Главная » Книги

Писемский Алексей Феофилактович - Тысяча душ, Страница 20

Писемский Алексей Феофилактович - Тысяча душ


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

е? - говорил вице-губернатор, ласково беря его за руку.
  - Да вон этот все дерется, васе пиисхадитество, - отвечал сумасшедший, указывая на вахмистра.
  - Как же он это может? Он не смеет этого; мы его накажем, - продолжал Калинович.
  - Мне драться, ваше высокородие, не пошто, а что шумят оченно... - запротестовал было, покраснев в лице, солдат.
  - Молчи! - произнес строго вице-губернатор. Вахмистр немного попятился. Калинович опять обратился к сумасшедшему: - Сядьте вот, милый, тут, потолкуемте, - прибавил он.
  - Ничего, васе пиисхадитество, я и постою, я не устал, ей-богу-с! - отвечал гораздо уже свободнее сумасшедший.
  - А отчего это вы все подергиваетесь? Не нравится, что ли, вам ваше платье?
  - Да сто, васе пиисхадитество! Известно-с: все обобрали, сто было... вон халатиско какой дали-с. У них, васе пиисхадитество, народ, все пьяница такой-с; пожалуй, еще пропьют; а у меня платье хоросее было-с.
  - А сколько у вас душ? - спросил Калинович.
  - Двести дус у меня, васе пиисхадитество, - отвечал Язвин, - папенька родной оставил, ей-богу-с!
  - Ну, а хлеб, скажите, как у вас родится: хорошо или нет?
  - Где уж, васе пиисхадитество, хоросо хлебу родиться! - продолжал сумасшедший, как бы совсем попавший на свой тон. - Все вон дядинька Михайло Ильич, вон он сидит тут. "Посто, говорит, дурак, тебе лосади? Еще убьют тебя", весь табунок и угнал к себе. Ну, а по деревне, васе пиисхадитество, известно, как без лосадки, сами посудите! Лосадка тебе и дело сделает, и добра накладет. Мужички мне опосля говорят: "Барин, говорят, посто вы лосадок отдали: без скота хлебца не бывает"; а мне сто делать? Ишь, они озорники какие! Словно и бога у них нет-с!
  Прохоров не мог долее выдерживать.
  - Кабы вы были не сумасшедший, вы бы не говорили этого, и будете наказаны за то, болван этакой! - проговорил он; но помешанный в свою очередь тоже рассердился.
  - Сто ты ругаешься? - возразил он с запальчивостью. - Про сто меня наказут, коли я правду говорю, а ты думаешь, побоюсь тебя. Как же! Сто ты с девкой-то у нас сделал? Мальчик, васе пиисхадитество, у него от девки-то родился: девусник-усник-подоко-сесник!
  Губернатор вышел из себя.
  - Молчать! Вздор несешь! - крикнул он.
  Сумасшедший оробел. Высокий вахмистр к нему приблизился на два шага.
  - Умеете ли вы считать, мой милый? - поспешил перебить Калинович. - Нате вот, сочтите эти деньги, сколько тут? - прибавил он, подавая тяжелый бумажник.
  - Это все васи деньги, васе пиисхадитество? Какой вы богатый-с!
  - Да, я богат. Сосчитайте.
  Сумасшедший почесал голову и сосчитал совершенно верно.
  - Тут две тысячи и пятьдесят рублев, васе пиисхадитество, да вот еще бумажка пять рублев, - отвечал он, отодвигая от себя деньги, а потом, обдернув рукава и еще как-то глупей улыбнувшись, прибавил: - Дайте, васе пиисхадитество, мне эти пять-то рубликов-с.
  - А у вас разве нет денег? - спросил Калинович.
  - Нет, васе пиисхадитество, хоть бы копеечка, - ей-богу-с. Этто вот мужичок нас принес было мне тли целковеньких, да смотритель увидал и те отнял! "Ты, говорит, еще ноз купишь, да зарежешься"; а посто я стану лезаться? Дурак, сто ли, я какой! И за сто они меня тут держат с сумасшедшими, на-ка?
  Проговоря это, Язвин приостановился, но, помолчав, снова продолжал:
  - Прикажите, васе пиисхадитество, отпустить меня, сделайте милость; а то я боюсь, ей-богу-с! Этта у нас один благой, злой он такой, поймал другую благую бабу, да так ее оттрепал в сенях, сто еле жива осталась, - того и гляди убьют еще; а коли говорить, васе пиисхадитество, начальству насему станес, так у них только и речи: "Поговори, говорит, у нас еще, так выхлещем" - ей-богу-с! Сделайте милость, батюска, прикажите отпустить; я вам в ножки поклонюсь! - присовокупил сумасшедший и действительно поклонился Калиновичу в ноги.
  - Есть ли по крайней мере у вас другие родные, которые бы взяли вас на поруки? - отвечал тот, поднимая его.
  - Да как же, васе пиисхадитество, у меня здесь двоюродная сестричка есть: бедненькая она! Пять раз жаловаться ходила, ей-богу-с! "За сто вы, говорит, братца моего дерзите? Я его к себе беру". Так только и есть, сто прогнали, ей-богу-с! "Пошла вон", говорят.
  - Понимаете ли вы, что и пред кем вы говорите? - вмешался опять Прохоров, показывая на губернатора.
  - Однако уведите его; довольно! - прибавил губернатор повелительным голосом.
  Вахмистр, как железными щипцами, ухватил своей левой рукой больного за локоть и, повернувши его направо кругом, увел.
  - Во всяком случае, - продолжал губернатор, - я остаюсь при старом заключении, что он не в полном рассудке. Как вы? - прибавил он, обращаясь к докторам.
  - В рассудке неполном, - подтвердил инспектор.
  - Какой же тут рассудок, помилуйте! При губернаторе и что говорит: помилуйте! - заявил всему присутствию Прохоров.
  Все члены были согласны с этим.
  - В таком случае, ваше превосходительство, значит, я буду совершенно противоположного мнения, - возразил Калинович. - Я полагаю, что этот молодой человек совершенно в полном рассудке.
  - Как в рассудке? Что вы такое говорите? - воскликнул губернатор, как бы не веря своим ушам.
  - В рассудке, - повторил Калинович, не изменяя гона, - а потому полагаю, что держать его в сумасшедшем доме и грешно и противозаконно: это варварство!
  - Да ведь в законе глупорожденные также отнесены к сумасшедшим, - заметил было прокурор.
  Но вице-губернатор не обратил даже внимания на его слова и продолжал:
  - Что ж касается того, как он управлял своим имением, то об этом произвести дознание и, с заключением дворянского собрания, представить на решение сената. Но, так как из слов его видно, что у него обобран весь скот и, наконец, в деле есть просьбы крестьян на стеснительные и разорительные действия наследников, то обстоятельство это подлежит особому исследованию - и виновных подвергнуть строжайшей ответственности, потому что усилие их представить недальнего человека за сумасшедшего, с тем чтоб засадить его в дом умалишенных и самим между тем расхищать и разорять его достояние, по-моему, поступок, совершенно равносильный воровству, посягательству на жизнь и даже грабежу.
  Эта строго официальная речь Калиновича как громом оглушила все собрание. Прохоров побледнел; члены не знали, куда глаза направить. Губернатор первый нашелся:
  - Все это прекрасно! Но взгляд ваш, сами согласитесь, совершенно новый: он решительно из дела не вытекает.
  - Взгляд мой, ваше превосходительство, полагаю, единственный, который может вытекать из этого дела, - возразил в свою очередь со всею вежливостью Калинович.
  - Это вы говорите, а мы полагаем, что наш единственный. Согласны вы, господа? - обратился губернатор, едва сдерживая гнев свой, к членам.
  Те наклонением головы изъявили согласие.
  - Значит, так и записать надо, - продолжал губернатор, крутя усы. - Так и напишите, - отнесся он строго к секретарю Экзархатову, - что все господа присутствующие остаются при старом заключении, а господин вице-губернатор имеет представить свое особенное мнение, и вы уж, пожалуйста, потрудитесь не замедлить, - прибавил он, обращаясь к Калиновичу, как бы желая хоть этим стеснить его.
  - Я завтра же представлю, - отвечал тот совершенно равнодушным тоном.
  Губернатор встал и молодецки выпрямил свой высокий рост.
  - До свиданья, - сказал он, кивая всем приветливо головой. - До свиданья, Яков Васильич. Очень жаль, что так часто приходится нам спорить с вами, - прибавил он полушутливым, полуукоризненным тоном Калиновичу и гордо вышел из присутствия.
  Прохоров последовал за ним, губернатор, поговоря с ним несколько минут на лестнице, сел в экипаж. Он был очень бледен и всю дорогу продолжал кусать усы. По возвращении его домой тотчас проскакал во весь опор жандарм за правителем канцелярии. Оставшиеся между тем члены губернского правления ни слова между собой не говорили и, потупив глаза, стали внимательно заниматься своим делом. На каждом лице как будто было написано: быть худу, быть бедам! И один только вице-губернатор оставался совершенно спокоен: на губах его видна была даже какая-то насмешливая улыбка.

    IV

  В продолжение целой недели в городе только и говорили, что о последней распре двух властителей. Общество, положительно обвиняя вице-губернатора, еще тесней и преданней сгруппировалось около губернатора, и один только князь вертелся, как бес перед заутреней. Льстя больше всех старику в глаза, он в то же время говорил, что со стороны вице-губернатора была тут одна только настойчивость - бычок нашел; но ничего нет ни умышленного, ни злонамеренного, и, желая, вероятно, как-нибудь уладить это дело, затеял, наконец, зов у дочери. Дать самому у себя вечер ему, говорят, решительно было не на что: сахарный завод его давно уж лопнул. Зять, по слухам, копейкой не помогал, именье было описано и поступило в продажу. Переехав в город, он заложил все свое серебро и вообще по наружности был какой-то растерянный, так что куда девался его прекрасный дар слова и тонкая находчивость в обращении. Но, как бы ни было, вечер он проектировал все-таки с большим расчетом; только самые интимные и нужные люди были приглашены: губернатор с губернаторшей и с адъютантом, вице-губернатор с женой, семейство председателя казенной палаты, прокурор с двумя молодыми правоведами, прекрасно говорившими по-французски, и, наконец, инженерный поручик, на всякий случай, если уж обществу будет очень скучно, так чтоб заставить его играть на фортепьяно - и больше никого. Около часа прошло, как приехал губернатор и собралось все маленькое общество; но Калиновича еще не было. Беспокойство начало отражаться на лице князя.
  - Да вы сами были? - шепнул он сидевшему около него и тяжело пыхтевшему зятю.
  - Сам был: обещался... - отвечал тот.
  Князь пожал плечами.
  - Странно! - проговорил он; но в это время раздался звонок, и вице-губернатор вошел. Он первый поклонился губернаторше и губернатору.
  - Здравствуйте, Яков Васильич! Давно мы с вами не видались! - произнес старик, протягивая ему руку, но не приподымаясь с кресел, и до такой степени сумел совладеть с собой, что ноты неприязни не почувствовалось в этой фразе.
  - Давно, ваше превосходительство, - отвечал Калинович совершенно простодушным тоном.
  - А что ж Полина? - спросила хозяйка, разливавшая на большом круглом столе чай.
  - Она не так здорова, - отвечал гость.
  Князь переглянулся при этом с дочерью. Губернаторша взглянула на инженерного поручика, который еще поутру только рассказывал ей, как замечательный случай, что вице-губернаторша, выезжавшая везде, ни разу еще не была ни у княгини, ни у дочери ее. Муж ли ей не позволял того, или она сама не хотела - никто не знал. Стулья между тем так были поставлены, что вице-губернатор непременно должен был сесть рядом с губернатором; но он, легонько повернувшись на каблуках, подошел и сел около хозяйки в кресло, которое, собственно, предназначено было для губернаторши, но которая не успела еще занять его.
  - Я поближе к чаю - позволите? - спросил Калинович мадам Четверикову, которая была одета в щегольское платье гласе и цвела красотой. Она взмахнула только на него своими превосходными карими глазами и, проговоря: "Пожалуйста!", начала приготовлять ему чай.
  - Куда ж вы так много сахару кладете? Это ужас! - заметил ей Калинович.
  - Ах, да, и в самом деле это много! - сказала, как бы сконфузившись, мадам Четверикова. - Решительно не умею наливать этого несносного чаю! - прибавила она.
  - Что же вы умеете после этого? - спросил Калинович.
  - Ничего, - отвечала мадам Четверикова несколько обиженным голосом.
  - Дурно-с! - произнес Калинович, и оба несколько минут как-то страстно смотрели друг на друга.
  - Послушайте! - начала хозяйка, низко-низко наклонившись над столом. - Вы в ссоре с этим господином? - прибавила она, указывая головой на губернатора.
  - Это с чего вы взяли?.. Не знаю, как он мной, а я им очень доволен, - отвечал Калинович с насмешкой.
  - Ну, нет; это вы смеетесь! Зачем вы ссоритесь с ним? Он такой милый! - возразила хозяйка.
  - Да, он милый; только взяточник.
  - Зачем вы так говорите? Нет, это пустяки! - возразила хозяйка.
  - Вольно ж вам заставлять меня говорить о пустяках, тогда как я вижу перед глазами ваши мелькающие ручки, которым сама Киприда{384} позавидовала бы!
  - Merci за комплимент.
  - У меня нет в отношении вас комплиментов, - отвечал Калинович, - и знаете ли что? - продолжал он довольно искренним тоном. - Было время, когда некто, молодой человек, за один ваш взгляд, за одну приветливую улыбку готов был отдать и самого себя, и свою жизнь, и свою будущность - все.
  - Да, знаю, - отвечала мадам Четверикова, лукаво потупившись. - А послушайте, - прибавила она, - вы написали тот роман, о котором, помните, тогда говорили?
  - Нет! Я нарочно тогда его выдумал, чтоб предсказать вам ту будущность, которою вы теперь наслаждаетесь.
  - Хороши и вы! - возразила хозяйка укоризненным тоном.
  - Не лучше вас: друг друга стоим! - отвечал Калинович, и вообще заметно было, что вместо ожидаемого сближения с губернатором он целый вечер намеревался любезничать с хозяйкою; но из дома принесли ему записку, при чтении которой заметное чувство удовольствия показалось на лице его.
  - Adieu, - проговорил он, осторожно беря шляпу и пожимая руку хозяйки под столом.
  - Куда же вы? - спросила та удивленным и недовольным тоном.
  - Нужно-с: не беспокойте никого. Adieu, - проговорил Калинович и пошел.
  Князь побежал было за ним, но не успел догнать.
  Губернатор между тем сделал вид, что будто бы через полчаса только заметил отсутствие Калиновича.
  - А где же наш вице-губернатор? - спросил он совершенно равнодушным тоном.
  - Не знаю, убежал! Получил из дома записку и убежал, - отвечал князь.
  Губернатор ничего на это не сказал и стал смотреть на ламповый транспаран, как бы любуясь им. Приехал вскоре полицеймейстер. Гремя шпорами и саблей, он прямо подошел к губернатору и, приложив руку к виску, проговорил:
  - Сейчас прибыл, ваше превосходительство, чиновник министра внутренних дел, надворный советник Куропилов.
  Губернатор встал и побледнел.
  - Зачем? - произнес он.
  - Как я слышал из разговора их с господином вице-губернатором, который теперь к ним приехал, что по делу дворянина Язвина, - отвечал полицеймейстер.
  - Да, прекрасно!.. Что ж вы на меня-то смотрите, точно не видали? - спросил его губернатор с азартом.
  Полицеймейстер, в свою очередь, покраснел, но скоро поправился.
  - Не будет ли каких-нибудь приказаний, ваше превосходительство? - проговорил он, опять приложив руку к виску.
  - Никаких... Какие же могут быть приказания?.. Ступайте... Очень вам благодарен за беспокойство... Никаких... - повторил старик раздраженным голосом, и полицеймейстер уехал.
  - Дурак!.. - повторил ему вслед губернатор. - Приедет из Петербурга какой-нибудь там чиновник - переполошится, скачет... ужасный болван! - присовокупил он полушутливым тоном, но не мог скрыть беспокойства и, не дождавшись ужина, уехал.
  Вскоре после того разнесся слух, что надворный советник Куропилов не являлся даже к губернатору и, повидавшись с одним только вице-губернатором, ускакал в именье Язвина, где начал, говорят, раскапывать всю подноготную. Приближенные губернатора объявили потом, что старик вынужденным находится сам ехать в Петербург. При этом известии умы сильно взволновались. Дворянство в первом же клубе решило дать ему обед.
  - Обед, господа, чтоб показать этому молокососу! - говорили некоторые.
  - Обед! - повторили почти все в один голос.
  Но тут сейчас же возник вопрос: приглашать ли вице-губернатора к подписке или нет? Поглупей и немного уж выпившие кричали: "Нет, не нужно!.. К черту его!.." Но более благоразумные недоумевали. К счастию, в это время приехал князь и решил:
  - Какое мы право имеем выкидывать его из нашего общества? Он человек вежливый... приличный... он дворянин... здешний помещик, наконец... Хочет подписаться - прекрасно, не хочет - его дело.
  - Его дело! - подтвердили благоразумные.
  Председатель казенной палаты, как старшина-хозяин, должен был предложить Калиновичу подписной лист. Он нарочно для этого приехал к нему в первый праздничный день как бы с визитом.
  - Старику, нашему губернатору, обед затевается. Угодно вам участвовать? - говорил он не совсем твердым голосом.
  - А! Обед, и обед, вероятно, будет очень хороший. Я люблю хорошие обеды. Очень рад! - ответил тот и сейчас же подписался.
  Видимо, что в этой фразе он ввернул штучку, поясненную потом еще более в самый обед, на который он не приехал, а прислал на имя старшины-хозяина записку, изъявляя в ней искреннее соболезнование, что по случившейся маленькой болезни не может с обществом разделить приятного удовольствия кушать мерных стерлядей и грецкими орехами откормленных индеек; значит, он сожалел только об обеде, а не о том, что не присутствовал на почетном прощальном митинге начальнику губернии. Выходка эта возбудила еще более любви и уважения к губернатору. Тотчас же после портера начались излияния чувств перед ним. Советник контрольного отделения, ни на одном официальном обеде не могший сообразить, что там всегда очень много подается вина, обыкновенно напивался еще за закуской. В этот раз он тоже, давно уже готовый, вдруг встал и притащился к губернаторскому креслу.
  - Я, ваше превосходительство, уж пьян; извини! - забормотал он. - Когда тебя министр спрашивал, какой такой у тебя контролер, ты что написал? Я знаю, что написал, и выходит: ты жив - и я жив, ты умер - я умер! Ну и я пьян, извини меня, а ручку дай поцеловать, виноват!
  - Ничего, ничего, - говорил губернатор, не давая руки, которую советник старался было поймать.
  Вставши в это время на ноги, председатель казенной палаты прекратил эту сцену. Он кивнул головой распоряжавшемуся обедом чиновнику особых поручений, и тот отвел контролера на его стул предаваться умилению и договаривать свою благодарность, сам же председатель приготовлялся сказать короткий, но приличный спич. Прежде всего, впрочем, должно объяснить, что рядом с губернатором по правую руку сидел один старикашка, генерал фон Вейден, ничтожное, мизерное существо: он обыкновенно стращал уездных чиновников своей дружбой с губернатором, перед которым, в свою очередь, унижался до подлости, и теперь с сокрушенным сердцем приехал проводить своего друга и благодетеля. По левую сторону помешался некто Каламский, предводитель дворянства, служивший в военной службе только до подпоручика и потому никогда не воображавший, чтоб какой-нибудь генерал обратил на него человеческое внимание, но с поступлением в предводители, обласканный губернатором, почувствовал к нему какую-то фанатическую любовь. Заслышав об отъезде его, он в два дня проскакал пятьсот верст и все-таки поспел к обеду. Оба эти лица послужили прекрасными сюжетами для оратора.
  - Ни лета одного, - начал он, указывая на старика-генерала, - ни расстояния для другого, - продолжал, указав на предводителя, - ничто не помешало им выразить те чувства, которые питаем все мы. Радуемся этой минуте, что ты с нами, и сожалеем, что эта минута не может продолжиться всю жизнь, и завидуем счастливцу Петербургу, который примет тебя в лоно свое.
  - Ура! - воскликнула со всех сторон толпа с поднятием бокалов.
  Губернатор, встав на ноги, растерялся от умиления.
  - Господа! На все это я могу ответить только драгоценным для нас изречением: "Разумейте, языцы, яко с нами бог!" - бухнул он ни к селу ни к городу.
  - С нами бог! - повторила за ним восторженная толпа.
  Старик заплакал, и следовавшее затем одушевление превышало всякую меру описаний. После обеда его качали на руках. Окончательно умиленный, он стал требовать шампанского: сам пил и непременно заставлял всех пить; бросил музыкантам, во все время игравшим туш, пятьдесят рублей серебром и, наконец, сев в возок, пожелал, чтоб все подходили и целовали его выставленное в окошечко лицо...

    V

  Скажите, где и когда толпа не была лжива, клятвопреступна и изменчива? Едва только пришло известие, что старику-губернатору в Петербурге плохо, а Калинович, напротив, произведен был в статские советники; едва только распространилось это в обществе, как губернаторша почти всеми была оставлена. Уединенно пришлось ей сидеть в своем замкоподобном губернаторском доме, и общественное мнение явно уже склонилось в пользу их врага, и началось это с Полины, которая вдруг, ни с того ни с сего, найдена была превосходнейшей женщиной, на том основании, что при таком состоянии, нестарая еще женщина, она решительно не рядится, не хочет жить в свете, а всю себя посвятила семейству; но что, собственно, делает она в этой семейной жизни - никто этого не знал, и даже поговаривали, что вряд ли она согласно живет с мужем, но хвалили потому только, что надобно же было за что-нибудь похвалить.
  Калиновича тоже стали понимать иначе: очень хорошо увидели, что он человек с характером и с большим, должно быть, весом в Петербурге. Первый изменил мнение в его пользу председатель казенной палаты, некогда военный генерал, только два года назад снявший эполеты и до сих пор еще сохранивший чрезвычайно благородную наружность; но, несмотря на все это, он до того унизился, что приехал к статскому советнику и стал просить у него извинения за участие в обеде губернатору, ссылаясь на дворянство, которое будто бы принудило ею к тому как старшину-хозяина. Секретарь Экзархатов, бывший свидетель этой сцены и очень уж, кажется, скромный человек, не утерпел и, пришедши в правление, рассказал, как председатель прижимал руку к сердцу, возводил глаза к небу и уверял совершенно тоном гоголевского городничего, что он сделал это "по неопытности, по одной только неопытности", так что вице-губернатору, заметно, сделалось гадко его слушать.
  - О чем же, ваше превосходительство, вы беспокоитесь? Для меня, ей-богу, все равно, - сказал он с досадою и презрением; но медному лбу председателя было решительно нипочем это замечание, и он продолжал свое.
  - Как у них эта способность подличать насчет всего развита, так уму невообразимо! - заключил Экзархатов, и вся канцелярия засмеялась.
  Второй человек, ставший под знамена Калиновича, был князь.
  - Нельзя... нельзя... нечего старику было спорить и фордыбачить... надо было покориться.
  В продолжение всего моего романа читатель видел, что я нигде не льстил моему герою, а, напротив, все нравственные недостатки его старался представить в усиленно ярком виде, но в настоящем случае не могу себе позволить пройти молчанием того, что в избранной им служебной деятельности он является замечательно деятельным и, пожалуй, даже полезным человеком{388}. Князь, бывший умней и образованней всего остального общества, лучше других понимал, откуда дует ветер, Калинович мог действительно быть назван представителем той молодой администрации, которая в его время заметно уже начинала пробиваться сквозь толстую кору прежних подьяческих плутней. Молодой вице-губернатор, еще на университетских скамейках, по устройству собственного сердца своего, чувствовал всегда большую симпатию к проведению бесстрастной идеи государства, с возможным отпором всех домогательств сословных и частных. В управлении были приняты им те же основания. Дело началось с городских голов, которые все очень любят торговать и плутовать себе в карман и терпеть не могут служить для общества. Вице-губернатор всех их вызвал к себе и объявил, что если они не станут заниматься думскими делами и не увеличат городских доходов, то выговоров он не будет делать, а перепечатает их лавки, фабрики, заводы и целый год не даст им ни продать, ни купить на грош, и что простотой и незнанием они не смели бы отговариваться, потому что каждый из них такой умный плут, что все знает. Как из парной бани, вышли от него головы и в ту же ночь поскакали на почтовых в свои городки, наняли на свой счет писцов в думы и ратуши и откопали такие оброчные статьи, о которых и помину прежде не было.
  Откуп тоже не ушел. Не стесняясь личным знакомством и некоторым родством с толстым Четвериковым, Калинович пригласил его к себе и объяснил, что, так как дела его в очень хорошем положении, то не угодно ли будет ему хоть несколько расплатиться с обществом, от которого он миллионы наживает, и пожертвовать тысяч десять серебром на украшение города. Можно себе представить, что почувствовал при этих словах скупой и жадный Четвериков!
  - Ведь откуп, Яков Васильич, никаких на этакие случаи не имеет экстраординарных сумм, - проговорил он краснея.
  Калинович вышел из себя.
  - Я знать, сударь, не хочу, имеете ли вы такие суммы или нет! - вскрикнул он. - Вы стыдились бы говорить это! Вся губерния, я думаю, знает, что у вас сундуки трещат от последних грошей, которые отдает вам бедный мужик и оборванный чиновник. Хоть бы четыре процента вы, устыдившись, возвратили с вашего грабежа обществу. Вот клянусь вам спасителем, - продолжал вице-губернатор, окончательно разгорячившись и показывая на образ, - что если вы не дадите мне... теперь уж не десять, а пятнадцать тысяч, когда заартачились, если не пожертвуете этой суммой, то каждое воскресенье, каждый праздник я велю во всей губернии запирать кабаки во время обедни и при малейшем намеке на участие ваших целовальников в воровстве и буйствах буду держать их в острогах по целым годам!
  Струсивший толстяк развел только руками.
  - Сломить меня не думайте, как сделали это с прежним вице-губернатором! - продолжал Калинович, колотя пальцем по столу. - Меня там знают и вам не выдадут; а я, с своей стороны, нарочно останусь здесь, чтоб не дать вам пикнуть, дохнуть... Понимаете ли вы теперь всю мою нравственную ненависть к вашим проделкам? - заключил он, колотя себя в грудь.
  Толстяк окончательно растерялся.
  - Mais, mon cher, je vous prie, ne vous emportez pas...* - забормотал он, - я могу эти деньги, если хотите, сегодня же доставить.
  ______________
  * Но, дорогой мой, прошу вас, не горячитесь так... (франц.).
  - Сделайте одолжение, а завтра же будет напечатано в газетах и донесено министру о вашем пожертвовании, - отвечал Калинович. - Вы можете даже не скрывать, что я насильно и с угрозами заставил вас это сделать, потому что все-таки, полагаю, в этом случае будет больше чести мне и меньше вам! - прибавил он с насмешкою, провожая Четверикова.
  - О да, конечно! Зачем же это рассказывать? - отвечал тот, стараясь насильно улыбнуться; но когда сел в экипаж, то лицо его приняло поразительно грустное выражение.
  - Тому старому черту отдано за год, и этот требует еще пятнадцать тысяч, тьфу ты подлость! - прошепелявил он своими жирными, отвислыми губами.
  От управляющего губернией был послан между тем жандарм за начальником арестантской роты, и через какие-нибудь полчаса в приемной зале уж стоял навытяжке и в полной форме дослужившийся из сдаточных капитан Тимков, который, несмотря на то, что владел замечательно твердым характером и столь мало подвижным лицом, что как будто бы оно обтянуто было лубом, а не кожей человеческой, несмотря на все это, в настоящие минуты, сам еще не зная, зачем его призвали, был бледен до такой степени, что молодой чиновник, привезенный вице-губернатором из Петербурга и теперь зачисленный в штат губернского правления, подошел к нему и, насмешливо зевая, спросил:
  - Что вы такие? Не больны ли?
  - Никак нет-с... - отвечал капитан дрожащими губами.
  Калинович, наконец, вышел из кабинета и, хоть в зале было несколько человек других чиновников, прямо подошел к капитану.
  - Послушайте, - начал он, - чтоб прекратить ваши плутни с несчастными арестантами, которых вы употребляете в свою пользу и посылаете на бесплатную работу к разным господам... которые, наконец, у вашей любовницы чистят двор и помойные ямы... то чтоб с этой минуты ни один арестант никуда не был посылаем! Они будут отделывать набережную: каждый месяц я буду сам их рассчитывать, и, кроме задельной платы, пойдет еще сумма на улучшение пищи. И горе вам, если капуста будет кисла и говядина гнила! Я приеду сам и со всем вашим потрохом окормлю вас этой дрянью. Ступайте!
  Капитан уж ничего не отвечал, но, повернувшись по всей форме налево кругом, вышел. Остановившись на крыльце, он пожал плечами, взглянул только на собор, как бы возлагая свое упование на эту святыню, и пошел в казармы.
  Все эти действия Калиновича, наконец, начали удивлять и пугать людей солидных. "Он сумасшедший человек! В каком-нибудь звании вице-губернатора переделывает, ломает... помилуйте!" - говорили они втихомолку друг другу. Что же касается молодежи, посреди которой обыкновенно всегда бывает больше протестантов старому порядку вещей, молодежь эта была в восторге от него. Между всеми отличался толстейший магистр Дерптского университета, служивший в канцелярии губернатора, где он дал себе слово каждый день записывать в свою памятную книжку по десятку подлостей и по дюжине глупостей, там совершавшихся. Старик-губернатор знал это и не мог подобного неприятного человека исключить от себя, потому что магистр был прислан из Петербурга под присмотр полиции, с назначением именно служить в канцелярии. Другой протестант был некто m-r Козленев, прехорошенький собой молодой человек, собственный племянник губернатора, сын его родной сестры: будучи очень богатою женщиною, она со слезами умоляла брата взять к себе на службу ее повесу, которого держать в Петербурге не было никакой возможности, потому что он того и гляди мог попасть в солдаты или быть сослан на Кавказ. Из одного этого можно заключить, что начал выделывать подобный господин в губернском городе: не говоря уже о том, что как только дядя давал великолепнейший на всю губернию бал, он делал свой, для горничных - в один раз все для брюнеток, а другой для блондинок, которые, конечно, и сбегались к нему потихоньку со всего города и которых он так угощал, что многие дамы, возвратившись с бала, находили своих девушек мертвецки пьяными. Каждый почти торжественный день повеса этот и его лакей садились на воротные столбы, поджимали ноги, брали в рот огромные кольца и, делая какие-то гримасы из носу, представляли довольно похоже львов. Все эти штуки могли еще быть названы хоть сколько-нибудь извинительными шалостями; но было больше того: обязанный, например, приказанием матери обедать у дяди каждый день, Козленев ездил потом по всему городу и рассказывал, что тетка его, губернаторша, каждое после-обеда затевает с ним шутки вроде жены Пентефрия{393} и в доказательство этого возил с собой и всем показывал два сюртука действительно с оборванными полами. Третий был отставной уланский ротмистр, очень молодцеватый из себя мужчина, с лицом, напоминающим несколько лица итальянских бандитов. Для выражения своих благородных чувств и мыслей он имел какой-то отрицательный прием, состоявший в том, что душой и телом стремился выбить зубы каждому, кого только считал подлецом. В настоящее время предметом его преследования был правитель канцелярии губернатора, и он говорил, что не умрет без того, чтоб не разбить ему в кровь его мордасово, и что будто бы это мордасово и существовать без того не может на божьем мире. Все эти господа, собравшись раз в клубе, сидели за маленьким столом и разговаривали. Толстый магистр подробнейшим образом рассказывал, как сегодня поутру Калинович доказывал правителю канцелярии, что он и туп, и глуп, и подл. Ротмистр пришел в восторг.
  - Молодец вице-губернатор! - крикнул он. - Надобно выпить за его здоровье. Эй ты, болван! Дай шампанского! - обратился он к лакею.
  Вино было подано. В это время проходил мимо молодой чиновник, протеже Калиновича.
  - Послушайте, батюшка, - обратился к нему магистр, - сейчас мы будем пить за здоровье вашего вице-губернатора. Нельзя ли его попросить сюда? Он в карты там играет. Можно ведь, я думаю? Он парень хороший.
  - Очень можно, - отвечал тот.
  - Подите попросите!
  - Хорошо, - отвечал молодой человек и через несколько минут возвратился с Калиновичем.
  - Позвольте нам выпить за ваше здоровье! - начал ротмистр. - За то, что вы отлично продергиваете эту губернаторскую челядь, и, пожалуйста, хорошенько!
  - А моя просьба, Яков Васильич, - подхватил Козленев, - нельзя ли как-нибудь, чтоб дядю разжаловали из генералов и чтоб тетушку никто не смел больше называть "ваше превосходительство"? Она не перенесет этого, и на наших глазах будет таять, как воск.
  - Да здравствует разум и правда! - сказал магистр, пожимая своей жирной рукой руку Калиновича.
  - Очень вам благодарен, господа; тем более мне приятно ваше внимание, что это мнение честнейших и благороднейших людей, - отвечал тот, чокаясь со всеми.
  - Еще шампанского! - крикнул было Козленев, но вице-губернатор, не желая, может быть, чтоб одушевление дошло еще до большей фамильярности, поспешил уйти, отзываясь тем, что его ожидают партнеры.

    VI

  Покуда происходили все предыдущие события, в губернии подготовлялось решение довольно серьезного вопроса, состоявшего в том, что на днях должны были произойти торги на устройство сорокаверстной гати, на которую по первой смете было ассигновано двести тысяч рублей серебром. В прежние времена не было бы никакого сомнения, что дело это останется за купцом Михайлом Трофимовым Папушкиным, который до того был дружен с домом начальника губернии, что в некоторые дни губернаторша, не кончивши еще своего туалета, никого из дам не принимала, а Мишка Папушкин сидел у ней в это время в будуаре, потому что привез ей в подарок серебряный сервиз, - тот самый Мишка Трофимов, который еще лет десять назад был ничтожный дровяной торговец и которого мы видели в потертой чуйке, ехавшего в Москву с Калиновичем. Но зато, посмотрите, какая теперь стала из него пышная фигура! Посмотрите, каков только он едет по тамошней главной улице! Низко оселись под ним, на лежачих рессорах, покрытые лаком пролетки; блестит на солнце серебряная сбруя; блестят оплывшие бока жирнейшего в мире жеребца; блестят кафтан, кушак и шапка на кучере; блестит, наконец, он сам, Михайло Трофимов, своим тончайшего сукна сюртуком, сам, растолстевший пудов до пятнадцати весу и только, как тюлень, лениво поворачивающий свою морду во все стороны и слегка кивающий головой, когда ему, почти в пояс, кланялись шедшие по улице мастеровые и приказные. Вообще, говорят, из него вышел мужик скотоватый и по-прежнему только боявшийся чертей и разбойников на дороге, но больше никого. Навстречу ему ехал губернский архитектор и, поравнявшись, сделал ручкой. Подрядчик улыбнулся ему на это.
  - Постойте-ка, Михайло Трофимыч, погодите! - крикнул архитектор.
  - Годим, коли надо! - отозвался подрядчик. - Постой ты, дура! - прибавил он кучеру.
  Тот остановился.
  Архитектор соскочил с пролеток и подбежал петушком.
  - Я все старое, - начал он, - берете за собой Манохинскую гать али нет?
  Подрядчик нахмурился.
  - Эх ты, братец ты мой! Словно вострым колом ударил ты меня этим словом! - отозвался он и потом продолжал в раздумье: - Манохинская ваша гать, выходит, дело плевое, так надо сказать.
  - Да что плевое-то? Что? Капризный ты человек!.. Кажется, сметой уж не обижены, - говорил архитектор, глядя с умилением в глаза Михайлу Трофимову.
  - Не о смете, любезный, тут разговор: я вон ее не видал, да и глядеть не стану... Тьфу мне на нее! - Вот она мне что значит. Не сегодня тоже занимаемся этими делами; коли я обсчитан, так и ваш брат обсчитан. Это что говорить! Не о том теперь речь; а что сами мы, подрядчики, глупы стали, - вон оно что!
  - Да что глупы-то? Николашки Травина, что ли, боишься?
  - Рылом еще Николашка Травин не вышел, чтоб стал я его бояться, и не токмо его, ни Григорья вашего Петрова, ни Полосухина, ни Семена Гребенки, - никого я их не боюсь, тем, что знаю, что люди в порядке.
  - Люди в порядке... - подтвердил архитектор.
  - В порядке, - повторил подрядчик, - и хоть бы нам теперича портить дела друг дружке не приходится. Коли он мне теперича эту оказию в настоящем виде сдаст, так я ему в двадцати местах дам хлеба нажить, а дело то, что баря в наше званье полезли. Князь тут нюхтит, коли слышал?
  - Как не слышать!.. Просьбу уж подал; только так мы полагаем, что не за делом, брат, гонится - будь спокоен, а так, сорвать только ладит... свистун ведь человек!
  - То-то вы умны, видно, да еще не больно! - возразил с досадою подрядчик. - И я, помекая по-вашему на то, ездил к нему и баял с ним.
  - Ну, что ж?
  - Ну, что? А то, что прямо было обозначил ему: "Полно, говорю, ваше сиятельство, барин ты умный, не порти, говорю, дела, возьми наперед отступного спокойным делом, да и баста! Я, говорю, тебе тысчонок пять уваженья сделаю". Так поди! Разве сговоришь?.. "Мне-ста, говорит, Михайло Трофимыч, я теперь в таких положениях, что не токмо пятью, а пятнадцатью тысячьми дыр моих не заткнуть, и я, говорит, в этом деле до последней полушки сносить буду, и начальник губернии, говорит, теперь тоже мой сродственник, он тоже того желает..."
  - Про начальника губернии он врет начисто, одни только отводы делает: не такой тот человек! - заступился архитектор.
  - Понимаем это; что ты учишь, словно малого ребенка! - возразил подрядчик с запальчивостью. - Не сегодня тоже крестили, слава богу! Ездил я тоже и к начальнику губернии.
  - А когда ездил, так и хорошо! - подхватил было архитектор.
  - Спасибо за это хорошее; отведал я его! - продолжал Михайло Трофимыч. - Таких репримандов насказал, что я ничего бы с него не взял и слушать-то его! Обидчик человек - больше ничего! Так я его и понимаю. Стал было тоже говорить с ним, словно с путным: "Так и так, говорю, ваше высокородие, собственно этими казенными подрядами я занимаюсь столько лет, и хотя бы начальство никогда никаких неудовольствий от меня не имело... когда и какие были?"
  - Какие уж от тебя неудовольствия! - подтвердил архитектор.
  - Какие! - повторил Михайло Трофимыч ожесточенным голосом. - А он что на то говорит? "Я-ста знать, говорит, не хочу того; а откуда, говорит, вы миллионы ваши нажили - это я знаю!" - "Миллионы, говорю, ваше высокородие, хоша бы и были у меня, так они нажиты собственным моим трудом и попечением". - "Все ваши труды, говорит, в том только и были, что вы казну обворовывали!" Эко слово брякнул! Я и повыше его от особ не слыхал того.
  Архитектор вздохнул и покачал головой.
  - Да ты слушай, братец, какие опосля того стал еще рисунки расписывать - смехоты, да и только! - продолжал Михайло Трофимов тем же ожесточенным голосом. - Ежели теперь, говорит, это дело за вами пойдет, так чтоб на вашу комиссию - слышь? - не токмо што, говорит, десятый процент, а чтоб ни копейки не пошло - слышь?
  Архитектор опять покачал головой.
  - Что ж ему так комиссия-то наша поперек уж горла стала, - сказал он.
  - Да уж не о комиссии, а о самом себе тут я говорю... Начальство теперь само по себе, а я сам по себе: кто ж в моем деле может указчик быть? Мои деньги! Хочу парю, хочу жарю, хочу с кашей ем - и баста! Разговаривать нечего! - окончательно вспылил, ударив себя в грудь, Михайло Трофимов. - "А в производители работ, говорит, слышь, я из здешних господ вам не дам, а выпишу из Питера: того уж, говорит, не купите". Слышь! Словно мы, братец, ты мой, питерских-то не видали. Я, согрешил грешный, прямо ему сказал на то: "Разве, говорю, ваше высокородие, английских каких выпишете: там, может быть, у тех другое поведение; а что питерских мы тоже знаем: дерут с нашей братьи еще почище здешних". - "Ну уж этого, говорит, не беспокойтесь, не будет у меня, да и принимать, говорит, я сам буду; на каждой сажени дыру проверчу: и то говорит, знайте!" В эку глубь хочет лезти!
  - Да что он в эти дыры увидит? Что видеть-то тут?.. - перебил, усмехнувшись, архитектор.
  - Не знаю, что увидит; такое уж, видно, любопытство на то имеет, - отвечал двусмысленным тоном Михайло Трофимов. - Пустой он человек, больше имени ему от меня нет! - продолжал он, опять одушевившись. - Кабы он теперича был хороший градоначальствующий и коли он в мнении своем имеет казну соблюдать, так ему не то, что меня обегать, а искать да звать, днем с огнем, меня следует, по тому самому, что на это дело нет супротив меня человека! Дело это большое! Теперь этот князь говорит, что он до последней копейки сбивать станет. Это одни только фу-фу! Значит, ему, как бы не так, только денег сорвать, а там будь что будет. Знаем мы этих бар-то подрядчиков! Немало их на наших глазах в трубу вылетело. Дешевле, хоть бы кому ни было, супротив меня взять не приходится: не та линия!.. У меня, может, у ворот теперь стоит народу тысячи полторы закабаленного. Я еще по весне... голод тоже был, да солдатство подошло... задатки роздал: так мне, паря, спола-горя, как черту в муке, ворочаться. Я, может быть, по десяти копеек на день стану человека разделывать, а другому и за три четвертака не найти, - так тут много надо денег накинуть!
&nbs

Другие авторы
  • Малышкин Александр Георгиевич
  • Осиповский Тимофей Федорович
  • Муравский Митрофан Данилович
  • Мамышев Николай Родионович
  • Мансуров Александр Михайлович
  • Давыдов Денис Васильевич
  • Тарасов Евгений Михайлович
  • Крестовский Всеволод Владимирович
  • Энсти Ф.
  • Зотов Владимир Рафаилович
  • Другие произведения
  • Телешов Николай Дмитриевич - Ёлка Митрича
  • Тихомиров Павел Васильевич - Библиография. Новые книги по истории философии
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Русский театр в Петербурге. Игроки... соч. Гоголя
  • Фонвизин Денис Иванович - Корион
  • Тредиаковский Василий Кириллович - Из "Тилемаxиды"
  • Соллогуб Владимир Александрович - Воспоминания о В. Ф. Одоевском
  • Светлов Валериан Яковлевич - Пальцы
  • Гейнце Николай Эдуардович - Герой конца века
  • Кавана Джулия - Мальчик Красный Колпачок в стране фей
  • Наживин Иван Федорович - Иудей
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 147 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа