Главная » Книги

Салиас Евгений Андреевич - Аракчеевский подкидыш, Страница 14

Салиас Евгений Андреевич - Аракчеевский подкидыш


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

рассказывали всякие диковины. Шваньский колебался взять это на себя и посоветовался с капитаном, который навещал теперь больного всякий день, равно как и Квашнин.
   Капитан тоже не пошел на такой решительный шаг, ввиду серьезного состояния раненого.
   - А ну как он что даст, да хуже будет? У нас на совести останется, что мы уморили Михаила Андреевича,- сказал он.
   Подумав, однако, Ханенко заявил Шваньскому, что он посоветуется с одним "человеком" и вечером привезет решительный ответ, посылать или нет за знахарем.
   - А кто это такой? - спросил Иван Андреевич.
   - А это такой человек, которого я считаю самым умным из всех, кого знаю. Умен он и головою, умен и сердцем, умен и всеми чувствами своими. Коли скажет он посылать, то приеду и тоже скажу - посылать.
   В тот же день вечером Ханенко явился снова и бодро объявил Шваньскому, что по мнению лица, к которому он обращался, надо за знахарем послать. И Иван Андреевич, несмотря на позднее время, тотчас же отправился.
   Имя личности, к которой капитан обращался, осталось его тайной. А личность эта была никто иная, как Пашута, продолжавшая жить и скрываться от полиции в квартире Ханенко.
   Знахарь, явившийся поздно вечером, попал как раз в минуту бурного бреда. Он внимательно переглядел все, что стояло в баночках и пузырьках, обильно выписываемое из аптек по рецептам докторов. При этом он не выразил ни одобрения, ни порицания. На вопрос Шваньского, что он думает о лекарствах, он ответил:
   - Дело известное! Завсегда так у них, дохтуров, лекарств сотни, у меня вот только два. Им выбирать мудрено, они и путаются, не знают, что дать; а мне выбирать не мудрено - либо одно, либо другое.
   Однако, знахарь объявил, что останется до утра в квартире и только при денном свете, снова осмотрев больного, решится лечить.
   Внешность народного целителя-самоучки произвела на Марфушу такое хорошее впечатление, что она тотчас же сообщила Шваньскому свое мнение.
   - Поглядите, завтра же будет Михаилу Андреевичу лучше. Удивителен мне кажется этот знахарь. Вера у меня в него есть...
   Разум ли подсказал Марфуше или любящее сердце, чего следовало от знахаря ожидать, но ее предчувствие не было обмануто.
   Наутро, когда знахарь осматривал больного, Шумский пришел в себя, сознательно огляделся и, увидя новую личность, спросил, что за фигура стоит перед ним. Ему сказали, что это фельдшер. Он улыбнулся...
   - С бородой-то? - вымолвил он недоверчиво.- Знаю я отлично кто ты такой! - прибавил он слабым голосом.
   - А кто же по-вашему?- спросил знахарь.
   - Вестимо, кто... Рано только пришел... Приходи денька через два, три, да дорого с них вот... не бери...
   Слова эти привели в недоумение стоявших за спиной знахаря Марфушу и Шваньского.
   - Да вы что же полагаете? - спросила Марфуша тревожным голосом и выступая вперед.
   - Гробовщик!..- вымолвил Шумский, снова улыбаясь.
   - Господь с вами! Что вы! - воскликнула Марфуша.- Да разве это можно? Вы живы, да и здоровы. Через неделю вы совсем на ногах будете. Это я вам говорю! Я! Во сне видела я - и верю...
   - Вот это самое верное - во сне,- забормотал Шумский тихо.- Все вздор на свете! Пустое! Самое верное на свете - сны людские. Что сон, то, вишь, вздор, а то, что, вишь, важнеющее, то все сны и есть. Вот и я, Шумский,- сон.
   И слова больного, которые не были бредом, хотя сочтены были таковым, тотчас же перешли в настоящий бред.
   Знахарь тотчас же сходил в аптеку, купил чего-то и принялся стряпать, но никого не допускал к себе, запершись в том же чулане, где когда-то сидела под арестом Пашута.
   Около полудня Шумский выпил целый стакан снадобья, приготовленного знахарем. И за этот день бреда не было. Он пролежал спокойно. Вечером ему снова дали того же питья, и ночью сидевшая около постели Марфуша задремала тоже, так как в спальне царила полная тишина. Больной лежал уже не в забытьи и не в бреду, а спокойно спал и ровно дышал.
   На третий день после нескольких приемов того же питья Шумский хотя был в постели, слабый, но со спокойным взглядом и с ясной мыслью в голове. Он снова вспоминал и расспрашивал все происшедшее у Марфуши в подробностях. Он, помнивший, что покушался на самоубийство, помнивший даже подробности второго дня после своего поступка, теперь окончательно забыл многое.
   С этого дня выздоровление пошло быстро. Сильный организм, поборов болезнь, освобождался от нее чрезвычайно быстро. Не прошло недели после появления в доме знахаря, как Шумский уже сидел в постели по часу и долее, уже снова курил, требуя трубку за трубкой. При этом он снова шутил, но только исключительно с одной Марфушей, и оставаясь с ней наедине.
   Девушка заметила одну новую странную особенность, которая, однако, отрадой коснулась ее сердца. Каждый раз, что в спальне появлялся кто-либо, Квашнин или Ханенко, даже Шваньский, не говоря уже о докторах, которые продолжали навещать больного, хвастаясь своим искусством, Шумский на всех них смотрел одинаковым взглядом. Тотчас же при появлении кого-либо он становился угрюмее, мрачнее, иногда глядел озлобленно, как будто у него явилось теперь какое-то худое чувство ко всем людям, будто он обвинял их в чем-то...
   И тотчас же по уходе кого-либо, даже Шваньского или Квашнина, он, оставшись наедине с Марфушей, тотчас же смотрел иным взглядом. Лицо его преображалось, он улыбался и снова начинал шутить.
   Марфуша ясно видела это, глубоко чувствовала и была несказанно счастлива, но объяснить причины не могла. То объяснение, которое иногда вдруг приходило ей на ум, пугало ее, страшило, как несбыточная мечта, принимаемая ею за действительность.
   Если поверить хотя на мгновенье тому, что подсказывает сердце, то возврата потом не будет... Если поверить и ошибиться, то потом уже надо умереть или с ума сойти.
  

LII

  
   Три существа были изумлены равно, думая часто о баронессе Нейдшильд и ее поведении по отношению к опасно больному. Сам Шумский, Марфуша и Пашута. Марфуша думала о красавице-баронессе больше и чаще всех и возмущалась.
   - Хоть бы один разок прислали бы хоть лакея на квартиру узнать о здоровье больного?! - говорила сама себе девушка.
   Сам Шумский вспоминал реже о Еве... Но о какой-то другой, новой Еве... Теперь их было две... Одна в каком-то ореоле потухающего света, но уже далеко... Там где-то, за "кукушкой", за покушеньем убить себя, за болезнью... Другая была ближе, вспоминалась просто и спокойно, но была совершенно не похожа на первую. К этой Еве Шумский, как бы против воли, относился с сомнением, с недоверием. Иногда ему хотелось даже отогнать прочь эту Еву и вызвать ту, прежнюю, которая чудится вдали, застилаемая всем пережитым... Но та Ева не приближалась, не "возникала" и не "жила" вновь в его мыслях и в его сердце, как бывало еще недавно.
   Между ним и той Евой была теперь будто пропасть... А новая Ева была ему чужда...
   И думая о двух баронессах Шумский иногда спрашивал себя мысленно:
   "Уж не начал ли я опять бредить наяву. Ведь, ей-Богу, две их у меня. Одна милая, да уж там, далече в жизни, а другая вот тут, на Васильевском острове... Сейчас к ней послать можно, спросить о здоровье, что ли? Да не стоит! Не любопытно".
   Был ли Шумский оскорблен невниманьем Евы к нему, полным пренебреженьем к его опасной болезни, от которой он мог умереть?.. Или эта болезнь повлияла на него загадочно и заставила теперь относиться ко многим и ко многому на -совершенно иной лад?.. Шумский сам не мог себе ничего объяснить.
   - Все оно так...- говорил он себе.- А почему "так", а не иначе - неведомо.
   Но вместе с тем ежедневно, чуть не по десяти раз на день он взглядывал на девушку, которая не отходила ни на шаг от его постели, и невольно повторял, как бы укоряя кого-то или убеждая себя:
   - Да, вот эта... любит!
   Наконец, помимо Шумского и Марфуши, не менее часто поминала баронессу и Пашута. И она тоже, как Шумский, иначе относилась к своей недавно боготворимой барышне. Пашута была будто оскорблена и, сама не понимая почему, негодовала на поведение баронессы относительно человека, которого та "якобы" любит...
   Шумский и Марфуша удивлялись, что после неожиданного и единственного визита барона с дочерью, когда доктора собирались извлечь пулю, не было от Нейдшильдов ни слуху, ни духу... Но они обманывались... Пашута знала больше их и тоже обманывалась.
   Барона и его дочери давно не было в Петербурге.
   Пашута, тотчас узнав об отъезде Нейдшильдов, внезапном и быстром к себе в Финляндию, была настолько поражена странным известием, что не решилась передать это Шумскому. Сказать ему это возможно было бы лишь тогда, когда он совершенно выздоровеет, так как это должно было неминуемо тоже поразить его.
   И Пашута, бывая изредка вечером на квартире Шумского на несколько минут из-за боязни полиции и ареста, ни слова не сказала о выезде Нейдшильдов из столицы.
   Сама же девушка возмущалась и даже горевала, постоянно беседуя с капитаном о вероломстве баронессы.
   И никто не знал правды.
   Правда заключалась в том, что барон, заехав справиться о положеньи Шумского, решил, что раненый не выживет, не переживет операции извлечения пули.
   Вернувшись домой, взволнованный и потрясенный барон объявил дочери... что граф Аракчеев из мести приказал ему лично во дворце немедленно выезжать из столицы как бы в ссылку.
   Старик спасал свою дочь и свою честь. Хотел спасти Еву от удара и хотя бы временно предотвратить его! А свое имя спасти от позора!.. Он был уверен, что Ева при роковом известии потеряет голову. Помимо страданий и горя будет и позор, огласка, всеобщее презренье... Старик был убежден, что дочь при известии о положеньи Шумского, поняв, что ему остается жить несколько часов, тотчас бросится к постели умирающего обожаемого человека.
   А этот офицер-блазень, презираемый или ненавидимый всем Петербургом, им ничто. Он даже не жених ее... Он был когда-то женихом необъявленным и всего один день.
   Старик решился сразу, в несколько минут и, обманув дочь, увез ее далеко в имение в тот же вечер. Она уехала, ничего не зная о Шумском. И теперь Ева жила однообразной и скучной жизнию среди скал и озер своей родины, которую любила когда-то... Но ее тоскующее сердце было вечно там, в Петербурге. Она мечтала только о возвращении, о случайном свидании. А барон все ждал наивно известия о смерти Шумского, чтобы осторожно передать его дочери.
   И добрый, но ограниченный старик не знал и не предчувствовал, на краю какой страшной бездны стоит он сам и простодушно поставил свою дорогую Еву.
  

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 278 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа