Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Эмигранты, Страница 4

Толстой Алексей Николаевич - Эмигранты


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

Лисовский осторожно выпростал из-под себя трость, перешел на другую сторону улицы. Оглянулся, тот лежал и дергался... "Эге, аорта не выдержала..." К лежащему приближались двое каких-то низкорослых...
  "Ох, тоска! - Лисовский побрел дальше... Неостывшие каменные стены, высокие фонари, тени от деревьев на асфальте. - И значишь ты здесь столько же, друг Володя, сколько эти тени... Можешь идти по бульвару, а могло бы тебя совсем здесь не быть, - тень, голубчик, тень человека... Тьфу!.. (Он выплюнул окурок и посмотрел на свое мертвенное отражение в темной зеркальной витрине.) А все-таки ничего у них не выйдет. Черт, Жак хвастун, враль!.. А вот книгу я напишу, что верно, то верно... Циничную, гнусную, невообразимую, - выворочу наизнанку всю человеческую мерзость. Чтоб каждая строчка налилась мозговым сифилисом... Это будет - успех!.. Исповедь современного человека, дневник растленной души, настольная книга для вас, мосье, дам..."
  Навстречу шла девушка, руки ее, точно от холода, были засунуты в карманы полумужского пиджачка. Поравнялась, кивнула вбок головой и глазами, - невинное лицо подростка, вздернутый носик, пухлые губы. Лисовский сказал:
  - Пойдем, моя курочка, но заплачу, предупреждаю, только любовью.
  Она даже отступила, хорошенькое личико ее сморщилось отвращением.
  - Кот, - сказала хриповато, - дрянь, дерьмо!..
  Подняла полу детские плечики, и - топ-топ-топ - высокими тоненькими каблучками между теней на асфальте ушла разгневанная любовь.

    21

  Завтрак с Чермоевым и Манташевым состоялся в Кафе де Пари. Болтали о том и о сем. Манташев был мрачен, Чермоев - спокоен и, как всегда, насторожен. После третьей бутылки шампанского Левант безо всякого предварительного перехода заговорил об английской политике:
  - Я только что из Лондона, где имел удовольствие видеться с кругами, близкими к Черчиллю... Они непримиримы к России. Если бы это зависело от них одних, английские танки уже давно бы стояли в Кремле. Я виделся с кругами либералов и пять минут беседовал с Ллойд-Джорджем... (Левант покосился на Налымова, но тот, подняв белесые брови, глядел оловянными глазами на пузырьки в бокале шампанского.) У либералов - все та же нерешительность, их девиз: "Время играет за нас..." Господа, мое впечатление от Лондона таково: война с большевиками - еще на долгие годы...
  Чермоев тяжело вздохнул, Манташев, откинувшись на стуле, укусив зубочистку, подозрительно оглядывал Леванта. Тот изобразил лукавую улыбку, свернул по-собачьи нос.
  - Но есть люди, думающие иначе... Правы они или нет - бог им судья... К таким принадлежит Детердинг... Завтра мы с Василием Алексеевичем выезжаем в Лондон, чтобы с ним видеться... Сегодня хотелось бы прийти к кое-каким предварительным решениям...
  - Что же предлагает Детердинг? - сквозь зубы спросил Манташев. - Купить за грош пятак?
  - Господа, Детердинг ничего не предлагает. Детердинг начинает мировую борьбу за нефть. В этой борьбе не только он - судьба Англии поставлена на карту. На сегодняшний день нефть - это знамя. Транспорт - это нефть. Химическая индустрия - нефть... Военное и морское могущество - нефть... Нефть - кровь цивилизации.
  Чермоев пощелкал языком. Манташев, отодвинув стул, задрал ногу на колено, схватился за щиколотку.
  - Борются нефтяные силы Америки и Англии... Но есть третья сторона: Россия, где находится третья часть всех мировых запасов нефти. Россия - не в игре... Но она войдет в игру, и та сторона, которая овладеет русскими запасами нефти, победит... Вы представляете - какими миллионами пахнет вокруг этой игры?
  Он опять покосился на Василия Алексеевича, - тот продолжал глядеть на пузырьки. Левант перешел ближе к делу:
  - Ллойд-Джордж и либералы не учитывают всей величины русского вопроса. Они идут на компромисс. Господа, это факт: мирная конференция на Принцевых островах решена, и большевики на нее идут...
  Чермоев и Манташев настороженно перевели глаза на Леванта.
  - Ллойд-Джордж: будет мирить белых с большевиками. Я сам, этими глазами, видел в кабинете Ллойд-Джорджа карту раздела России. Ленину оставлено московское государство. Предполагается, что там без угля, нефти и железа большевики умрут естественной смертью... Теперь, господа, спрошу вас, можете ли вы быть спокойны за свои нефтяные земли, покуда в центре России, милостью английских либералов, сидит Ленин?
  - Сумасшествие! - прошептал Чермоев.
  - Ничего не понимаю! - сказал Манташев, сбрасывая ногу на ковер. - Господа, я давно это говорю: я напишу королю...
  - Детердинг смотрит на дело так же, как и вы, господа... Гражданская война в России кончается. Европа успокаивается. Помощи белым ждать неоткуда. Не пройдет и года, большевики ворвутся в Баку и Грозный... ("Да уж будьте уверены", - трезвым голосом неожиданно сказал Налымов.) Исходя из этого, Детердинг желает сосредоточить в одних руках, - иными словами - в своих руках все права на русские нефтяные земли, чтобы более решительно воздействовать на русскую политику Англии. Вот что я имею вам сообщить, господа... Я ни на чем не настаиваю... Бескорыстность моих намерений может подтвердить Василий Алексеевич. Обдумайте. Дело серьезное, но предупреждаю: спешное... В Лондоне я видел Нобеля, он, кажется, уже договорился с Детердингом...
  Это последнее - про Нобеля (крупнейшего шведско-русского нефтяника) - он ввернул ловко, без нажима. Впечатление было, как от выстрела над ухом. Манташев вскочил и, поддергивая клетчатые брюки, забегал по кабинету. Чермоев гнул и ломал кофейную ложечку.
  В расчеты Леванта не входило выпускать из сферы влияния обоих нефтяников до их окончательного решения. Он предложил автомобильную прогулку за город. У ресторана уже стояла новенькая машина. Садясь на переднюю скамейку, Левант поморщился:
  - Машинка - хлам... Хочу сделать глупость - разориться на роллс-ройс.
  По пути заехали за шампанским. Когда Левант выскочил у магазина, Чермоев сказал Налымову:
  - Тебе верю, как брату, но этот твой - жулик?
  - А, черт, не с ним же будем иметь дело, - с досадой сказал Манташев, - пускай хлопочет... А вы как на него смотрите, Налымов?..
  - Что ж... Конечно, жулик, - спокойно ответил Налымов. - С открытыми жуликами легче, по-моему...
  Манташев с воодушевлением стукнул тростью:
  - Я всегда говорил... Разные там идеи, принципы - первейшее жульничество. Современный человек - открытый человек... Деньги на стол - и точка... А сглупил - твоя вина. Так же и с женщинами, господа, так же и с женщинами... Вообще все пора пересмотреть...
  Левант, улыбающийся, с сигарой в зубах, снова повалился на переднее сиденье и - вполоборота к гостям:
  - У меня маленькое предложение. Дела - делами, а мы все, как я вижу, не прочь пошалить. Шофер, в Севр...

    22

  По дороге Левант рассказывал о приключениях с девочками во всех европейских столицах. На круглом щербатом лице Чермоева была спокойная скука, Манташев позевывал, поднося к губам серебряный набалдашник трости.
  Желтое солнце низко светило над лесом, когда подъехали к воротам дачи. Здесь стоял наемный автомобиль. Левант необычно оживился.
  - Вот это кстати, это - радость... Господа, вы не пожалеете, что приехали...
  Гости лениво вылезли из машины. Левант, распахнув калитку, кланялся, приглашал. Сад был прибран. Дам - не видно. По дорожке одиноко прохаживался плотный низенький человек в белой черкеске с серебряными галунами. Левант поспешил к нему. Оба протянули руки, обнялись. И Левант растроганно обратился к гостям:
  - Позвольте познакомить - мой ближайший, чудный друг... Поэт, известный писатель, политический деятель, полковник французской службы, кажется бывший турецкий паша, но с головы до пят - русский патриот. А по-нашему, восточному, - благороднейший и умнейший человек, душа общества, Хаджет Лаше...
  - Ну, ты все же умерь пыл, - добродушно, с достоинством, с легким восточным произношением ответил Хаджет Лаше. - Ишь сколько надавал мне чинов.
  Крепким рукопожатием он поздоровался с гостями.
  Налымов поклонился ему издали.
  - Ты откуда свалился, Хаджет?
  - Прямо из Ревеля, на день задержался в Стокгольме. И завтра же - назад...
  - Небось приехал пошептаться с Клемансо? Знаем мы вас, политиков... (Левант подмигнул, своротил нос.) Молчу, молчу, молчу... (Приложил палец к губам, даже пошел на цыпочках.) Простите, хочу узнать, как у нас с обедом...
  Он убежал на кухню, крича: "Барбош, Барбош!" (Хаджет Лаше со снисходительной улыбкой вслед: "Весельчак, добрый парень".) Гости сели в парусиновые кресла. Нинет Барбош принесла поднос с горькими настойками, вермутом и портвейном. Налымов незаметно скрылся.
  Как он и думал, Вера Юрьевна ждала его в маленьком салоне, где были закрыты жалюзи. Она изо всей силы схватила его за руки, почти прижалась лицом к лицу и - прерывающимся шепотом:
  - Это - он, он... Боже мой, как это страшно!..
  - Кто он, Вера? Что с вами?
  - Хаджет Лаше... (Захрипела.) Это - он, он...
  - Ну, хорошо, хорошо... Успокойтесь...
  - Не могу... Принеси вина...
  Он принес вина. У нее зубы застучали о стакан. Василий Алексеевич угрюмо заходил по маленькой комнате. Она со стоном выдохнула воздух:
  - Ты его видел?
  Он неопределенно пожал плечами. До чего же человек оберегал свое червячковое благополучие! Ему бы в ореховую скорлупу, в середину ореха забиться от всех кошмаров. Глаза Веры Юрьевны понемногу отошли, суженные ужасом зрачки расширились и даже с юмором следили за шагающим, опустив голову, Налымовым.
  - Бабы - сволочи, правда? - сказала она. - То ли дело - без баб... Ты прав - все вздор... Переживем и этот случай...
  - В чем дело, Вера? Что у тебя было с этим человеком?
  - Не скажу.
  - Как хочешь.
  Тогда она обхватила колено и засмеялась тихо:
  - Знаешь, Вася, в сутенеры ты совсем не годишься. Скажи, почему ты все-таки так цепляешься за жизнь?
  - Не знаю, не думал.
  - Врешь... Вот когда ты меня потеряешь, - а я долго такого не пролюблю, - тогда тебе будет плохо... Потому что я - последний человек на твоем пути... (Тихо, мечтательно.) И ты - умрешь...
  Василий Алексеевич споткнулся, остановился:
  - Чего ты добиваешься от меня, Вера? Чтобы я ожил, как весенняя муха между рамами? Но ведь оживать нужно для какого-то продолжения... А у меня его нет. Еще недавно я с величайшим облегчением думал о конце: разумеется, с минимумом болезненных ощущений - это самое желательное. Колесо автобуса или удар ножа в пьяной драке...
  - Еще недавно? - тихо переспросила Вера Юрьевна.
  - Подожди! У меня был круг каких-то моральных понятий и какие-то устремления... То есть человеческое лицо... Я принадлежал к обществу, которое называло себя высшим... Вместе с этим обществом меня вышвырнули из России... Но этого мало: моральные понятия и устремления и мои и всего этого общества оказались чистейшей условностью... вздором... грязным тряпьем... И целей - никаких. У других - кровожадные планы и надежды вернуть все обратно. Но я устал от крови и ненависти и, главное, ни в какие возвраты не верю... Ты понимаешь меня? Неожиданно появляешься ты... Я сопротивляюсь этому... Я сопротивляюсь больше, чем собственному уничтожению...
  Прижав подбородок к поднятому колену, Вера Юрьевна прошептала:
  - Люблю, люблю...
  - Вот это и ужасно. - Он закашлялся и рассмеялся дребезжащим смешком. - Значит, предстоит еще коротенькая дорожка. Весьма извилистая и темная... Ну что ж, любовь моя, - станем жуликами, бандитами или еще похуже.
  Вера Юрьевна вскочила, обхватила его голову холодными пальцами.
  - Ты - мой, мой, мой... - повторяла, прижимая его лицо к груди. - Кот мой, гаденький мой, страшненький мой... Все теперь вместе, все - вместе... (Она неловко царапала его кожу длинными ногтями, целовала в волосы, в висок.) Устрой, устрой только одно... Хаджет Лаше везет нас в Стокгольм... Устрой так, чтобы быть нам вместе.
  Василий Алексеевич освободился от ее рук, медленно пригладил волосы.
  - Для чего - в Стокгольм?
  Вера Юрьевна не ответила. Он взглянул на нее и сейчас же отвел глаза. Послышалось хлопанье в ладоши и голос Леванта, зовущего гостей ужинать...

    23

  - ...Столько привелось видеть... Жалко, не обладаю талантом Льва Толстого... Бодливой корове бог рог не дает... Да теперь и времени не хватает - заниматься литературой... Все душевные силы уходят в борьбу...
  Жирноватое лицо Хаджет Лаше с твердой нижней челюстью, с мясистым носом, ноздреватой, трудно пробриваемой кожей было чрезмерно красное. Короткие жесткие волосы - с бобровой сединой. Прямой рот - без улыбки, с жесткими морщинками. Глаза он добродушно жмурил. Лицо незаметное, но приглядеться - чем-то притягивало. К тому же он оказался занимательным собеседником и компанейским парнем.
  Он сидел под темной листвой липы, расстегнув шелковую сорочку на волосатой груди. Свечи, обсыпанные мошкарой, догорали. Край неба зеленел на востоке. По всему саду валялись бутылки, ковры, подушечки, опрокинутые стулья - следы развлечений. Дамы были пьяны. Вера и Мари ушли в дом. Лили спала на траве, прикрытая скатертью. Левант (плясавший с кухонным ножом лезгинку) дремал в парусиновом кресле, как режиссер, окончивший спектакль. Необходимое согласие вести переговоры с Лондоном было дано Манташевым и Чермоевым.
  Они сидели под липами и слушали Хаджет Лаше. Приятно тянуло предутренней прохладой. Он рассказывал:
  - Я русский патриот, господа, и мне тяжело видеть, как святое белое дело тормозится безумной политикой англичан... Они до какой-то черты поддерживают нас, даже толкают на борьбу... Чего дальше, полковник Бермонт-Авалов формирует в Германии эшелоны из русских добровольцев, и английская миссия устраивает на берлинском вокзале торжественные проводы - раздают продовольственные посылки, деньги, погоны. Оркестр играет "Боже, царя храни"... Но как только мы начинаем одерживать решительные успехи, англичане начинают тормозить, устраивают иной раз прямое предательство... Создается ужасное впечатление, как будто им нужен только самый факт гражданской войны, и чем она будет дольше и разрушительнее, тем лучше для англичан. Возьмите наш участок, Северо-Западный фронт... Поначалу все шло гладко: немцы взялись формировать армию: генерал фон-дер-Гольц сколотил серьезный кулак в сорок тысяч штыков, Бермонт-Авалов - корпус в Митаве, Булак-Балахович - псковскую группу. Ригу, всю Латвию очищаем от большевиков. Эстония выметена, как метлой. Жалованье войскам с немецкой аккуратностью выплачивается из Берлина: Шейдеман и Носке всей душой за белый поход на Петроград... Ждем только весеннего пути... Так - нет!.. Вмешиваются англичане: им нужно Балтийское море, им нужны острова Эзель и Даго, этого они не хотят отдавать. Английская эскадра адмирала Коуэна начинает усиленно крейсировать в районе Биорке, и - бац! - ультиматум: расформировать армию фон-дер-Гольца, лишить Вермонта материальной поддержки... В Ревеле высаживаются английские генералы Гоф и Марш, заявляют, что берут в свои руки очищение Севера и Петрограда от красных... Пожалуйста, сделайте милость... Даже есть некоторый плюс: умерить эстонские аппетиты, - чухонцы в Ревеле спят и видят захватить Балтийский флот в Кронштадте. Словом - перспективы веселенькие. Хорошо. С чего же начинают англичане? Предлагают на пост главнокомандующего северо-западной армией генерала Юденича... Да, господа, генерала Юденича!.. Вам, Леон, это имя особенно должно говорить... Юденича, известного резней аджарцев под Батумом в шестнадцатом году, когда в несколько дней были вырезаны сотни аулов... Земли под Батумом и на Чорохе он распродал под дачные места. Известного резней армян... Расстрелом трехсот семидесяти офицеров и солдат Эриванского полка. Тупой, упрямый, свирепый человек и кабинетный генерал... Англичане выбирают именно его. Почему? Да потому - если он и возьмет Петроград, то зальет его кровью, и неминуемо вспыхнет новая революция, и - опять начинай сначала, - что и требовалось доказать... Ллойд-Джордж послал Колчаку предложение утвердить Юденича, и Колчак утвердил и авансировал из золотого запаса... А как они снабжают армию? В Ревель прибыло два парохода - табак, бритвенные приборы, варенье, футбольные мячи, пипифакс, ну, там, френчик, башмаки... А у пулеметов нет запасных частей, у пушек нет замков... Оказывается, пароходы направлялись в Архангельск для английского десанта, но Ллойд-Джордж побожился в палате, что интервенции нет и не будет, и пароходы направил в Ревель, где они сейчас грузятся льном из Пскова и Гдова... Эстонцы всю зиму скупали лен у русских мужиков... А замки от орудий и запасные части сняты, чтобы хорошее оружие нам не попало... Прислали десять тысяч винтовок времен франко-прусской войны, ни один патрон не подходит... На прошлой неделе я говорил с Лианозовым... Тот самый нефтяной магнат, да, да... Он - министр финансов в правительстве Юденича, в так называемом "Политическом совещании".
  Хаджет Лаше, смеясь одними глазами, - рот оставался жестким, жестоким, - потащил из заднего кармана штанов бумажник, отыскал газетную вырезку.
  - Показал мне вот этот образец... (Качая головой, пододвинул подсвечник, надел роговое пенсне.) Образец - как мы боремся с большевистской пропагандой... Воззвание.
  "Ленины, Апфельбаумы и прочие ненадолго сумели заглушить голос совести и разума русского народа.
  Легендарный Народный Витязь, освободитель Северо-Западной России, генерал Юденич поднял и лично ведет рати народные на освобождение Белокаменной.
  Уже раскрывается чуткая душа народа навстречу близкой великой радости.
  Солнце свободы и обновления всходит над многострадальной Землею Русской.
  Так хочет бог.
  Так повелевает народ.
  Так приказывает излюбленный Вождь Народный.
  Пойдем за ним!.."
  - Недурно? (Смеясь, снял пенсне, спрятал вырезку.) Лианозов сказал мне буквально (мы с ним друзья еще со школьной скамьи): "Не верю в наши силы, не верю людям, начинаю не верить самому себе... И больше всего не верю англичанам... Генерал Марш в восторге от этого воззвания, он в восторге от Юденича... Мы погибли, если англичане будут продолжать вести двойную игру. Пусть Россия - колония. Пусть - вторая Индия. Имей мужество открыто заявить об этом. Но не разорение..." Вот что мне сказал Лианозов, а он не глупый человек... Особенно тогда меня поразило, даже испугало: он, всегда такой выдержанный, с чрезвычайной нервностью ведет сейчас переговоры, - уж не знаю с кем в Лондоне, - о продаже всех нефтяных земель в Баку. Очень характерно, очень характерно...
  Манташев взглянул на Чермоева, у того открылся изъян между передними зубами. Помолчали. Огонек свечи, лизнув розетку, затрещал, погас. И тогда стало заметно, что уже светает. Гости поднялись, потягиваясь.

    24

  Нинет Барбош принесла крепкого кофе в неубранную столовую со следами ночного безобразия, открыла жалюзи. Утро было сырое. Под горой, за деревьями, поднимались ленивые дымки Севра. Неохотно чирикали воробьи. Густая роса лежала на измятой траве, с липовых листьев падали тяжелые капли...
  Хаджет Лаше, в кавалерийских штанах и в туфлях, стоял у окна. За ночь у него отросла сизая щетина, лицо было помято, но усталости он, казалось, не чувствовал, - раздутые ноздри его с наслаждением втягивали запахи серенького утра, глаза блестели настороженно.
  Когда Александр Левант, в пижаме и в туфлях, принес сверху портфель и присел у стола, сжав виски ("Фу, черт, как трещит голова!"), Хаджет Лаше сказал с оттенком изысканной меланхолии:
  - Только во Франции может так восхитительно пахнуть утро. Всюду человек приносит вместе с собой отвратительные запахи, но здесь даже дым из каминов пахнет восхитительно...
  - Зависит от пищи, ничего особенного, - с неохотой ответил Левант.
  - Мне сорок семь лет, как жалко, как жалко... - Хаджет задвигал бровями, сморщил лоб, и казалось, его лицо с мясистым носом и жирными скулами - маска, и вот-вот он сдерет ее. - Все чаще думаю - а не надо ли было всем пренебречь, все страсти принести на алтарь... Ах! Как ничтожны, мелки, банальны все эти писателишки с мировыми именами... Хотя бы один из них дал мне ощущение вот такого утра... Женщины открывают ставни, метут пороги жилищ... Какой древний запах очага! А чириканье нахохлившихся пичужек?.. А шорох капель?.. Ведь это божественный оркестр!..
  Левант взглянул на его несоразмерно плотный широкий загривок, хотел было сказать, что "будет уж ломаться, не перед кем", но промолчал.
  - Бывают минуты, Александр, когда я чувствую, что мог бы... мог бы... Жаль и больно такой аппарат (коснулся лба) отдавать грязной работе... (Левант опять изумленно взглянул на его двигающуюся маску.) Искусство! Обдуманная и осторожная игра на тончайших воспоминаниях. Ты меня понял? Есть воспоминания, ставшие физическими точками в мозгу... Может быть, я их получил от матери, от прадеда, от предков... Когда ты их затронешь, сыграешь симфонию на этих таинственных точках, - рождается чудо искусства... Я ношу в себе силы для такого искусства, Александр... Сорок семь лет! Право, брошу-ка все наши авантюры, поселюсь в Париже, в уединении, в мансарде, под небом, возьмусь за перо.
  - Ты что это, серьезно? - с тревогой спросил Левант.
  - А хотя бы и серьезно.
  - То-то, а то я уж...
  Левант, усмехнувшись, налил себе коньяку. Каждый раз этот человек-дьявол дурачил его, как маленького... Интересно, какой ход он делает сейчас этим разговором. Левант не верил, разумеется, ни одному его слову, но замыслов его до конца понять никогда не мог. Одно можно было предположить, что он боится, как бы Левант не почувствовал в чем-то над ним превосходство. "Эге, - подумал Левант, - да не плохи ли его дела в Стокгольме? То-то он так быстро прикатил по телеграфному вызову".
  - Ну что ж, - сказал Левант, - сорвем куртаж с Манташева и Чермоева, две-три сотняшки тысяч нам перепадет, марай себе на здоровье бумагу, мансарду тебе подыщу. Мне тоже надоели наши авантюры, - тревог много, ночи не спишь, а где они, эти миллионы? Я тоже, пожалуй, от дел отойду, право, ей-богу, отойду.
  Хаджет Лаше рассмеялся, подошел к столу и похлопал Леванта ладонью по шее так, что у того отдалось в ушах.
  - Не старайся, Александр, меня не перехитришь. Мои дела далеко не плохи, далеко не так плохи. Видишь ли, в жизни нужно делать время от времени крутые повороты, - руль направо, руль налево, но всегда вперед... А кроме того, только то делать, к чему влечет страсть...
  Он отомкнул ключиком замок портфеля и осторожно вынул пачку писем и фотографии. Освободил от грязной посуды место на столе.
  - Теперь слушай внимательно... Завтра ты выедешь в Лондон с Налымовым. Я с вами не поеду, - на это есть причины. Я навел о нем справки в военном министерстве и в Интеллиженс Сервис, сведения благоприятны. Сегодня же закажешь ему приличные визитные карточки. Он одет? Нужны визитки и фрак.
  - Достанем...
  - Будет лучше, если вы встретитесь с самим Детердингом, но можно взять в оборот и секретаря. Разговаривать, конечно, должен Налымов. Пусть начнет с борьбы за Петроград, - это ключ ко всей России. Колчак и Деникин отрезывают большевиков от угля, хлеба, нефти, моря и так далее, но смертельный удар им наносит генерал Юденич. Понятно? Затем вы начнете козырять мной... Я ближайший друг, советник и помощник генерала Юденича. А Юденич - это герой и военный гений... (Левант изумленно заморгал.) Я организовал в Стокгольме политический центр из европейских дипломатов и журналистов для моральной поддержки северо-западной армии. Наш центр связан с Парижем... Налымов может показать невзначай вот эти фотографии.
  Надев роговое пенсне, Хаджет Лаше отобрал из пачки два снимка. На одном были сняты - спускающиеся с какой-то лестницы Хаджет Лаше, в черкеске, при кинжале, и на шаг позади низенький, плотный, с висячими усами, хмуро скосившийся из-под огромного козырька фуражки генерал Юденич. На другой фотографии - Хаджет Лаше (широко улыбающийся) у подъезда гостиницы среди каких-то разноплеменных молодых людей в мягких шляпах и дорогих пальто, все они также смеялись чему-то перед объективом.
  - Достоверные фотографии? - спросил Левант.
  - Идиот, они же были напечатаны в журнале. Затем - четыре письма генерала Юденича ко мне. Это, как ты и сам понимаешь, липа, но первоклассная, работа моего нового помощника, Эттингера - концертмейстера Мариинского театра. Я подобрал его в Гельсингфорсе, - он ходил по кафе и показывал фокусы: разувался, ногой брал карандаш и писал справа налево любой автограф. Клад, а не человек.
  - У тебя широкие планы?
  - Как всегда... Если бы мне на этот раз по-настоящему повезло... Ого! с моими планами... Я пасынок счастья, Александр. Какому-нибудь ишаку Манташеву везет, - принц... Мы же вот ломаем голову, как его обогатить. Да, друг мой, от рождения нужно быть вымазанным медом, чтобы к тебе липли деньги... А впрочем, я слишком артист, меня больше увлекает сама игра, чем деньги... С Манташевым я бы не поменялся.
  - Ну, заливай кому-нибудь другому.
  - Друг мой, - со спокойной ясностью сказал Хаджет Лаше, - ты настолько сложившийся тип бандита, притом мелкого и унылого, что тебе непонятны взрывы фантазии. Ладно, теперь вот еще что: Детердинг после ваших объяснений несомненно примет вас за дешевых авантюристов. Налымов должен блестяще опровергнуть такое подозрение. (Он вынул из портфеля еще два письма и пачку газет - стокгольмское "Эхо России"). Вот письмо в редакцию, - полномочия для сбора денег на издание антибольшевистского "Эха России", здесь подписи двух великих князей, кроме того - сенаторов, графов, баронов, фрейлин и прочие. Тоже работа Эттингера. Убедительно, как выстрел в лоб, и безопасно: здесь одни покойники... Детердинг должен понять, почему вы, не имея никакого касательства к нефти, хлопочете о продаже нефтяных земель: вы договорились с Манташевым и Чермоевым о крупном взносе в пользу "Эха России".
  Левант внимательно прочел письма, сделал пометки в записной книжке.
  - Теперь - какие твои распоряжения насчет дачи?
  - Ликвидировать. Через неделю девки должны выехать в Стокгольм.
  - Хотя бы приблизительно можешь ты посвятить меня в стокгольмские планы, Хаджет?
  - Видишь ли, мой друг, это уже высокая политика, тут начинаются вещи особо секретные.
  - Ах, вот как... Значит, я остаюсь в Париже?
  - В Стокгольме мне нужны люди только со звонкими фамилиями. Жулья и бандитов и там достаточно.
  - Ну, ладно... Я когда-нибудь все-таки обижусь, Хаджет... Теперь объясни - почему ты так мало придаешь значения нефтяным делам?
  - Двух таких дураков, как Чермоев и Манташев, тебе вряд ли еще придется подколоть. Афера случайная. Нефтяники сами скоро узнают дорогу к Детердингу.
  - Да, ты прав, конечно... Что ж... идем, заснем на часок.
  Наверху, у запертой двери в комнату Веры Юрьевны, Хаджет остановился, подманил пальцем Леванта, и вся ухмыляющаяся, зубастая маска его заходила ходуном.
  - Эта длинная красивая женщина, как ее... Вера...
  - Ну да, Хаджет, эта та самая, константинопольская.
  - Вот память, подумай. Ну, конечно. Очень хорошо, очень кстати.

    25

  Однопалубный широкий пароход покачивало подводной зыбью. Утонули зеленые французские берега, и в беловатом полутумане-полумгле висело большое солнце над Ламаншем.
  Левант и Налымов, разговаривая вполголоса, лежали в парусиновых креслах на палубе. Василий Алексеевич был трезв, в петлице серого костюма краснела розетка Легиона. Левант чрезвычайно удивился, узнав, что орден у Налымова не липовый (пожалован в 1916 году после кровопролитного наступления русского экспедиционного корпуса). От приятной погоды и хорошего завтрака Левант впал в благодушие, - положил руку на колено Василия Алексеевича.
  - Вот что значит - аристократ, вас и не узнать, голубчик. А помните, каким явились к Фукьецу, - прямо собиратель окурков. Знаете, жалко, что мы с вами раньше не встречались.
  - Если бы мы встретились в Петрограде, я приказал бы лакею вывести вас вон, - ответил Налымов, щурясь на солнце, - а встретились бы на фронте, приказал бы вас повесить, тоже наверно.
  Левант громко, искренне рассмеялся. Закурили сигары. Мимо кресел прошли румяный старик с прямыми пушистыми усами, в шотландском пледе на плечах, и длинный англичанин, державший за шнурок слишком маленькую по голове шляпу. Остановились у борта. С приятным смешком старик говорил (по-английски):
  - Современники, стоящие слишком близко к событиям, никогда не видят их истинных масштабов. Только историческая наука вносит поправку в оценку современников...
  - Так, так, - кивая шляпой, подтверждал англичанин и глядел на проступающий сквозь солнечную мглу меловой берег Англии.
  - Революция - взрыв недовольства народных масс, доведенных до известного предела лишений и страдания. Оставим на время моральную оценку. Революция опрокидывает причины, порождающие недовольство. Опрокидывает, но никогда сама как таковая не становится творящей силой... Мирабо, Дантон, Робеспьер были только разрушителями...
  - Так, так, - кивала шляпа.
  - Революция порождает контрреволюцию, - обе силы вступают в борьбу. Оставим и тут моральную оценку... Если революция - биологический закон, неизбежно возникающий, когда старое общество уже не в силах прокормить, разместить, дать минимум счастья новому поколению, то контрреволюция - такой асе биологический закон самосохранения старого общества... Таким образом, обе эти силы являются амплитудами одной и той же волны... Если революция - это хаос, анархия, разрушение, то контрреволюция - это бешенство сопротивления, жажда кары, наказания, тот же хаос... Как раз такую картину вы и наблюдали у Деникина...
  - Так, так...
  - Революция и контрреволюция качаются вверх и вниз, как отрезки одной и той же волны... Если посторонние силы не вмешаются в это качание и не остановят его, то оно окажется длительным и истощающим...
  В первый раз за время разговора у англичанина приоткрылись зубы, крепкие и желтоватые, и под тенью шляпы юмором блеснули глаза.
  - Вы видели на юге России у белых ужас и грязь, погромы и бессовестную спекуляцию, пьяную злобу и растление нравов... Вы, любящий и хорошо знающий Россию, были потрясены недоумением: куда же девался русский гений, породивший Петра Великого, Пушкина, Достоевского, Льва Толстого?.. Вы увидели одни разнузданные толпы гуннов...
  - Гунны, гунны, - сквозь зубы подтвердил англичанин.
  - Мистер Вильяме, откуда нам взять эту умиротворяющую, эту организующую наш вечный хаос - высшую моральную силу? Наше спасение в тех варягах, как и встарь, как и всегда... Мы должны призвать новых варягов, чтобы вмешаться в нашу драку белых и красных, разнять враждующие стороны и силой, если нужно, сурово обуздать дикого гуннского коня. Вот тогда снова у нас возьмут верх силы государственности... Снова духовное и интеллектуальное возьмет верх над биологией... Где же эти варяги?.. (С лукавой улыбкой он похлопал мистера Вильямса по плечу.) Англия, мой дорогой друг, Англия. Только Англия сейчас может взять на себя великую миссию умиротворения взбушевавшегося человеческого океана. И вы это должны сделать со всей решительностью, со всей хваткой бульдога... И вы это сделаете - хотя бы во имя самосохранения. Никогда, ни днем, ни ночью, не забывайте, что бешеные волны революции уже захлестывают Германию и даже Францию, уже подкатываются к этим берегам...
  Говоря это, человек со взъерошенными от ветра седыми усами протянул руку к меловым обрывам Англии.
  Мистер Вильяме покачал шляпой.
  - О нет, это прочно...
  Когда старик и англичанин двинулись дальше вдоль борта, Левант спросил Налымова:
  - Кто этот говорун с усами? Знакомое лицо...
  - А черт его знает, - лениво ответил Налымов, - сволочь какая-то недостреленная.
  - Слушайте, да это же профессор Милюков.
  На пристани не оказалось ни носильщиков, ни такси. Это было по меньшей мере странно и необычно. Пассажиры заволновались, одни пошли объясняться, другие - пешком на вокзал. Леванту и Налымову пришлось тащить в руках увесистые, из свиной кожи, чемоданы (приобретенные для представительства).
  На вокзале тоже не оказалось носильщиков. Бормоча левантинские проклятья, Левант ввалился, наконец, в купе.
  - Видели что-нибудь подобное? Это - Англия! С ума они сошли!
  Затем вагон начало толкать взад и вперед. По перрону взволнованно прошел начальник станции, - у него дрожали губы. Левант с бешенством высунулся в окошко:
  - Слушайте, алло! Что случилось? Почему нас толкают? Я буду жаловаться, черт возьми! (Начальник что-то извинительно пробормотал.) Потрудитесь сделать, чтобы я сидел спокойно...
  - Да сядьте вы, левантинец, - с досадой сказал Налымов.
  Наконец тронулись. За вагонным окном понеслись ряды однообразных кирпичных домов, напоминающих гигантские, закопченные углем соты, огороженные зеленые поля, со столетними одинокими дубами, парки, островерхие кровли церквей, снова - огороженные поля, ручьи, ряды прокопченных рабочих домишек.
  Левант с юмором стал поглядывать на хмурого, подтянутого Налымова.
  - Знаете, я вас даже начинаю побаиваться. Вас бы посадить губернатором в военное время где-нибудь в Малой Азии, ой-ой, что бы вы натворили! Между нами: вешать вам приходилось? (У Налымова презрительно дрогнула верхняя губа.) Большой артист, честное слово. Я в вас не ошибся. Только послушайте, Налымов, ни капли спиртного, клянитесь мне.
  Поезд, как в тоннель, ворвался в линии фонарей и освещенных окон; загрохотали виадуки, сверху, снизу пересекая путь, понеслись поезда, трамваи, и паровозный дым лизнул грязно-стеклянные своды вокзала - Лондон!
  На перроне была явная тревога и недоумение, - ни одного носильщика. Несколько пассажиров растерянно стояли у багажного вагона, откуда два каких-то элегантных молодых человека вышвыривали без бережливости чемоданы. Красная от волнения дама, в сбитой набок шляпе и с дрожащей собачонкой на руках, пытаясь приостановить какую-то неловкость, торопливо шла позади безукоризненного джентльмена, - торжественно улыбаясь, он нес ее потрепанный чемодан.
  - Прошу, джентльмены, ваш багаж.
  Перед Левантом остановился, поправляя монокль, другой, не менее безукоризненный джентльмен. Он был в шелковом цилиндре, в свежих перчатках, воротник черного пальто поднят, прикрывая фрачный галстук, поверх пальто - зеленый фартук носильщика.
  - Ваши чемоданы, джентльмены. - С британским упорством, выпятив атласно выбритый подбородок, он поднял багаж и зашагал (с британской решительностью) к выходу на площадь. Там, вынув изящный свисток, пронзительно свистнул. Мощно, бархатно подкатил длинный, из красного дерева, отделанный серебром роллс-ройс. За рулем сидел третий джентльмен, в пушистой кепке, в монокле, - поднятый воротник прикрывал фрачный галстук.
  - Джентльмены, ваш адрес?
  У Леванта вылезли глаза; при всей наглости он не мог ничего ответить. Джентльмен-носильщик сказал джентльмену-шоферу:
  - Артур, джентльмены не понимают по-английски.
  Левант прошептал:
  - Господи помилуй, на руле никак - лорд, честное слово!.. Сэр, - с поклоном спросил он, - не можете ли вы объяснить, что все это значит?
  - В Лондоне забастовка, сэр, - учтиво ответил джентльмен-носильщик, - забастовала часть транспорта: носильщики, шоферы и трамвайные служащие. Вы хорошо сделали, что приехали сегодня. По нашим сведениям завтра остановятся поезда. Мы штрейкбрехеры: нас вызвали на борьбу, - мы боремся. Я член "Жокей-клуба", весь "Жокей-клуб" работает носильщиками. Лорд Стенли (кивнул подбородком на шофера) - член клуба "Пасифик". Весь "Пасифик" обслуживает автотранспорт. Кондукторами и вагоновожатыми - члены королевского клуба "Британия". Все ясно, сэр. За перенос багажа один шиллинг и шесть пенсов, сэр.
  - Ах, вот как, - сказал Левант и полез в шикарную машину.
  - Алло, шофер, в Савой-отель...
  Заняли в бельэтаже два соединенных салоном номера с зеркальными стенами. Побрились, переоделись во фраки. Ужинали в огромном, как площадь, колонном зале, торжественно, молча и невкусно. Вернулись к себе в салон, покурили, помолчали, разделись, легли спать.
  В восемь утра Левант уже висел на телефоне. В половине девятого в кровать подавался первый завтрак, но вместо этого осторожно постучался управляющий гостиницей и, сохраняя спокойствие, сообщил, что прислуга забастовала, - джентльменам придется спуститься в ресторан и удовольствоваться холодной говядиной и кофе; есть вероятие, что на сегодняшний вечер Лондон очутится в темноте, но вряд ли до этого дойдет, - городские электростанции заняты спортивным клубом "Мяч и парус" и отрядами полиции. Хуже с подвозом съестного, никаких запасов не хватает на семь миллионов ртов... "Да, джентльмены, тяжело сознавать: наш рабочий, чистокровный англичанин, - пусть из низов общества, но англичанин же, бог мой, - на поводу у шайки московских разбойников". Директор посоветовал передвигаться по городу пешком: трамваи, обслуживаемые клубом "Британия", часто направляются не по тем стрелкам, и были случаи нападения бездельников на вагоновожатых, - приходилось отстреливаться, страдали вагонные стекла и пассажиры. Передвижение на автомобилях также сопряжено с риском получить камень в голову... "А в общем, джентльмены поступят так, как им заблагорассудится, и простят мое вторжение в их частную жизнь".
  После завтрака пошли пешком. Валили потоки пешеходов. Полицейские, в синих суконных шлемах, как идеи высшей закономерности, с отеческой строгостью возвышались на перекрестках.
  В управлении "Ройяль Дэтч Шелл" сообщили: Детердинг никогда здесь не бывает, и если джентльменам нужно видеть первого секретаря мистера Детердинга, то мистер Ховард может принять их у себя дома. Левант сделался меньше ростом, когда на полшага позади Налымова отпечатывал третью милю по указанному адресу. Дом мистера Ховарда (узкий, в три этажа, кирпичный, в стиле императрицы Виктории) был, по-видимому, более важным местом, чем управление, - на потемневшей дубовой двери, под старинным молотком - серебряная дощечка: "Ройяль Дэтч Шелл". Левант по-собачьи взглянул на Василия Алексеевича, надул щеки, выпустил воздух, стукнул молотком, и дверь тотчас открылась, будто за ней все время дожидался седоватый человек в ливрее. Левант совсем оробел. В вестибюле - драгоценные ковры, коллекция индусских богов, раскрашенные идолы с Соломоновых островов, изъеденная червями итальянская резная мебель. Когда лакей ушел с визитной карточкой, Налымов проговорил сквозь зубы:
  - Здесь нужно вам заткнуть рот прочно. Как я и угадал, вы и близко не бывали около Детердинга. Предлагаю вам молчать, глазами не шарить, лучше всего глядите на свои ботинки, не курите без приглашения и обращайтесь ко мне: "Господин полковник".
  - Так, так, так, будьте покойны, - прошептал Левант.
  Неслышно вернулся лакей: "Мистер Ховард просит". Вошли в полутемный кабинет, где горел камин. Мистер Ховард, небольшого роста, очень худой, с седыми висками, предложил кресло у огня. Визитная карточка Налымова лежала на сигарном столике.
  - Если не ошибаюсь, я имел удовольствие видеть вас в ставке главнокомандующего под Ипром, - сказал Налымов. - Это было в сочельник, за ужином...
  - Как же, как же, - с улыбкой ответил мистер Ховард. Но так как перед ним сидел русский (то есть человек, у которого в доме тяжелое горе), дружескую улыбку он сменил на печальную и даже сопроводил ее легким вздохом.
  Василий Алексеевич сухо, по-военному, начал излагать положение дел под Петроградом: наступление северной армии отложено до сентября из-за недостатка продовольствия и вооружения, - но, что еще важнее, - из-за отсутствия высокой моральной атмосферы. Нужно широко развить белую идею. Леванта он представил как одного из редакторов "Эха России". Он говорил точно по плану Хаджет Лаше. Мистер Ховард слушал с удовлетворением. Серьезно поглядев на свои ногти, сказал:
  - Мне кажется, мистер Детердинг должен заинтересоваться вашей беседой. К сожалению, нелепые события этих дней нарушили его душевное равновесие, и я, право, не знаю... В Англию мы запрещаем ввозить собак, дабы не портить породы, тем более досадно, что правительство слишком добросердечно смотрит на ввоз московских идей, и не поручусь, что не только идей, но и их живых носителей.
  Он обернулся, приподнял брови, прислушался к шагам.
  Толкнув дверь, вошел коренастый человек в просторном серебристом автомобильном пальто, порванном и запачканном. Казалось, что он только что кого-то держал за глотку бульдожьими скулами, бритый жирный низ лица его, с прямым ртом, выпятился, когда, сдергивая перчатку, он вопросительно и свирепо взглянул на посторонних. Снизу вверх дернул, вместо поклона, плотно посаженной головой.
  Секретарь, мягко поднявшись, сказал ему:
  - Мы только что беседовали по вопросу, близкому стокгольмскому предложению.
  Медленно сняв перчатки, вошедший человек вдруг уставился на грязное пальто, расстегнул его и швырнул мимо кресла на пол. Стал у камина, - коротконогий, с маленькими

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 339 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа