Главная » Книги

Толстой Алексей Николаевич - Эмигранты, Страница 10

Толстой Алексей Николаевич - Эмигранты


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

скучновато, пресно. От сегодняшнего посещения Баль Станэса оставалось смутное впечатление чего-то болезненного и тоже неправдоподобного... "А не бросить ли канитель с этой бабой? Наверное, с фокусами, подумаешь - аристократка!.." Спать он лег раздраженный, неудовлетворенный.
  Утром, лежа в ванне, окончательно решил: довольно нежиться, довольно сладострастничать, мотать деньги. Первое - прочь из этой дыры, Стокгольма, - на простор, в Америку. В девять часов он позвонил Ардашеву и к двенадцати поехал к нему завтракать. Задача: устроить через Ардашева американскую визу.
  Николай Петрович встретил его, размахивая объемистым конвертом, сплошь облепленным марками - они тянулись в виде хвоста на особой подклейке. Леви Левицкий засмеялся:
  - Узнаю советскую почту. От кого?
  - Представьте, дошло! От Бистрема.
  - Ну-ка, ну-ка?
  - За кофе прочтем.
  Сели завтракать. После водочки, когда у Ардашева увлажнились глаза, Леви Левицкий изложил просьбу об американской визе. Николай Петрович отнесся к этому чрезвычайно серьезно.
  - Дорогой мой, вы хотите окончательно эмигрировать?
  - Не понимаю такого вопроса, Николай Петрович - я не был и не буду эмигрантом... Я должен испытать счастье, раз уже вырвался за границу... Во мне столько темперамента, столько энергии, удачи, честное слово, - жалко бросать Советской России такой кусок! Ей нужен Буденный, а я боюсь острых предметов, сижу на лошади, как собака на заборе, Года через три или я сделаю миллионы, или лопну, как мыльный пузырь... Тогда уж вернусь в Советскую Россию, раскаюсь (рассмеялся) и отдам себя революции. Вы понимаете, я - слишком Я... Это мне мешает спать. Зла трудящимся я не собираюсь делать, разве пущу в трубу десяток-другой спекулянтов...
  Ардашев снял серебряную крышку с дымящегося блюда. Близоруко прищурился.
  - Мне-то уж слишком смешно быть моралистом, Александр Борисович... Эмигранты считают меня большевиком, большевики - буржуем. И те и другие правы. Я верю в правду революции, но не верю в себя и продолжаю кушать с серебряной тарелки... И вас я понимаю. Вы цельный человек... Но было бы больно увидеть вас среди врагов Советской России.
  - Боже сохрани! Николай Петрович, Россия была мне злой мачехой... Но зла я не хочу помнить. Богом вам клянусь, чем хотите: будет у меня сто миллионов, все равно в душе останусь пролетарием!..
  Он сказал это горячо, с верой в себя и в сто миллионов. Выпили под дымящееся блюдо. Ардашев обещал завтра же сходить в американскую миссию.
  - Должен вас все-таки огорчить, Александр Борисович: Америка сейчас - не слишком удобное поле для игры. Нет ничего прочнее американских бумаг. Игра сейчас - здесь, в Европе. За войну Америка ввезла сюда товаров более чем на десять миллиардов долларов. По крайней мере половину этого не успели израсходовать. Считайте, что в Европе болтается на разных складах, в военных министерствах, у разных спекулянтов - обуви, белья, одеял, консервов, печенья, варенья, муки, табаку, мороженого мяса и прочего на пять миллиардов долларов. Вот и положите эту сумму себе в карман, Александр Борисович... Потом соберемся опять у меня за завтраком и посмеемся, как два авгура, знающих цену деньгам, человеческой низости и юмору.
  - Слушайте, вы серьезно советуете обратить внимание на Европу? Ладно, подумаю... Читайте письмо Бистрема.
  Начало письма было о матери Бистрема, - он просил Ардашева сходить к ней и, если нужно, помочь денежно. "Передайте мамочке, что здесь я, во всяком случае, в большей безопасности, чем живя в Стокгольме". Сообщал о себе: вначале он работал в Наркомпросе. "С нетерпеливостью революция требует от наук и искусств покинуть горные вершины и все свои сокровища отдать массам. Грандиозные здания бывших учреждений и дворцов отводятся под академии. Туда привлекаются все, кто может чему-нибудь научить: ученые, академики, специалисты, поэты, философы, балетные танцоры, музыканты, режиссеры... Бесчисленное множество факультетов и аудиторий заполняется толпой рабочих и работниц, красноармейцев, подростков и стариков. Половина этих людей не знает грамоты. Но они, как растения в засуху, пьют влагу знания. В одном зале знаменитый астроном, с мешком для пайков за спиной, в калошах на босу ногу, читает о мироздании. Тысяча человек, таких же голодных, как он, слушают, как зачарованные, о небесных туманностях, о лучах света, ползущих миллионы световых лет по сферическому четырехмерному пространству. Тысяча слушателей чувствуют, что эфир, туманности и свет завоеваны ими, они свои теперь, советские, как этот дворец, как этот величественный и суровый город. В другой аудитории бледнолицый поэт говорит о ямбах и хореях, трехдольных паузниках, ритме, аллитерациях, читает поэмы Пушкина под всеобщее одобрение, с бешенством нападает на символистов и поздравляет слушателей с появлением космического гения Хлебникова. В третьей аудитории деревенские парни, сняв простреленные шинели, обучаются движениям классического балета, и это не смешно, потому что революция взамен мещанских материальных благ пригоршнями швыряет величайшие сокровища тысячелетней цивилизации.
  Жизнь с каждой неделей все тревожнее: растет голод, белые армии теснее обхватывают пределы республики.
  Из Наркомпроса меня перебросили в отряды по продразверстке. Нужно силой добывать хлеб у все более лютеющего кулачья. О да, я научился ненавидеть сытых... Я пересмотрел мое философическое отношение к еде. В этой точке начинается расхождение двух мировосприятий: чувственного и идейного, индивидуалистического с его "сегодня" и социалистического с его "завтра"... Я вижу, вы читаете это письмо за завтраком и улыбаетесь. Николай Петрович, я немного похож на голодного оптимиста, не имеющего чем набить желудок и бодро философствующего на тему, что не единым хлебом жив человек. Да, я хочу есть, и это мучительно. Но мозг мой ясен и верит в победу великих истин, и долю истины вы найдете в моих рассуждениях.
  Самая буржуазная нация, французы, создали из еды искусство, более почитаемое, чем все остальные. В хоровод муз они ввели десятую музу - Кипящую Кастрюлю. Эту бабу, с глазами восхитительно пошлыми и засасывающими, богиню всех рантье, мелких буржуа, богиню угрюмой жадности, индивидуализма, человеконенавистничества, богиню тухлой отрыжки, называемую также - Версальским миром. Эту мировую стерву я со всей классовой ненавистью выкидываю из хоровода муз. Десятой музой я ввожу крылатую музу Революции, уносящую на своих пылающих крыльях человечество к голубым городам социализма. Она - со мной, опершись о мой стол (где пишу вам при свете коптящего фитилька в консервной жестянке), глядит в мою совесть глазами прозрачными, как математическая формула, неумолимыми, как декрет, светлыми, как утренняя заря.
  Не думайте все же, Николай Петрович, что я занимаюсь здесь одной поэзией при свете коптилки. Это мой досуг, очень скудный, кстати. Вчера вернулся из двухнедельной поездки с продотрядом. Нас было четырнадцать человек - двенадцать рабочих-металлистов, комиссар и я - агитатор. Из отряда вернулись живыми двое - пятидесятилетний рабочий Чуриков и я. Двенадцать вагонов хлеба, которые мы успели пригнать в Петроград, стоили нам двенадцати жизней: в дождливую и ветреную ночь комиссар с одиннадцатью товарищами были зарублены топорами, сожжены вместе с сараем, где ночевали. Мы с Чуриковым спаслись только потому, что в этот час были на железнодорожной станции.
  Боюсь, что мне теперь долго не придется писать вам. События для нас, петроградцев, чрезвычайно угрожающие. По нашим сведениям, Антанта серьезно принялась вооружать Юденича и финнов. Петроград - на мушке дальнобойных орудий финского берега, Кронштадт - под жерлами английских дредноутов. Наступления ждем со дня на день. А Москва продолжает высасывать у нас силы для иных фронтов. Есть слухи (но, очевидно, панические, а может быть, и провокаторские) - будто бы Петроградом на крайний случай решено пожертвовать и базу тяжелой индустрии перенести на Урал и в Кузнецкий бассейн. Слухи подогреваются приказами об эвакуации заводов. Но рабочие отвечают на это примерно так.
  Рабочие Ижорского завода постановили: "Всякую эвакуацию прекратить, дабы не вводить дезорганизацию как в среду рабочих, так и во вполне налаженную работу по бронированию автомашин. Мы, ижорцы, закаленные в боях, твердо верим в победу, крепко стоим на своих постах и знаем, что и когда нужно делать, когда и какую работу производить и когда нужно заниматься эвакуацией".
  Впечатление от этого письма было настолько крепкое, что Леви Левицкий и Ардашев долго молчали, - один, навалясь локтями на стол, глядел в пустую синеву окна, другой, поджав губы, мял хлебные шарики. Потом они заговорили о судьбе революции, волочащей на ногах чудовищные гири: на левой - семьдесят пять процентов неграмотного населения, на правой - интервенцию с белыми генералами и за спиной - змеиный клубок заговоров.
  Ардашев откупорил бутылку коньяку, - сердца у обоих разгорячились и умилились. В этот час оба, казалось, готовы были отдать жизнь за справедливость.
  - Честное слово, я вернусь, я вернусь, я должен вернуться, - повторил Леви Левицкий. - Здесь я себя не уважаю! Человек может пачкать себе лицо, но жить в грязи? Нет! Нет!
  Возвращаясь уже под вечер с затянувшегося завтрака, Леви Левицкий не останавливался перед витринами, не дергал ноздрей в сторону хорошеньких женщин. Он купил русских и немецких газет, вернулся в гостиницу, снял пиджак и сел читать. В Венгрии - революция, в Германии - вот-вот восстанут спартаковцы, в Англии - забастовки, в Италии - невообразимый хаос. Душа Леви Левицкого расщепилась. "Они правы, черт их возьми, правы, правы, - бормотал он, хватая, бросая, комкая газеты, - это начало мировой революции..." Заглядывая в котировку биржевых курсов, сличая их со вчерашними, шумно сопел носом: "Ардашев прав, деньги нужно делать в Европе, и именно там, где все на волоске". Наконец он начал ходить из угла в угол, волоча за собой табачный дым. В дверь слабо постучали. Бесцветной тенью появилась Лили:
  - Вера Юрьевна просила передать, что очень извиняется за вчерашнее, непременно ждет вас сегодня к обеду, к семи часам.
  - Вы знаете, я, кажется, не поеду... А? (Лили опустила голову.) Золотко мое, извинитесь за меня... Или я напишу. (Лили тенью стала уползать в дверную щель.) Может быть, отложим?
  И вдруг в нем поднялось желание, такое вещественное и мучительное, что, стиснув зубы, он за руку втащил Лили в комнату.
  - Подождите... Княгиня ждет меня, говорите?
  - Да, они очень ждут.
  - Ну, раз ждут... Буду европейцем... Что нужно - смокинг? Через десять минут буду готов.
  - Я заказала автомобиль... Вы одни поедете, я позже...
  Закрыв за ней дверь, он взглянул на часы: двадцать минут седьмого. Он торопливо достал крахмальную рубашку и, ломая ногти, всовывал запонки. Желание раздавливало его, как лягушку в колесной колее, и он, сердясь на запонки, бешено оскалился. Но остроумие все же никогда его не покидало: покосился в зеркало, пробормотал:
  - Завоеватель Европы...

    51

  - Едет, - сказал Хаджет Лаше.
  Он вышел на крыльцо. В сумерках, быстро приближаясь, шумела машина. Лаше схватился за перила, слушал, всматриваясь.
  Вдали выступали из темноты березовые стволы, свет фар побежал по стволам. Лаше снял руки с перил, провел по волосам. Сошел с крыльца.
  Со всего хода автомобиль затормозил. Лаше подошел, дернул дверцу. Из автомобиля неуклюже - боком вылез Леви Левицкий. Поправил шляпу, глядя на темный дом, где - ни одного освещенного окна.
  - Приехали все-таки... - обеими руками Лаше потер щеки.
  - А что? - почти с испугом спросил Леви Левицкий.
  - Да ничего, все в порядке... Ждем... Кто-нибудь знает, что вы поехали сюда?
  - Нет... Вы же просили...
  - Кому-нибудь да сказали все-таки?
  - Слушайте... Это странно даже...
  - Завтракали у Ардашева?
  - Ну, завтракал...
  - Он знает?
  - Что? Что он знает?
  Оба говорили отрывисто, торопливо, сдерживая нарастающее волнение.
  - Да никто ничего не знает, - сердито сказал Леви Левицкий. - В чем дело?
  Хаджет Лаше придвинулся.
  - Ах, в чем дело, хотите знать?
  Это уже походило на угрозу. Леви Левицкий оглянулся, сейчас же Жорж погасил фары. В руке Леви Левицкого задрожала тросточка. Но он был больше растерян, чем испуган. Что все это могло значить? Лаше или сумасшедший, или бешеный ревнивец...
  - Я не навязывался ни к вам, ни к вашим дамам... И даже ехать-то не имел особенного желания... (Леви Левицкий осмелел и петушился.) Княгиня хотела о чем-то со мной говорить... Пожалуйста... Не нравится мое присутствие? Пожалуйста...
  Он повернулся к автомобилю. Жорж торопливо отъехал. Леви Левицкий остался с поднятой тростью. Лаше - мягко, с завыванием:
  - Милости просим в дом, дорогой товарищ, поговорим по душам.
  Больно схватил за руку выше локтя. Леви Левицкий с силой рванулся. Из темного дома на крыльцо вышли трое. У него стало тошно в ногах. Три человека сбежали с крыльца, вырвали у него трость, сбили шляпу. Двое - под руки, третий, схватив сзади за штаны, втащили в дом, в темноту. Все это - мгновенно и молча, только шумно сопел Хаджет Лаше.
  - Наверх его, наверх...
  Леви Левицкий в изорванном смокинге, с выскочившими запонками полулежал на угловом диване наверху, в комнате с камином. Еще в темноте его обыскали, взяли бумажник, документы, золотой портсигар, часы с бриллиантиками, сорвали перстень с пальца. Кто-то, наконец, зажег свет. Четыре запыхавшихся человека стояли перед ним... У Хаджет Лаше, как резиновое, ходило ходуном изрытое лицо. Рыжеволосый Эттингер, от сердцебиения побледневший до веснушек, вытирался платком. Биттенбиндер свирепо выпячивал губы. Извольский свинцово глядел в лицо Леви Левицкому. Затем кто-то достал папиросы, и все четверо жадно закурили.
  Извольский, не спуская темных от ненависти глаз с Леви Левицкого, сказал тихо:
  - Мерзавец! Товарищ большевик! Ты приговорен Лигой спасения Российской империи... Сволочь, жид! Повесить... твою мать!
  Он качнулся, точно падая, ударил его в лицо, но Леви Левицкий втянул голову, и кулак стукнул ему о череп. Биттенбиндер, отстраняя Извольского:
  - Это ему что! Пытать его...
  Извольский - тяжелым дыханием поднимая и опуская плечи:
  - Излишне... Повесить и - в озеро.
  Леви Левицкий глядел на Хаджет Лаше, чувствуя, что это - главное. Лаше подошел, - он был в туго перепоясанной малиновой кавказской рубахе.
  - Ты в руках грозной организации, голубчик... Тебе не уйти... Но можешь смягчить свою участь, ты понял меня?
  Извольский, - топнув, резко:
  - Смягчить? Не согласен...
  Лаше всем телом повернулся к нему, Извольский опустил глаза... Лаше - опять:
  - Ты понял, голубчик?.. Так вот: где ключ от твоего сейфа?
  Леви Левицкий облизнул губы.
  - Где ключ от сейфа? - повторил Лаше. - И сообщить подробно, сколько вывез бриллиантов, валюты... Подай чековую книжку... Ну, что же ты молчишь?
  Все четверо глядели на Леви Левицкого так, будто изо рта его сейчас посыплются золотые червонцы. Но он, полузакрыв веки, ноздри его трепетали, - ненависть, выношенная десятками еврейских поколений в гетто, каменное упрямство, ненависть и упрямство, более жгучие, чем страх смерти, высушили его горло, - в ответ он только проворчал невнятное...
  Биттенбиндер - зловеще:
  - Что-о-о? Повтори, скотина!
  Лаше, - начиная завывать:
  - Отказываешься отвечать, голубчик? Говорить отказываешься? (Голос взвывал все выше, глаза завертелись.) В последний раз спрашиваю, голубчик: где ключ от сейфа, где чековая книжка?
  Облизнув губы, Леви Левицкий, наконец, ответил:
  - Я не большевик. Мои деньги - это мои деньги... Отвечать мне нечего... Бриллианты - чушь! И здесь не контрразведка...
  Тогда Хаджет Лаше кинулся на него, запустил большие пальцы в рот, рвя ему губы, вертя голову. Заходясь голосом, закричал Извольский. Кричали все, сбившись у дивана. Руки Леви Левицкого кто-то схватил, скручивая в кисти. От возни поднялась пыль. Звенели стекляшки в люстре.
  Лаше запыхался, отвалился. От него шел резкий чесночный запах. Леви Левицкий остался лежать навзничь на диване. Из ноздри, из угла разорванного рта ползла кровь. Одна штанина сорвана, на оголенном вздувшемся животе - красные полосы. Он потерял сознание, когда ему вывертывали кисти рук.
  Извольский опять предложил всем папирос. Схватили, закурили. Лаше, - яростно плюнув:
  - Какой черт выдумал крутить ему руки?
  Биттенбиндер - вызывающе:
  - Я выдумал.
  - Идиот!
  - Но-но, потише!
  - Пьяная морда. Он же должен подписать чеки... Как он будет подписывать чеки свернутой рукой? Поди - принеси воды...
  Биттенбиндер принес из Лилькиной комнаты кувшин с водой. Лаше вырвал у него кувшин, плеснул, затем весь кувшин вылил на лицо Леви Левицкому. Тот застонал. Медленно очнулся. Глаза, сначала бессмысленные, налились ужасом. Он поднял изуродованную правую руку, посмотрел на нее, мокрое лицо его сморщилось от безмолвного плача. На вопрос, будет ли он теперь отвечать, Леви Левицкий вздернул голову и, пуская кровавые пузыри, начал проклинать этих четверых на том древнем языке, который слышал от папашки, читавшего талмуд. Тогда все опять сорвались.
  - Огонь разводи! Огонь! Спички!.. Ананасана!.. Огня!.. - кричал Хаджет Лаше, размахивая каминными щипцами...
  Вере Юрьевне давеча велели быть в столовой. Там она и осталась в темноте, - впопыхах о ней забыли. Впрочем, это было и неважно, - она была смертельно пьяна. Раскинув руки по столу, то засыпала на долю секунды, то, подброшенная толчком сердца, шептала и бормотала.
  С потолка сыпалась штукатурка - наверху топот и крики. Опять та же возня... В затуманенном мозгу ее появлялась навязчивая мысль: "На кухне бидон с керосином... Опрокинуть его на лестницу... спички... взовьется огонь... Костер до самых туч... Всех - живьем. Зажарить кавказский шашлык... Боже, как гениально: шашлык из Хаджет Лаше!.. "Нам каждый гость дарован богом..."
  Тихо повизгивая, Вера Юрьевна смеялась, царапала скатерть. Но алкоголь оглушал, падали руки, падала голова на стол.
  Наверху снова - крик. Веру Юрьевну опять подбросило. Такого крика еще не было. Дикий, нарастающий рев боли, невыносимого страдания. На весь дом разинут кричащий рот. Как может так кричать человек?
  Она поднялась. Схватилась за голову. Побежала, налетела в темноте на какую-то мебель, со всего размаха упала, покатилась...
  По-видимому, минутой позже Леви Левицкий, проткнутый раскаленными щипцами, с вырванным глазом, с джутовой бечевкой на шее, неожиданно (для утомленных членов Лиги) опрокинул двоих, оттолкнул третьего, кинулся к окну, разбил раму и выбросился со второго этажа. Когда члены Лиги выбежали из дому в сырую темноту, - на гравиевой дорожке лежал Леви Левицкий, уткнувшись, мертвый. Все же они еще долго топтали его и добивали.

    52

  Одиннадцатого октября северо-западная армия Юденича разорвала на две части фронт Красной Армии и начала наступление на Петроград в направлении: Красная Горка (левый фланг), Царское Село (центр) и станция Октябрьской дороги Тосно (правый фланг). Северо-западная армия, численностью в восемнадцать тысяч пятьсот штыков и сабель, при танках и четырех бронепоездах, была одета в английское обмундирование и прекрасно снабжена пищевым довольствием и огневыми припасами. Шли, как на прогулку, отбрасывая красные части.
  С моря над Петроградом навис английский флот адмирала Коуэна. С севера стояла готовая к карательным действиям семидесятитысячная армия финнов. В самом Петрограде сидело тайное правительство, сформированное английским агентом Полем Дьюксом (выдававшим себя за социалиста, друга России). "Цивилизованный" мир принял к сведению заявление Юденича о том, что Петроград после взятия будет изолирован на сто дней в целях планомерной очистки города от преступного элемента и лишь по прошествии ста дней туда будут допущены гражданские власти.
  Огромный заговор пронизывал в Петрограде все жизненные центры армии и флота. Люндеквист (начальник штаба Седьмой армии) и Медиокритский (заведующий оперативным отделом Балтфлота) пересылали Юденичу военные планы. Берг - начальник воздушных сил Балтфлота - передал Финляндии план минных заграждений Кронштадта. Рейтер - начальник петроградской радиостанции - отправлял радиосообщения шифрами, понятными белым. Заговор проникал в боевые части. Заговор заводил сомнительные беседы у ночных красноармейских костров. Заговор скрипел перьями в чудовищно громоздких советских учреждениях. Заговор высовывал настороженный бледный нос из-за пыльных портьер в нетопленных питерских квартирах.
  Красные части отступали. Белые с каждой занятой деревней воодушевлялись мщением. Четырнадцатого октября у них в цепях кидали в небо фуражки и кричали "ура"... К вечеру стало известно всему миру о взятии деникинской армией города Орла - предпоследней цитадели перед Москвой...
  Жорж Клемансо, лично сам, взяв из рук секретаря телефонную трубку, сказал завывающим голосом председателю парижского совещания князю Львову:
  - Кажется, я скоро буду иметь удовольствие поздравить вас с российским законным правительством?
  Князь Львов, прикрыв дрожащей рукой засветившиеся глаза (это было во время заседания, в наступившей напряженной тишине), ответил тихим голосом:
  - Все основания так думать, господин министр...
  Из Парижа в Лондон торопливо выехал Николай Хрисанфович Денисов вместе с группой банкиров, чтобы организовать англо-русский банк для кредитования освобожденной России. На черных биржах зашевелились русские бумаги, преимущественно нефтяные акции. Северный богатырь, Митька Рубинштейн, в три дня свалил в пропасть финляндскую марку и начал взвинчивать юденический рубль.
  Бурцев Владимир Львович на последние деньги денисовской дотации выпустил знаменитый номер "Общего дела" с заголовком во всю страницу "Осиновый кол вам, большевики". Со свежим оттиском газеты он ворвался на заседание парижского совещания (объявленного непрерывным) и потребовал пятьдесят тысяч франков на окончательную дискредитацию Ленина и Кo...
  Русских эмигрантов охватила счастливая суматоха возвращения на родину. Неожиданно вынырнул из небытия Александр Федорович Керенский и объявил две публичные лекции на тему: "Виноват ли я!.." Не во френче и в перчатках, - каким знали его, всероссийского диктатора, - в поношенном пиджачке, с судорожно затянутым грязным галстуком на шее, с припухшим нездоровым лицом старого мальчишки, - Александр Федорович с крайней заносчивостью доказал аудитории, что если бы его вовремя послушали, то не было бы ни большевиков, ни гражданской войны, ни эмиграции, но было бы все хорошо и превосходно.
  Журналист Лисовский получил блестящее назначение военным корреспондентом в Ревель. Живописность ревельских телеграмм Лисовского изумила самых прожженных журналистов Парижа. В Ревель изо всех европейских закоулков устремились сотни спекулянтов с наивыгоднейшими предложениями снабжения освобожденного Петрограда всем необходимым: от австралийской солонины до венских презервативов, - на Петроград надвигались горы тухлятины и гнилья. Северо-западная армия не шла - летела вперед. Восемнадцатого октября были взяты Красное Село и Гатчина. Девятнадцатого генерал Юденич вошел в Царское Село.
  Генерал знал, что на него смотрит мир. Он тяжело спустился с площадки салон-вагона и взглянул в сторону Петрограда, синеватой полоской проступающего вдали болотистой равнины. Доносились орудийные выстрелы. Ждали, что генерал размашисто перекрестится. Но он почему-то этого не сделал. Малиновые отвороты его шинели, надвинутый большой козырек и седые подусники проплыли мимо выстроившегося караула юнкеров. Дул холодный ветер, гоня по вокзальной площади опавшие листья. В городе было пустынно, лишь качались и шумели высокие лиственницы и оголенные липы с покинутыми вороньими гнездами.
  Генерал сел в коляску и, сопровождаемый лихими конвойцами, проследовал в Александровский дворец.

    53

  Громовыми вздохами над Петроградом прокатывались выстрелы со стороны моря, - это линкор "Севастополь" стрелял из башенных орудий по Красному Селу. С моря, с северо-запада, ползли тучи, дождь хлестал вдоль пустынных улиц по простреленным крышам, по облупленным фасадам с разбитыми окнами.
  У Троицкого моста за грудами мешков нахохлились часовые. Непогода посвистывала на штыках. Тощие, заросшие лица, суровые от голода и ненависти глаза. Ветер доносит - бух! бух! Низкая туча наползает на город, навстречу ей ледяной бездной вздувается Нева и хлещет о полузатонувшие баржи, о граниты набережных.
  Надвинув промокшую кепку, руки в карманах, нос - в поднятый воротник, Карл Бистрем, преодолевая ветер, миновал Троицкий мост, протянул часовому пропуск и - бодро:
  - Чертова погодка, товарищ...
  В ответ часовой, повертев пропуск и так и этак, нехотя проворчал:
  - Проходи.
  Пробраться было не просто через взрытую и залитую дождем Троицкую площадь. Повалил снег. Ветер задирал толевые листы на круглой крыше деревянного цирка. Несколько человек пробиралось туда. Восторженный, как во все эти дни, бодро шлепая размокшими башмаками по грязи, Бистрем перегнал их. У входа - пулемет и красногвардейцы. Снова - пропуск. Полный народа, туманный от сырости вестибюль: Бистрем с трудом протолкался. Цирк был полон, на высоком месте оркестра стояли двое - коренастый сивоусый человек и нескладный солдат, не вытаскивающий рук из карманов мокрой шинели. Сивоусый, - подняв палец:
  - Товарищи... В ответ мировым империалистам и их кровавым собакам - православным генералам... В ответ белогвардейскому разъезду, который мы видели за Нарвскими воротами... В ответ мы, путиловские рабочие, сегодня послали в партию двести пятьдесят человек... А всего за эти дни петроградские заводы послали в партию пять тысяч человек... Да здравствует мировая революция!..
  Длительные аплодисменты... Усы оратора еще некоторое время двигаются. И вдруг он широко улыбнулся. Хлопающие поднаддали. Когда, наконец, смолкло, он указал на нескладного солдата:
  - Вот - товарищ делегат с зеленого фронта... От дезертиров Сормовского завода... (Сразу тишина, - над мокрой крышей глухо - бух! бух! - вздыхает воздух.)
  Чей-то грубый голос:
  - При чем тут дезертиры?
  Солдат испуганно оглянулся на путиловца и с виноватой готовностью нескладно заговорил:
  - Мы, то есть дезертиры, с Сормовских заводов... Не так, чтобы большое количество, но - достаточно... Значит, признаемся - шкурники... Что хочешь делай... Мы, значит, узнали, что на вас - на питерских рабочих - идут белые генералы. Обсудили: надо выручать. Троих нас, делегатов, послали к вам, чтобы вы разрешили грузиться в эшелон нам, дезертирам, и выдали бы оружие, что ли, - здесь, на месте, - все равно... Не настаиваем... Постановили единогласно - выручать!..
  - Принять!.. Благодарить!.. - закричали с мест.
  По лестнице в оркестр проворно взбежал матрос, в распахнутом бушлате, локтем, как котенка, отстранил солдата:
  - Товарищи, в грозный час, в двенадцатый час революции красные моряки-балтийцы стали на своих боевых постах... (Выкинул кулаки.) Не раз мы били белые банды на подступах к Петрограду... Страх и ужас вселяли матросы в ряды врагов трудового народа... (Плечо вперед, прищурился и - по буквам.) Принять бой с нами, значит принять смертный бой... Кто колеблется - отбросьте свои сомнения... Моряки красной Балтики зовут всех трудящихся, всех, кто, как мы (кулаком гулко в грудь), ненавидит золотопогонников, барскую сволочь, зовут вас на последний, победный бой... (С какой-то даже изнеженностью, от переизбытка сил, помахал затихшему без дыхания цирку...) До последнего патрона, до последнего вздоха... Все к оружию!.. Все на боевые линии!.. Мы, балтийские моряки, даем смертную клятву - победить под стенами Питера...
  Карл Бистрем закричал, протискиваясь в темноте к эстраде. Все лица, худые и тусклые, старые и молодые, дрожали, разевали рты, кричали, как будто вместо красновато-накаленных шаров с потолка обрушился поток горячего света... На лицах, в глазах, исхлестанных осенним дождем, исступленное решение... Весь амфитеатр колыхался и кричал, ощетиненный вытянутыми руками, кричал найденное слово:
  - Клянемся!.. Клянемся!..
  Карл Бистрем не успел высказать все, что переполняло его. Пожалуй, было и хорошо, что не заговорил, - в крайнем возбуждении этих дней мысли его заносились во все более отвлеченные пределы, а он и сам видел, что сейчас нужны слова такие же простые и вещественные, как смертная клятва... Бистрем получил записку и протолкался к столу президиума. Председатель, старый знакомый (кто допрашивал его в Сестрорецке), шепотом сказал, преодолевая кашель:
  - Ступай на Путиловский завод... Возьми мою машину. Там ни одного агитатора... Будь бессменно... Держи телефонную связь со мной. Ты клялся?
  Бистрем запотевшими очками уставился ему в блестящие лихорадкой глаза:
  - Великой клятвой пролетария...
  Председатель кивнул:
  - Ступай.
  На улице хлестал дождь со снегом. Громовые удары отдавались из-за низких туч. Казалось, отчаяние легло на низкие дома, на жидко-грязные мостовые. Дребезжащая машина уносила Бистрема через мосты, пустынные набережные. Потоки грязи из-под колес хлестали по плачущим окнам.
  Дома - все пустыннее и ниже. Пустыри. Развалины лачуг без окон и дверей. Бух! Бух! - яснее доносились орудия. Та-та-та, - постукивало из едва видимой торфяной равнины. Справа - за вздувшейся речонкой - деревянные крыши деревни Волынки, прямо - решетчатым призраком повис большой кран путиловской верфи. Серая пелена моря. Шквалистый ветер. Автомобиль, валясь на стороны, мчится по сплошной воде. С юго-запада, из мглы, по оловянной ленте Петергофского шоссе тянутся обозы, грузовики, пешие люди.
  Автомобиль сворачивает к заборам, за ними - кирпичные корпуса со ступенчатыми крышами. Угрюмо, сбивая черный дым к земле, дымят трубы. У заводских ворот - скопище повозок. Шофер остановил машину и Бистрему - со злобой:
  - Вылезайте.
  - Что тут такое?
  - Не видите, что ли?
  Бистрем вылез из машины; по щиколотку в грязи, разъезжаясь ногами, пошел к воротам. Люди в солдатских шинелях сидели поверх горой наваленной поклажи на военных повозках: серые, щетинистые, мрачные лица. На крестьянских телегах среди узлов - женщины и дети, покрытые ветошью и рогожами. Грязью залиты люди, лошади, грузовики, вереницы телег, обозы отступающей армии. В воротах - крик, треск осей; свирепый человек в черной коже, размахивая револьвером, кидается к лошадиным мордам.
  Телеги и повозки въезжали на огромный фабричный двор, с кучами железного лома, бунтами леса, валяющимися ржавыми судовыми котлами и кучками беженцев, укрывающимися от непогоды. Закутываясь клубами пара, свистели паровозики узкоколейки; рабочие с криками и руганью проносили железные балки, стальные листы, мешки с песком, шпалы; повсюду горели раздуваемые переносные горны; люди облепили вагоны бронепоезда, треща и стуча молотками; слепили глаза, сыпали искрами автогенные горелки; за высокими закопченными окнами завода тяжело били молоты, вспыхивало пламя, грохотала и скрежетала сталь.
  Протолкавшись на фабричный двор, Бистрем с трудом добился, где помещается заводской комитет. В полутемном коридоре конторы сидели женщины на узлах, плакали дети. На одной из дверей стояло мелом: "Завком". Рабочий штыком преградил вход. Бистрем показал пропуск. В комнате, в махорочном дыму, осипшие голоса кричали в телефонные трубки. На столах - кучи черствого хлеба и винтовок. Тут же, на одном из столов, кто-то спал, покрыв лицо инженерской фуражкой.
  Здесь было сердце обороны Петрограда. Путиловский завод лихорадочно - в три смены - строил и ремонтировал бронепоезда, орудия, паровозы, автомобили, мобилизовал отряды, размещал отступавшие военные части, организовывал ночлег для беженцев, устанавливал бронебойные щиты на подступах к городу, проводил электрическое освещение на боевые линии. По отрывкам лающих телефонных разговоров Бистрем понял, что все эти работы были сосредоточены здесь, в завкоме.
  Стряхнув воду с кепки, протерев очки, Бистрем подошел к одному из столов. Из-за буханок заплесневелого хлеба и цинковых ящиков с патронами на Бистрема воткнулись светлые глаза в воспаленных веках...
  - Что надо?
  Бистрем протянул мандат, наспех чернильным карандашом написанный давеча в цирке председателем, - по-видимому, на одной из записок, поданных в президиум. Рука с изломанными ногтями протянулась из-за буханок, взяла клочок бумаги, поднесла к красным векам... Зазвонил один их трех телефонов на столе. Человек сорвал трубку:
  - Да... Я... Что? Как не можете? Задавило? - Так. - И он, слушая, читал бистремовский мандат с обратной стороны записки...
  На обратной стороне стояло:
  "Гражд. пред... Туманные обещания о коммунистическом рае, а на практике - тухлая вобла - карие глазки... Если вы действительно убежденный - можете предложить населению хотя бы по триста граммов хлеба? Ну-ка?.. За армией Юденича идут поезда с белыми булками и консервами... Советую: бросьте словоблудие, предложите нам существенное..."
  - Чепуха!.. (В трубку.) Никак, товарищ... Бронепоезд должен быть на линии сегодня... Под Пулковом держимся... В ночь обстреляем Пулково... А? Чего? - Красные веки его напряженно замигали. Слушая бормочущий в трубку голос, он махнул в сторону Бистрема запиской. - Чепуха! Ничего не понимаю, товарищ...
  - Мандат на обратной стороне, товарищ, - сказал Бистрем.
  Тот перевернул записку: "Товарищ Бистрем ударно перебрасывается на Путиловский"... (В трубку.) К шести часам крайний срок... Постой, бронепоезд вывести на линию в шесть... (С угрозой.) Товарищ, минуту промедления засчитаем как контрреволюционный акт... Ладно. Катись!.. (Положил трубку и - Бистрему.) Ступай в вагонный цех... Подыми настроение, - ребята третьи сутки не спят...
  Он тяжело поднялся, подошел к столу, где спал человек в инженерской фуражке, и, подсунув руку ему под затылок, встряхнул:
  - Э! Проснись!
  Инженер сейчас же, как подкинутый пружиной, сел: мертвенно-бледное лицо, припухшие мешки под зажмуренными глазами, один ус во рту...
  - Слышишь ты, товарищ, беги в цех. Инженера там задавило. К шести бронепоезд надо на линию.
  Инженер сполз со стола и, спотыкаясь, пхнулся в дверь, вышел. Бистрем, получив ломоть хлеба, догнал его во дворе. Под резким ветром и дождем у инженера глаза разлиплись, он покосился на карман Бистрема.
  - Вот это несправедливо, - сказал, - двойной паек... Дайте-ка половину... (Бистрем разломил ломоть. Инженер на ходу торопливо начал есть.) Так надоело, знаете, так надоело... Мы им нынче всыплем из шестидюймовых... Двадцать четыре часа буду спать. Вы иностранец? Знаете, о чем скучаю? Пива хочу. Поднимите, поднимите настроение, это не мешает...
  Из широких ворот вагонного цеха вылетела такая оглушающая трескотня клепки, - Бистрем сморщился от боли в ушах. Под самый потолок, где ползали мостовые краны, летели фонтаны искр с наждачных кругов. В сумраке огромной мастерской с трудом можно было разглядеть закопченные, запыленные человеческие фигурки; они то отделялись, то сливались с этим хаосом железа, искр и звуков. Бистрем в первый раз был на металлическом заводе. Ему показалось непонятным соотношение между громадами металла, чудовищными формами бронированных вагонов, двигающимися, крутящимися, ползающими станками - и такими слабыми человеческими фигурками. И все же они в дыму, в огне, в метели искр делали что-то, от чего тысячепудовые глыбы визжали, гнулись, соединялись и, обузданные, покорялись воле людей, шатающихся от усталости.
  Отчаянно звонил колокол. Чья-то рука в кожаной рукавице потянулась и оттащила Бистрема. На него по воздуху плыла вагонная ось. На ней стоял, держась за тросы мостового крана, щуплый человек в пальто с рваными подмышками, в валенках, обмотанных бечевками. Он опустился вместе с осью. На вымазанном, сером, как железо, лице вдруг приветственной улыбкой сморщился нос, слабо приоткрылись зубы. Бистрем узнал: Иванов, - тот, что взял его на границе под Сестрорецком.
  В первый раз Бистрем почувствовал, что революция подарила ему, кроме двухсот граммов хлеба, еще и суровый мимолетный привет человека, идущего на смерть. С ужасающей ясностью Бистрему представилось, как завтра, сегодня ночью, быть может, кавалеристы генерала Родзянки, спешась в жидкую грязь, заворотив спереди длинные шинели, упрутся плечами в ложа винтовок и, выбрасывая на рвущийся ветер желтоватые дымки, будут укладывать - тело на тело - у расщепленного пулями забора вон тех, кто копошится под вагоном, тех, кто, расставив ноги, вертя лопатками, заливаясь потом, бьет молотом по брызжущей окалиной полосе, тех, кто, прижав к разбитой груди пневматический молот, наспех склепывает стальную броню.
  Бистрем влез на двигающуюся взад и вперед станину станка и, поправив очки, начал говорить о противоречиях европейской политики, колеблющейся между желанием раздавить Советский Союз и страхом перед революцией у себя, о слабости Юденича, не имеющего резервов, - ничего, кроме десятка кораблей с английским снабжением и восемнадцати тысяч бандитов, страшных только для тех, кто бежит перед ними. Он рассказывал о клятве в цирке и, потрясая растопыренными пальцами, кричал:
  - Товарищи, дух революции сильнее всех английских дредноутов! Буржуазный мир, несмотря на миллионные армии и несметные богатства, только обороняется. Да, он обороняется, а мы наступаем... В этом наша сила, - у нас цель и вера. А там только хотят уберечь награбленное. Им только кажется, что они наступают на Петроград, - неправда, они отступают, потому что они нас боятся больше, чем мы их... Победит тот, кто наступает, у кого вера в победу...
  Несколько пожилых рабочих подошли и слушали иностранца в очках, но даже при тех его словах, когда у него самого закипали слезы восторга, - лица их, суровые и усталые, оставались неподвижными. Когда он окончил, Иванов попросил у него папирос - раздать товарищам, - не курили со вчерашнего дня. Ногтем стуча ему в пуговицу, сказал:
  - Тебе не в наш цех, тебе в деревообделочный надо пойти поговорить, - там много сиволапых. А у нас ребята в большинстве все сознательные.
  Бистрем обошел артиллерийский, вагонный, автомобильный, паровозный отделы, - во всех цехах шла горячечная работа. В лафетно-снарядной заканчивали первые советские танки. В минно-сборочной ковали лошадей. Под дождем грузились военные повозки. С угольной кучи по доскам и лужам бежали тачки. В раскрытые настежь двери котельных виднелись раскаленные топки, - кочегары с остервенением кидали лопатами уголь в ревущее пламя, будто это в самом деле и было пламя пролетарской революции.
  Бистрем дивился: на всей территории завода не было видно охраны - ни вооруженных, ни орудийных установок, ни окопов. Беспечность? Недосуг? Или действительно эти люди обрекли себя? Не умолкая грохотали орудия с моря, из-под Пулкова и Царского Села. Правым крылом белые пробивались к Октябрьской дороге, чтобы перерезать единственную питающую город артерию.
  В сумерки сквозь рваные тучи пронесся биплан, и долго на заводский двор падали мокрые листочки белых прокламаций. Кое-кто поглядывал на них искоса. Бистрем видел, как в кузнечном цехе у трех-четырех горнов оставили работу, обступили низенького старичка мастера, - вполголоса он читал прокламацию. Плечистый молотобоец, пивший воду из ведра, зло оглянулся, бросил ведро, протолкался к мастеру, выхватил листок, бросил в огонь.
  Бистрем натыкался и на кучки людей, внимательно и тревожно слушающих кого-то, кто замолкал, когда он приближался. Эти люди со странными усмешками не глядели ему в лицо. Время от времени он забегал в контору, пытаясь соединиться по телефону со Смольным. В восемь часов вечера ему это удалось. Он получил задание переброситься на фронт под Пулково, в красноармейскую часть, где только что выбыли из строя два комиссара.
  В сарай набилось полсотни красноармейцев. Горел костер, было дымно. Входившие, засыпанные мокрым снегом, с удовольствием крякали, стаскивая с плеча винтовку, протискивались к огню. Сарай находился в стороне от Московского шоссе, в деревне, на южном склоне Пулковского холма. Было за полночь, под дощатой крышей свистела непогода, редко доносились выстрелы.
  Бистрем по совету пожилого красноармейца Ермолая Тузова (почему-то принявшего в нем хлопотливое участие) разулся и сушил носки и башмаки. Местечко у огня устроил ему тот же Тузов: "Братишечки, видите, человек растроганный, надо бы потесниться - сомлеет..." Потеснились, - впрочем, на Бистрема никто не обращал внимания.
  Почти сутки он не спал и не присаживался. С Путиловского - в Смольный, оттуда - на фронт, в мокрую, снежную, жуткую темноту, где угрожающе окликали сторожевые. Только теперь можно было передохнуть. Весь мокрый, в липнущем белье, засунув руки в рукава, Бистрем мужественно боролся со сном. Голоса слышались, будто за мягкой стеной, - содрогаясь, с испугом он разлипал веки: ни на секунду нельзя понадеяться, что настроение у бойцов до конца прочно; здесь были разные люди. Ему не нравился услужливый Ермолай Тузов, - прищуренный, с бороденкой, - слишком ласков. Бистрем настораживался каждый раз, когда в обрывки разговоров ввертывался медовый голос Ермолая, - нет-нет, да и поглядывал быстро, сквозь щелки, спит ли комиссар.
  Застуженный, хрипучий голос:
  - Промерз, где только душа, ребята, пустите к огоньку, Христа ради.

Другие авторы
  • Висковатов Степан Иванович
  • Флобер Гюстав
  • Эспронседа Хосе
  • Боккаччо Джованни
  • Голицын Сергей Григорьевич
  • Шувалов А. П.
  • Коневской Иван
  • Кин Виктор Павлович
  • Закржевский Александр Карлович
  • Ткачев Петр Никитич
  • Другие произведения
  • Полежаев Александр Иванович - День в Москве
  • Плеханов Георгий Валентинович - А все-таки движется
  • Андреев Леонид Николаевич - Сын человеческий
  • Уоллес Эдгар - Бандит
  • Северцов Николай Алексеевич - Путешествия по Туркестанскому краю
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Подробные сведения о волжских калмыках, собранные на месте И. Нефедьевым. С.-Петербург
  • Екатерина Вторая - Рассказ Императрицы Екатерины Ii-й о первых пяти годах ее царствования
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Александра Пушкина. Комментарии
  • Ясинский Иероним Иеронимович - Сон во сне
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Политика и поэзия
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 131 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа