел на мать.
   - Да, сын мой, она приходила ко мне, - продолжала старуха. - Она говорила мне: зачем твой сын предает мучениям мою душу? Зачем он не отдает земле того, что земле принадлежит? Я его любила...
   - Она это сказала? - радостно схватил мать за руку безумец.
   - Сказала, сын мой... Зачем же ты держишь на земле душу ее? Зачем она не на лоне Авраама?
   - Так она сказала, что любила меня?
   - Сказала, и теперь любит.
   - Любит! О, Мариамма... Зачем же я...
   Мать зажала ему рот рукою.
   - Она любит тебя и требует погребения. Исполни ее волю, и покой снизойдет на твою истерзанную душу, - закончила старая Кипра.
   Только после этого Ирод согласился на предание земле тела несчастной жертвы своей безумной ревности14.
   Ферор, чтобы утешить брата, постарался сделать все от него зависящее, чтобы придать похоронам царицы небывалый блеск и внушительность. Вплоть от дворца и храма до Дамасских ворот и оттуда до царских гробниц расставлены были войска с опущенными в знак траура знаменами. Впереди печальной процессии шествовал весь синедрион в печальных ризах и священники с зажженными светильниками, бледный свет которых при ярком сиянии солнца налагал какой-то особенно печальный колорит на все шествие. Массивный саркофаг из белого мрамора, покрытый золотыми тканями, несли на своих плечах самые отборные из галатов. Сам Ирод, Ферор и маленькие царевичи следовали тотчас за саркофагом верхом на конях, покрытых до самых глаз траурными попонами. За ними рабы несли на носилках Кипру и Саломею. Сама Александра не участвовала в печальной процессии, потому что все еще находилась между жизнью и смертью. Женщины, толпившиеся на всем пути, оглашали воздух воплями, оплакивая и царицу, и своих близких, которых уносила свирепствовавшая в городе черная эпидемия.
   По возвращении с похорон Ирод получил послание от Агриппы, которым друг Октавиана извещал, что они уже прибыли с войском в Тир, чтобы берегом моря через Иудею следовать в Египет, и просил Ирода о встрече их и о заготовлении на пути продовольствия для войска.
   Это известие оживило угнетенный дух Ирода. В нем проснулся его военный гений, и Ирод тотчас же стал готовиться к походу; Ферору же приказал особенно озаботиться тем, чтобы римское войско по всему пути следования, вплоть до Пелузия, в безводной пустыне было в изобилии снабжено водою и съестными припасами. Вся Идумея и Иудея должны были подвозить к определенным ночлежным и остановочным пунктам продовольствие и воду.
   - Пусть все иудейские и идумейские меха-водоносы идут на службу Риму и величию Иудеи; а жены иудеев и идумеев, - выразился при этом Ирод, - пусть носят своим мужьям и детям воду, у кого нет глиняных водоносов, хотя во рту, подобно голубям и горлинкам.
   Октавиана Ирод настиг уже около Птоломаиды. Юный сфинкс и Агриппа встретили его вполне дружески, как равного себе союзника.
   - Ты так изменился, - с участием заметил Октавиан, вглядываясь в осунувшееся и постаревшее лицо Ирода и поражаясь его сединой.
   - Я потерял мать моих детей, - коротко отвечал Ирод.
   Все они трое сделали смотр войскам, причем Ирод ехал рядом с Октавианом, а после смотра Ирод уготовил блестящий пир Октавиану, Агриппе и всем римским военачальникам, а также задал обед и всему войску.
   Антония и Клеопатры они уже не застали в живых.
   Первый сам заколол себя мечом, узнав, что Клеопатра изменила ему, сдав Октавиану Пелузий, в надежде опутать своими чарами и юного сфинкса, как она когда-то опутала ими его деда, великого Цезаря, а потом и Антония. Но, узнав, что Октавиан намерен увести ее пленницей в Рим и красотой ее украсить свой триумф, последний фараон-женщина бежала было со всеми своими сокровищами в склеп своей, еще не достроенной пирамиды15, к западу от храма Озириса, в котором она в присутствии Цезаря и Ирода венчалась на царство, но потом припустила к своей груди ехидну и закончила собою все тридцать три династии фараонов, царствовавшие над этою удивительною страной около 4500 лет!..
   Царство фараонов было погребено навеки... Погребали его первый римский император Октавиан-Август и последний царь независимой Иудеи - Ирод Великий , которому история забыла придать более полный эпитет - Великий злодей .
  
  
  
  

XXI

  
   Простившись с Октавианом и Агриппой, Ирод возвратился в Иерусалим в апогее величия и славы. Для Иудеи он приобрел целую приморскую полосу с городами Газой, Иоппией и Стратоновой Башней, было чем гордиться! Ведь, таким образом, он восстановил Иудею в тех пределах, в каких она существовала в период величайшей своей славы при Маккавеях, до начала братоубийственной войны! Кроме своего войска и своей свиты из галатов, его сопровождала теперь египетская свита, свита погребенных им фараонов: это придворная стража Клеопатры, состоявшая из 400 галатов, которую подарил ему Октавиан.
   Но в Иерусалиме его уже не ожидал поцелуй Мариаммы, ни даже ее чудный, холодный взгляд. Им опять овладело мрачное расположение духа. Тоска день и ночь не покидала его, только ночная бессонница нарушалась появлением призраков: Малиха, Антигона, Гиркана, Аристовула, Иосифа, Соема и, в довершение мучений, призрака Мариаммы, которая шептала в ночной тишине: "Ирод! За что ты убил меня?"
   Детей он не мог видеть и скоро отправил их в Рим в сопровождении особой свиты и рабов для изучения римской и греческой мудрости, красноречия и военного искусства... только бы не видеть в малютках укоров совести.
   И дворец с ночными видениями, и самый Иерусалим стали ему невыносимыми! И, как травленный зверь, он удалился в пустыню.
   Но злодеяния не оставляют без наказания и самих злодеев, в пустыне Ирод впал в мучительную болезнь. Искусство всех врачей - и иудейских, и греческих, и римских - оказалось бессильно против страшного недуга, и физического, и душевного. Он бредил детьми, погибающими далеко от родины в бурном море, бредил Мариаммой, которая звала его к себе в гробницу, бредил тенями убитых...
   - Кровь, кровь, кровь! И все это из-за короны!.. О, проклятие этому золотому обручу!.. Он давит мне мозг... Снимите его!
   И врачи оставили его на произвол судьбы. Но сильный организм осилил пожиравший его недуг. Ирод выздоровел.
   Боясь снова впасть в тоску и убедившись, что бурный период войн и кровопролитий, которыми питался его мятежный дух, кончился, Ирод со всею пылкостью своего идумейского знойного темперамента бросился в другую крайность, в пересоздание Иудеи, в ломку всего старого, традиционного.
   Прежде всего, он приступил к разрушению иерусалимского храма. Иудеи пришли в ужас. Разрушать их вековую святыню!
   - Я разрушу храм и на месте его воздвигну новый, который затмит славу храмов Зоровавеля и Соломона, - говорил он престарелому Семаие, президенту синедриона.
   И он исполнил, что обещал. Тотчас же согнано было более тысячи подвод для возки камня. Нанято было десять тысяч мастеров и каменщиков. Священники и те должны были сделаться мастерами и строителями. Работа закипела. Возились каменные плиты в пять с половиною сажен длины, две с половиною ширины и полторы толщины! Таких страшных камней нет даже в плитах пирамид Хеопса и Хефрена! Эта работа гигантов!.. Стены, башни, галереи, колоннады - все это гигантское. Одних колонн 162. Высота каждой четыре сажени, а толщина три обхвата.
   В восемь лет удивительный храм был готов. Окружность его 352 сажени, а высота святилища 27 сажен.
   Вместе с храмом Ирод перестроил и Стратонову Башню, где он, в темном проходе, убил аскалонского водолаза. Теперь эта башня превратилась в целый дворец с цитаделью, соединенною посредством тайного подземного хода с восточными воротами храма: тайный ход - это для бегства на случай восстания. Башню эту Ирод назвал Антонией, в память недавно погибшего друга Клеопатры, бывшего дуумвира Марка Антония, которому Ирод все-таки был немало обязан, он не забыл ни доброго слова Антония в сенате после речи Мессалы, ни великодушного приема в Тарсе.
   В верхнем городе Ирод воздвиг себе новый великолепный дворец, лишь бы не жить в старом, где по ночам навещали его призраки.
   В честь могущественных друзей своих, Цезаря, Октавиана Августа и Агриппы, он соорудил дивные здания, превышавшие великолепием самый храм, и назвал их Цезарионом и Агриппионом.
   Но не одними только единичными зданиями, по словам Иосифа Флавия, он запечатлел их память и имена: он шел еще дальше и строил в честь их целые города. В стране самарян он построил город, который обвел очень красивой стеной, имевшей до двадцати стадий в окружности, поселил в нем 6000 жителей, наделил последних самой плодородной землей, выстроил в центре нового города храм в честь Октавиана, обсадил его рощей на протяжении трех с половиною стадий и назвал этот город Севастой, то же, что Августа, только по-гречески. И все это делалось с лукавым умыслом: льстя этим Августу Октавиану, он сооружает для себя убежище от гнева иудеев, ибо Севасту он воздвиг на месте бывшей Самарии, которая искони была гневом злых шершней Иудеи, ненавистных ей мамарян или хуттеян, и которую разрушил и срыл до основания Гиркан I.
   Но и на этом не остановилась лесть Ирода своему римскому идолу с глазами сфинкса, ставшему для него божеством вместо Иеговы; у истоков Иордана, где из глубочайшей пещеры ниспадают каскадами ключи, он выстроил Августу, храм из белого мрамора, в подражание храмам богов в Риме, которыми, бывало, Ирод еще юношей восхищался, когда учился у Цицерона красноречию.
   И в Иерихоне он воздвиг новое величественное здание недалеко от дворца, где он утопил Аристовула, и здание это также назвал Цезареей, в честь Цезаря Августа. Словом, - говорит Иосиф Флавий, - не было во всем государстве ни одного подходящего места, которое бы он оставил без памятника и храма, все в честь такого же своего сфинксоподобного божества.
   Но монументальнее всего было сооружение приморской Цезареи - гавани и порта, превышавших своею капитальностью и удобствами все порты и гавани древнего мира.
   Заметив, - говорит Иосиф Флавий, - что Стратонова Башня, город в прибрежной полосе, клонится к упадку, Ирод, ввиду плодородной местности, в которой она была расположена, уделил ей особенное внимание. Он заново построил этот город из белого камня и украсил его пышными дворцами. Здесь в особенности он проявил свою врожденную склонность к великим предприятиям. Между Дорой и Иоппией, на одинаковом расстоянии от которых лежал в середине названный город, на всем протяжении этого берега не было гавани. Плавание вдоль Финикийского берега в Египет совершалось, по необходимости, в открытом море ввиду опасности, грозившей кораблям со стороны сирийско-палестинского побережья: самый легкий ветер подымал в прибрежных скалах сильнейшее волнение, которое распространялось на далекое расстояние от берега. Но честолюбие Ирода не знало препятствий, он победил природу, создал гавань большую, чем афинский Пирей, и превосходившую его многочисленностью и обширностью якорных мест. Местность ни в каком случае не благоприятствовала задуманному грандиозному замыслу; но именно препятствия и возбуждали рвение Ирода; это был дух мятежный, искавший борьбы с природой, как он боролся с ночными призраками загубленных им жертв, начиная от Малиха и кончая Мариаммой и Клеопатрой. Он решил воздвигнуть сооружение, которое по своему могуществу могло противостоять свирепости моря и которое своей красотой (о, красота!) не давало бы возможности даже подозревать перенесенных для нее трудностей. Прежде всего, Ирод приказал измерить пространство, назначенное для гавани. Затем он велел погружать в море, на глубину двадцати сажен, камни, большая часть которых имела пятьдесят футов длины, девять футов высоты и десять ширины, а другие достигали еще больших размеров. После того как глубина была заполнена, выведена была надводная часть мола шириною в двести футов, на сто футов ширины мол был выдвинут в море для сопротивления волнам, это и был волнолом; другая же часть в сто футов ширины служила основанием для каменной стены, окружавшей самую гавань. На этой стене выведены были высочайшие башни и светоносный маяк, названный Друзионом, в честь пасынка императора - Друза... Лесть и лесть без конца!
   Тут же он построил массу помещений для складки прибывавших на кораблях грузов. Кругообразная против них обширная площадь доставляла простор для гулянья прибывавшим в город мореплавателям. У входа в гавань Ирод поставил три колоссальные статуи, подпираемые колоннами. Все здания - из белого камня, издали казавшиеся чем-то волшебным. Под всеми городскими улицами были проведены продольные и поперечные подземные каналы до самого моря так, что по одним дождевая вода выгонялась бы в море, а по другим - напирала бы морская вода и очищала каналы. Против гавани, на возвышении - дивный по величине и красоте храм Иродова божества, живого сфинкса Августа, а в храме - его колоссальная статуя, не уступавшая Юпитеру олимпийскому, а другая - статуя Рима, образец Аргосской Юноны... В Юноне Ирод воссоздал свою Мариамму, свою любовь и Немезиду.
   Затем театр, амфитеатр - великолепные здания, напоминавшие Рим, его величие, его сфинкса! В честь этого сфинкса-бога - пятилетние состязания в цирке... Какая роскошь! Какие богатые призы, от которых стонала Иудея. Ирод, как вампир, высасывал ее кровь, которая вытекала из Иудеи золотыми реками.
   Ирод не забыл и Агриппы. Он возобновил разрушенный во время войн приморский город Аноедип и назвал его Агриппиадой, а на воротах возведенного им в Иерусалиме храма вырезал имя Агриппы.
   Не забыл Ирод и своих родных. В прелестной долине Сарона он воздвиг новый город в память своего отца, Антипатра, и назвал его Антипатридой. Матери своей Кипре он возвел над Иерихоном сильную крепость и назвал ее Кипрой. Брату Фазаелю, разбившему свой череп о скалу, он построил город Фазаелиду.
   Не забыл и себя честолюбивый Ирод. На горе, против Аравии, он построил крепость Иродион. Соорудил он и другой Иродион, чудо красоты и искусства. На том месте, где когда-то, убегая от Антигона и парфян, он разбил преследовавших его иудеев, Ирод велел насыпать исполинский холм, верхнюю часть которого обвел высокими круглыми башнями, а образуемую ими площадь застроил дворцами редкого великолепия. К ним вели от подошвы холма двести ослепительно белых мраморных ступеней, а вода поднималась акведуками из отдаленных мест.
   И чего все это стоило!.. Только иудеи, которым Иегова обещал, что они "съедят богатства всего мира", могли затопить своим золотом все эти затеи тирана Обетованной земли...
   "После всех этих многочисленных сооружений, - говорит тот же иудейский историк, почти современник Ирода, - Ирод начал простирать свою царскую щедрость также и на города, не принадлежавшие его царству. В Триполисе, Дамаске и Птолокаиде он устроил гимназии для ристалищ; Библос получил от него свои стены; Верит и Тир - колоннады, галереи, храмы и рынки; Сидон и Дамаск - театры, морской город Лаодикея - водопровод, Аскалон - прекрасные купальни, колодцы и колоннады, возбуждавшие удивление своей громадностью и отделкой; другим он дарил священные рощи и луга. Многие города получили от него даже поля и нивы, как будто они принадлежали к его царству. В пользу гимназий иных городов он отпускал годовые или постоянные суммы для состязаний и призов на вечные времена. Нуждающимся он раздавал хлеб. Родосцам он неоднократно и при различных обстоятельствах давал деньги на вооружение их флота. Сгоревший храм Пифии он еще роскошнее отстроил на собственные средства. Должно ли еще упоминать о подарках, сделанных им ликийцам и самосцам, или о той расточительной щедрости, с которой он удовлетворял самые разнообразные нужды всей Ионии? Разве Афинны и Лакедемония, Никополис и мизийский Пергам не переполнены дарами Ирода? Не он ли вымостил в сирийский Антиохии болотистую улицу, длиной в 20 стадий, гладким мрамором, украсив ее для защиты от дождей столь же длинной колоннадой?"
   "Можно, однако, возразить, - продолжает тот же историк, - что все эти дары имели значение лишь для тех народов, которые ими воспользовались. Но то, что он сделал для жителей Эллады, было благодеянием не для одной Греции, а для всего мира, куда только проникала слава Олимпийских игр. Когда он увидел, что эти игры, вследствие недостатка в деньгах, пришли в упадок и вместе с ними исчезал последний памятник древней Эллады, Ирод в год олимпиады, с которым совпала его вторичная поездка в Рим, сам выступил судьей на играх и указал для них источники дохода на будущие времена, чем и увековечил свою память как судьи на состязаниях. Я никогда не приду к концу, если захочу рассказать о всех случаях сложения им долгов и податей. В большинстве случаев его щедрость не допускала даже подозрения в том, что, оказывая чужим городам больше благодеяний, чем их собственные властители, он преследует этим какие-либо задние цели".
   Их-то он и преследовал: цели эти - необузданное тщеславие, как все в этом выродке человечества было необузданно... Любовь, ревность, злоба, мстительность, кровожадность, властолюбие, темперамент, кровь, дух, воображение - все необузданно и чудовищно.
   - Не царя мы имели в Ироде, а лютейшего тирана, - говорили после его смерти иудейские делегаты тому же самому божеству его, Августу, - какой когда-либо сидел на троне. Он убил бесчисленное множество граждан; но участь тех, которых он щадил, была такова, что они завидовали умершим, так как он подвергал пыткам своих подданных не только поодиночке, но мучил целые города. Иностранные города он разукрашивал, а свои собственные разорял. Чужим народам он расточал дары, к которым прилипла кровь иудеев... Вообще, мы терпели от Ирода больше гнета, чем наши предки за все века, начиная от египетского ига и кончая вавилонским пленением.
  
  
  
  

XXII

  
   Немезида, однако, не дремала.
   В то время, когда Ирод, высасывая кровь иудеев, сооружал новые города, храмы, дворцы, театры, амфитеатры, гимназии, воздвигал статуи чуждым богам и людям, осыпал благодеяниями чужие страны, забывая Иудею, в это время сыновья его от Мариаммы, Александр и Аристовул, учились в Риме, редко получая вести с далекой родины. Но они знали, что после погребения их матери, тело которой они сами сопровождали к царским усыпальницам, Ирод снова приблизил к себе свою первую жену, Дориду, бывшую в изгнании после женитьбы его на Мариамме, и сына Дориды, Антипатра, который также находился в ссылке и только в большие праздники мог являться в Иерусалим. Юноши, подрастая и развиваясь, крепли в убеждении, что их кроткая мать погибла от руки их отца. В Риме же они получили известие, что обожавшая их бабушка, дочь первосвященника Гиркана, также была вскоре убита по повелению Ирода. Недоброе чувство по отношению к отцу зрело в душе юношей. Недоброму чувству этому помогала развиваться и тоска по родине. Более десяти лет уже они томились в Риме как заложники, и хотя Август, уже император, и Агриппа ласкали молодых людей, следили за их успехами в науках, за развитием их крупного ораторского дарования, однако, не могли не чувствовать, что они как будто брошены и забыты отцом, безумно гонявшимся только за эфемерной славой.
   - Брошенные Иродом дети, последняя отрасль Маккавеев! - слышали они иногда, как шептались между собою их соотечественники-иудеи, поселившиеся в Риме еще со времени Помпеи, и горестно покачивали головами, тихонько указывая на прекрасных юношей.
   Нередко, любуясь с высот Капитолия величественною картиною расстилавшегося перед их глазами Рима с его шумным Форумом, храмами, колоннадами, статуями, Цирками, они вспоминали свой далекий Иерусалим с его храмом, со скромным Кедронским потоком, непохожим на мутный и бурливый Тибр, с милою Елеонскою горою, с его пальмами и седыми оливковыми деревьями Гефсиманского сада. На душе у них становилось холодно при этом невольном сравнении, и им вспоминался Югурта, после своей знойной Нумидии, томившийся в холодном Риме.
   - Когда же мы снова увидим наше родное небо, наше знойное солнце, пальмы Иерихона, веселые струи Иордана, мрачные воды Мертвого моря? - говорили они нередко.
   Но, наконец, Ирод вспомнил и о них. Однако не отцовская нежность заставила его вспомнить о детях, а только ненасытное честолюбие. Ему хотелось породниться с древним царским родом, и родство с царями Каппадокии казалось ему очень лестным. Он знал, что у Архелая, каппадокийского царя, есть молоденькая дочь замечательной красоты, пятнадцатилетняя Глафира, которую Ирод видел еще совсем маленькой девочкой и был поражен ее бойкостью. Семи лет Глафире случилось быть в Иерусалиме с отцом, куда Архелай приезжал, чтобы взглянуть на новое "чудо света", на иерусалимский храм Ирода, храм, о котором молва облетела весь мир.
   - Когда я буду большая, то выстрою еще лучший храм Юпитеру, - сказала девочка по осмотре иерусалимского храма.
   - Вот как! - улыбнулся Ирод. - Где же ты его построишь?
   - На Элеузе, где мой прадед приносил жертву Аресу после победы над другим моим прадедом, - бойко отвечала девочка.
   - Твой прадед победил твоего же прадеда? Вот чудеса! - засмеялся Ирод. - Как же это случилось.
   - А ты разве не знаешь, кто были мои прадеды? - гордо спросила девочка.
   - Не знаю, милая: твой отец, я знаю, ведет свой род от Темена, родоначальника македонских царей; но кто был твой прадед, победивший самого себя, мне неизвестно.
   - Самого себя! - обидчиво, надув губки, проговорила девочка. - Не самого себя, а Дария Кодомана, персидского царя.
   - А! Виноват, виноват! Я не сообразил, - сказал Ирод, стараясь скрыть улыбку. - Твой прадед... Александр Великий, победивший Дария Кодомана при Иссе. А где же другой прадед?
   - Дарий! - гордо отвечала девочка. - Александр Великий мой прадед по отцу, а Дарий - по матери.
   Теперь этой бойкой девочке уже было пятнадцать лет, и Ирод вздумал женить на ней своего сына, Александра. Для того теперь, снесшись предварительно с Архелаем, он велел своим сыновьям на обратном пути из Рима в Иерусалим заехать непременно на остров Элеузу, вблизи берегов Киликии, и посетить там его друга, царя Архелая. Молодые люди так и сделали. Лоск римского образования, изящество столичного обращения... "urba-nitas", красота и красноречие сыновей Ирода не только очаровали Архелая и его двор, но вскружили и своевольную головку хорошенькой Глафиры, которая, однажды, любуясь с берега моря заходящим солнцем, нечаянно очутилась в объятиях Александра. Скоро Гименей соединил их узами брака, и Глафира увидала себя вновь в Иерусалиме, во дворце Ирода.
   Но женщины - всегда женщины, особенно неразвитые. Хорошенькая Глафира, едва вступила во дворец, тотчас же повела себя высокомерно, как дочь царя и правнучка двух знаменитых царей. Другие женщины были этим задеты за живое, особенно старая интриганка Саломея, которая окончательно разозлилась еще и потому, что осталась вдовой, а таинственный "сын Петры" не являлся. Чтобы усмирить Саломею, Ирод и женил своего младшего сына Аристовула на дочери Саломеи - Веронике. Но и это не умиротворило женщин, тем более, что в распри вмешалась третья женщина - Дорида, сама царица, самолюбие которой было жестоко оскорблено.
   - Я не знала, - говорила тщеславная Глафира, - что правнучка Александра Великого попадет в такую семью.
   - В какую? - спросил ее муж.
   - Как! Я думала, выходя за тебя замуж, что буду окружена равными мне женщинами, и вдруг одна - простая арабка, другая - дочь арабки, третья - внучка арабки! - высокомерно отвечала Глафира.
   Намеки тщеславной Глафиры были ясны: арабка - это мать Ирода и бабушка ее мужа; дочь арабки - это Саломея, а внучка арабки - Вероника, дочь Саломеи, жена Аристовула.
   Но так как у Ирода, в его дворце, и стены имели уши, то шпионы все это переносили или самому царю, или Антипатру, или, наконец, Дориде, которая заняла во дворце бывшие покои Мариаммы.
   С другой стороны, и Александр, и Аристовул, видя, что Антипатр лестью и наушничеством совершенно забрал в руки отца, негодовали на все, неосторожно высказываясь об отце как об убийце их матери.
   - Женщине, которой приличнее было бы коз пасти на Елеонской горе, отдали покои твоей матери, - говорила между тем Глафира своему мужу.
   Александр, конечно, негодовал; но что он мог сделать, когда Антипатр день ото дня становился все сильнее? Ирод не мог не догадываться, что дети Мариаммы разгадали его кровавую тайну. Это он видел в глазах, которые говорили лучше слов. Это же говорили ему частые посещения ими гробниц матери и бабушки. Сам по природе лукавый и мстительный, он боялся, что и дети будут мстить ему за смерть матери. Он сам так поступил бы на их месте. Опасение это перешло в уверенность, когда клевреты16 Антипатра намекнули ему, что Александр, подстрекаемый "правнучкою Дария" и при содействии ее отца, готовится тайно бежать в Рим и обвинить отца в злодеяниях, в убийстве их матери, бабушки и всех родных, начиная от Антигона и Гиркана и кончая юным первосвященником Аристовулом, утопленным в Иерихонском бассейне.
   Тут уже в Ироде проснулся его злой дух. Прежде он мог бы, не задумываясь, казнить или лично убить Александра; но теперь он знал, что этот Александр - любимец Августа и Агриппы. Пусть он его судит и казнит.
   И Ирод немедленно решился отправиться в Рим и вести с собою на суд преступного сына.
   И вот они переплыли бурные моря и явились в Рим, где и того, и другого ждали такие разнородные воспоминания. Ирод вспомнил свою далекую молодость, своего давно погибшего учителя, Цицерона... Давно уже ветер разнес пепел от его умной головы, от его красноречивого языка, так постыдно исколотого булавками злобной Фульвии... А последнее его пребывание в Риме, когда он чуть не в рубище нищего стоял в сенате, у трибуны Мессалы и ждал своей судьбы... Теперь судьба - его союзница, союзница его злодеяний... Но тут же и Немезида - его сын...
   А сын вспомнил свое недалекое прошлое... Но и вспоминать некогда... Он должен предстать на суд сената и императора. И он предстал...
   Он видит полное собрание сенаторов. Он видит статую Помпея, к подножью которой упал когда-то мертвый Цезарь, пораженный Брутом... Голова его точно в тумане... Он слышит страстную речь отца, который обвиняет его в несовершенных им преступлениях, слышит ненавистное имя Антипатра...
   В сенате мертвая тишина. Это говорит уже он, Александр. Он, кажется, сам не помнит, что говорит, но точно сквозь туман видит, как холодные лица сенаторов проясняются, как одобрительно ласково смотрит на него сам император...
   - Какое дивное красноречие! - доносится до него чей-то сдержанный шепот из рядов сенаторов.
   - Это юный Цицерон, - подтверждает кто-то. - Жаль, что он потерян для Рима.
   Голос молодого оратора обрывается от накипевших слез... Он вспоминает мать... Уж лучше умереть!..
   - Пусть отец, - с рыданием заключил он, - казнит своих детей, если он того желает, но пусть не взводит на них тяжких обвинений... Мы готовы умереть!
   Что это? Он видит, что на глазах некоторых сенаторов слезы... Император, взволнованный и бледный, встает и как бы протягивает руки к молодому оратору...
   - Потерять такого сына! Гордость отца! - взволнованно говорит он и обнимает Александра.
   - Отец! - обращается он затем к Ироду. - Ты хочешь лишиться такого сына?
   - О, император! Я сам не знал его! - мог только проговорить Ирод.
   И Александр в его объятиях... Они оба плачут... Ведь это сын Мариаммы! О, незабвенная тень!
   Отец и сын, примиренные, возвращаются в Иерусалим, и Ирод тотчас же созывает народное собрание. Когда ему доложили, что синедрион и народ ждут его, он вышел, облаченный в порфиру, и вывел всех своих сыновей - Антипатра, Александра и Аристовула. За ними выступили жены царской семьи - мать Ирода, дряхлая уже Кипра, которую поддерживала Саломея, за ними хорошенькая Глафира, жена Александра, Дорида, жена Ирода, выступившая несколько в стороне, и, наконец, совсем почти ребенок - Вероника, дочь Саломеи и жена Аристовула.
   Народ угрюмо ждал слова. Ирод начал. Он сказал о своей поездке в Рим и, поблагодарив Бога и императора за восстановление согласия в его семье, продолжал:
   - Это согласие я желаю укрепить еще больше. Император предоставил мне полную власть в государстве и выбор преемника. Стремясь теперь, без ущерба для моих интересов, действовать в духе его начертаний' я назначаю царями этих трех сыновей моих (он указал на них) и молю прежде Бога, а затем вас присоединиться к этому решению. Одному старшинство, другим высокое происхождение дают право на престолонаследие.
   При словах "высокое происхождением" Глафира с ужимкою хорошенького котенка взглянула на Саломею, которая злобно сверкнула глазами.
   - Император помирил их, - продолжал Ирод, - отец вводит их во власть. Примите же этих моих сыновей, даруйте каждому из них, как повелевает долг и обычай, должное уважение по старшинству, так как торжество того, который почитается выше своих лет. Не может быть так велико, как скорбь другого, возрастом которого пренебрегают.
   Глафира и Саломея опять переглянулись - последняя торжествующе злорадно.
   - Кто бы из родственников и друзей ни состоял в свите каждого из них, - продолжал Ирод, - я обещаю всех утвердить в их должностях, но они должны ручаться мне за сохранение солидарности между ними, так как я слишком хорошо знаю, что ссоры и дрязги происходят от злонамеренности окружающих; когда же последние действуют честно, тогда они сохранят любовь. При этом я объявляю мою волю, чтобы не только мои сыновья, но и начальники моего войска пока еще повиновались Исключительно мне, потому что не царство, а только часть царства передаю моим сыновьям: они будут наслаждаться положением царей, но тяжесть государственных дел будет лежать на мне, хотя я и не охотно ношу ее. Пусть каждый подумает о моих годах, моем образе жизни и благочестии. Я еще не так стар, чтобы на меня уже можно было махнуть рукой, не предаюсь я роскоши, которая губит и молодых людей, а божество я всегда так чтил, что могу надеяться на самую долговечную жизнь. Кто с мыслью о моей смерти будет льстить моим сыновьям, тот в интересах последних же будет наказан мною. Ведь, не из зависти к ним, выхоленным мною, я урезываю у них излишние почести, а потому что я знаю, что лесть делает молодых людей надменными и самоуверенными. Если, поэтому, каждый из их окружающих будет знать, что за честное служение он получит мою личную благодарность, а за сеяние раздора он не будет вознагражден даже тем, к кому будет отнесена его лесть, тогда, я надеюсь, все будут стремиться к одной цели со мной, которая вместе с тем и есть цель моих сыновей. И для них самих полезно, чтобы я остался их владыкой и в добром согласии с ними. Вы же, мои добрые дети (Ирод обратился к сыновьям), помните, прежде всего, священный союз природы, сохраняющий любовь даже у животных. Помните затем императора, зиждителя нашего мира, и, наконец, меня, вашего родителя, который просит вас: там, где он может приказывать, оставайтесь братьями! Я даю вам царские порфиры и царское содержание и взываю к Богу, чтобы он охранял мое решение до тех пор, пока вы сохраните согласие между собою.
   Слушая сына, старая Кипра плакала слезами умиления; младшие же женщины недоверчиво улыбались, и только юная Вероника, совсем еще ребенок, хотя уже мать, в невинности души верила искренности дядюшки.
   Кончив речь, Ирод обнял сыновей и распустил собрание.
  
  
  
  

XXIII

  
   Но примирение семейства Ирода было только кажущееся. Женщины продолжали вести между собою словесную войну: уколы, намеки, презрительные движения, многозначащие взгляды, пожиманье плечами, улыбки - все пускалось в ход и, доходя до мужей, озлобляло и их. Рабыни усердно помогали госпожам и раздували огонь своими сплетнями.
   - Вон царь дарит своей старухе Дориде и молоденьким наложницам царские одежды Мариаммы, - говорила рабыня Глафиры рабыне Саломеи, - а вот скоро наденут на них власяницы и заставят ткать верблюжью шерсть.
   - Не дождетесь вы этого! - сердилась рабыня Саломеи. - Скорей вашу гречанку Глафиру пошлют мыть овец в Овчей купели или полоскать белье в Кедронском потоке.
   Юная Вероника часто плакала от того, что муж ее, Аристовул, женатый на ней не по своей охоте, часто упрекал ее низким происхождением ее матери, Саломеи.
   - Да как же, - плакала Вероника, - ведь, моя мать сестра царя и твоя тетка... Как же я низкого происхождения?.. Тогда и ты низкого.
   - Нет, моя мать была царица, - возразил Аристовул, который тоже еще был почти мальчишка. - И отец мой царь. А твой кто? Простой военачальник!
   Все это усердными рабынями да евнухами переносилось в уши Дориды и Антипатра, а от них доходило до самого Ирода, и он злобствовал. Попрек низким происхождением относился прямо к нему, он сам был не из царского рода.
   А между тем шушуканья рабынь становились все ядовитее.
   - Ах, что тут делается! И уму непостижимо. У нас в Каппадокии ничего такого и неслыханно! - говорила рабыня Глафиры другой рабыне. - Сегодня, говорят, чуть свет отрубили головы всем Бне-Бабам и даже мужу Саломеи, Костобару.
   - Это все по наветам самой же змеи Саломеи, - укоризненно качая головой, проговорила старая рабыня, которая когда-то служила Александре, матери Мариаммы, и самой Мариамме.
   - Это на своего-то мужа? - изумилась молодая рабыня Глафиры.
   - Да, это старая история: тут замешан и Ферор, брат царя, и его голова чуть не слетела, - говорила старая рабыня. - Еще когда Саломея была совсем молоденькая и мы все сидели, запершись, в крепости Масаде, а царь - тогда еще не царь, а тетрарх, - бежал от парфян и от царя Антигона, брата Александры и дяди покойной Мариаммы, да возрадуется ее душенька на лоне Авраама, и когда у нас не хватило воды, и мы собирались уже помирать, так какой-то добрый человек тайно от парфян и Антигона доставлял нам воду ради этой самой Саломеи и называл себя "сыном Петры"; а кто он такой был, никто не знал. Так с той поры он и сидел в душе Саломеи. Хоть ее потом царь и выдал замуж за своего любимца, Иосифа, только она не любила его, а все думала о "сыне Петры". Потом Иосиф вдруг пропал без вести. По секрету во дворце говорили евнухи, что это было дело самого царя, который, будто бы, приревновал его к царице Мариамме; только она, голубушка, была тут неповинна. Потом царь выдал Саломею за Костобара, что сегодня казнили. А Костобар этот тоже был любимец царя и тоже идумей. В то время, когда царь воротился из Рима и высвободил нас из Масады, а потом силою взял Иерусалим, то поручил этому Костобару охрану города, чтобы никто из его врагов не ушел от его кары. И поработал тогда Костобар! Всех знатных и богатых иудеев - кого казнил мечом, кого распял на кресте, а богатства их отобрал для царя, да и себя не забыл. Пощадил он только знатнейший род Бне-Бабы, что были сродни Маккавеям, и укрыл в потайном месте, где они и оставались до сегодня. Об их укрывательстве проведала от мужа Саломея, но молчала до тех пор, пока не появился тот, о ком она день и ночь думала с самой Масады...
   - Кто же он такой? - перебила рассказчицу молодая рабыня Глафиры, большая охотница до сплетен.
   - А оказался он знатным арабом по имени Силлай; он наместник аравийского царя Обода и давно искал случая увести в Петру Саломею, которую полюбил еще девочкой, бывая в доме Антипатра, отца нашего царя. А взять ее замуж ему нельзя было потому, что царь наш давно во вражде с арабами и ненавидит этого Силлая, который наговорил римскому императору про нашего царя такого, что Август перестал даже принимать послов Ирода. Ну, так когда Саломея узнала, кто такой этот "сын Петры", и увидала его, то воспылала к нему такой страстью, что решилась погубить ненавистного мужа и бежать к Силлаю, если царь не отдаст ее за него.
   - А где же она его увидала? - спросила, горя от любопытства, молоденькая рабыня.
   - А в Масаде, когда царь ездил в прошлом году к императору, а нас отослал в Масаду. Так вот, чтобы избавиться от мужа, она и донесла на него, а сегодня вот и слетела его голова вместе с Бне-Бабами... Ох, чего я не видела на своем веку...
   - А как же брат-то царя, Ферор, замешан тут?..
   - Он по-другому... За него царь хотел отдать свою дочь, так Ферор не захотел, потому что у него есть молоденькая рабыня, беленькая такая, из Скифии, так он на нее не надышится... Только царь его простил. А теперь вот Саломея и на него донесла, чтобы только самой избавиться от Костобара: она сказала царю, что Костобар хотел помочь Ферору бежать со своею возлюбленною рабыней к парфянам, а потом вместе с ними ссадить Ирода с престола и самому сесть на него. Ну, понятно, начались пытки сначала с нашего брата, со слуг... Только Ферор вывернулся, а сестру выдал.
   - Вот злодей! - невольно вырвалось у молоденькой рабыни. - А особенно эта змея Саломея: ведь сама уже бабушка! Вон у Вероники один сынишка, тоже Ирод, по дедушке, уже ползает, да и другим ребенком беременна, а бабушка бесится - шашни у нее с арабом.
   - Уж и ваши господа хороши! - прошипела вдруг рабыня Саломеи, нечаянно подслушавшая их разговор. - Вот ваш хваленый царевич Александр, муж твоей гордячки, что проделывает с любимыми евнухами царя... Спроси-ка свою гордячку, знает она об этом?
   - О чем это? - задорно спросила рабыня Глафиры.
   - А об том, о чем стыдно и говорить... Тьфу, какая мерзость!.. Вот только проведает царь.
   Ирод, действительно, проведал все через ту же свою сестрицу, Саломею.
   Три евнуха, самые младшие и самые любимые его, о которых ему донесли, были: один - виночерпий, другой - хлебодар и третий, который приготовлял ложе царю и сам спал в его близости. Их тотчас же подвергли пыткам. Имел ли основание донос, неизвестно и даже сомнительно, так как доносом отличилась сама Саломея; но пытки кого не вынудят сказать то, чего от них пытающие добиваются! Пытал же притом старый Рамзес, самый злой аргус Ирода, ненавидевший, из ревности, молоденьких любимчиков царя.
   Не вытерпев мучений, хлебодар обещал все рассказать, если прекратят пытку. Пытку прекратили.
   - Царевич Александр говорил нам, - лепетал несчастный заплетавшимся от боли языком, - от Ирода вам нечего ожидать... он старый повеса... красит себе волосы... но все же и через это он не может казаться вам молодым... Вы - говорит - только слушайте меня... Скоро я силой отниму власть у Ирода... Отомщу своим врагам... а друзей сделаю богатыми и счастливыми вас - говорит - прежде всех... Знатнейшие люди - говорит - уже присягнули мне втихомолку... и обещали помогать... а военачальники и центурионы армии находятся со мною в тайных сношениях...
   Дальше несчастный говорить не мог - он лишился сознания.
   Эти показания, - говорит иудейский историк, - до того устрашили Ирода, что в первое время он даже не осмеливался дейс

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 204 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа