Главная » Книги

Лондон Джек - Мартин Иден, Страница 12

Лондон Джек - Мартин Иден


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

:
   - Нет, нет! Я не закладывал костюма. Мне он нужен.
   - Отлично, - сказал ростовщик, смягчившись немного. - Но мне он тоже нужен. Без него я не могу дать вам денег. Ведь я занимаюсь этим делом не ради развлечения.
   - Но ведь велосипед стоит по крайней мере сорок долларов, и к тому же он в полной исправности, - возразил Мартин. - А вы мне дали за него только семь долларов! И даже не семь! Шесть с четвертью! Ведь вы берете вперед проценты!
   - Хотите получить еще денег, так принесите костюм, - последовал хладнокровный ответ, после чего Мартин ушел в полном отчаянии. Этим и объяснялось мрачное выражение его лица, которое так изумило и огорчило Гертруду.
   Не успели они поздороваться, как подошел трамвай, идущий по Телеграф-авеню. Мартин взял сестру под руку, чтобы помочь ей сесть, и та поняла, что сам он хочет итти пешком. Стоя на ступеньке, Гертруда обернулась к ному, и сердце ее сжалось от жалости.
   - А ты разве не поедешь? - спросила она.
   И тотчас же сошла с трамвая и пошла рядом с ним. Я всегда хожу пешком, для моциона, - объяснил он.
   - Ну что ж, я тоже пройдусь немножко,- сказала Гертруда, - мне это полезно Я что-то себя плохо чувствую последнее время.
   Мартин взглянул на сестру и был поражен произошедшей в ней переменой. Лицо ее было болезненно и бледно, вся она как-то отекла, а тяжелая, неуклюжая походка была словно карикатурой на прежнюю эластичную, бодрую поступь здоровой и веселой девушки.
   - Уж лучше подожди трамвая, - сказал Мартин, когда они дошли до следующей остановки. Он заметил, что Гертруда начала задыхаться.
   - Господи помилуй! И верно, ведь я устала, - сказала она. - Но и тебе тоже не мешало бы сесть на трамвай. Подошвы у твоих башмаков такие, что, пожалуй, протрутся, прежде чем ты дойдешь до Северного Окленда.
   - У меня есть дома еще одна пара башмаков, - отвечал Мартин.
   - Приходи завтра обедать, - сказала Гертруда неожиданно. - Бернарда не будет, он едет по делам в Сан-Леандро.
   Мартин отрицательно покачал головой, но не сумел скрыть жадный огонек, сверкнувший у него в глазах при упоминании об обеде.
   - У тебя нет ни пенса, Март, вот отчего ты ходишь пешком. Моцион, как же!
   Она хотела презрительно фыркнуть, но из этого ничего не вышло.
   - На, возьми.
   И Гертруда сунула Мартину в руку пятидолларовую монету.
   - Я забыла, что на днях было твое рождение, - пробормотала она.
   Мартин инстинктивно зажал в руке монету. В следующий миг он почувствовал, что не должен принимать этого подарка, но заколебался. Ведь этот золотой кружочек означал пищу, жизнь, просветление духовное и телесное, подъем творческих сил. Как знать! Может быть, он напишет что-нибудь такое, что принесет ему много таких же золотых монет. Ему вспомнились две статьи, которые валялись под столом среди груды рукописей, так как не на что было купить марок. Печатные заголовки так и горели у него перед глазами. Статьи назывались "Жрецы чудесного" и "Колыбель красоты". Он еще никуда не посылал их, но знал, что это лучшее из всего написанного им в этом роде. Только бы купить марки. Уверенность в успехе внезапно охватила его, и быстрым движением он сунул в карман монету.
   - Я тебе верну в сто раз больше, Гертруда, - проговорил он с трудом, потому что судорога сдавила ему горло, а на глазах блеснули слезы. - Запомни мои слова! - воскликнул он вдруг с необычайной уверенностью - Не пройдет года, как я принесу тебе сотню точно таких же золотых кругляков. Можешь мне не верить. Ты должна только ждать. А там увидишь!
   Гертруда и не думала верить. Ей стало не по себе. Помолчав, она сказала:
   - Я знаю, что ты голодаешь, Март. У тебя на лице написано. Приходи обедать в любое время. Когда Хиг-гинботам будет уходить по делам, я сумею известить тебя. Кто-нибудь из ребят всегда может сбегать. А что, Март...
   Мартин наперед знал, что скажет сестра, так как ход се мыслей был достаточно ясен.
   - Не пора ли тебе поступить на какое-нибудь место?
   - Ты тоже думаешь, что я ничего не добьюсь? -спросил он.
   Гертруда покачала головой.
   - Никто в меня не верит, Гертруда, кроме меня самого. - Он сказал это с каким-то страстным задором. -Но я написал уже очень много хороших вещей и рано или поздно получу за них деньги.
   - А почему ты знаешь, что они хороши?
   - Да потому, что... - Все его познания по литературе, по истории литературы вдруг ожили в его мозгу, и он понял, что сестре не объяснишь, на чем основывается его вера в себя. - Да потому, что мои рассказы лучше, чем девяносто девять процентов всего того, что печатается в журналах.
   - А все-таки послушай разумного совета, - сказала Гертруда, твердо уверенная, что правильно понимает его болезнь. - Да, послушай разумного совета, - повторила она, - а завтра приходи обедать.
   Мартин усадил ее в трамвай и, побежав на почту, на три доллара накупил марок. Позднее, идя к Морзам, он зашел в почтовое отделение и отправил множество толстых пакетов, истратив все марки, за исключением трех двухпенсовых.
   Это был памятный вечер для Мартина, ибо в этот вечер он познакомился с Рэссом Бриссенденом. Как Брис-сенден попал к Морзам, кто его привел туда, Мартин так и не узнал. Он даже не полюбопытствовал спросить об этом Руфь, ибо Бриссенден показался ему человеком бледным и неинтересным. Час спустя Мартин решил, что он еще и невежа: уж очень он бесцеремонно слонялся из одной комнаты в другую, глазел на картины и совал нос в книги и журналы, лежавшие на столах или стоявшие на полках. Наконец, не обращая внимания на прочее общество, он развалился в кресле, точно у себя дома, вытащил из кармана какую-то книжку и принялся читать. Читая, он все время быстрым движением проводил рукою по волосам. После этого Мартин забыл о нем и вспомнил только в конце вечера, когда увидел его в кружке молодых женщин, которые явно наслаждались беседой с ним. Идя домой, Мартин случайно нагнал на улице Брис-сендена.
   - Хэлло! Это вы? - спросил он.
   Тот пробормотал что-то не очень любезное, но все же пошел рядом. Мартин больше не делал попыток завязать беседу, и так они, молча, прошли несколько кварталов.
   - Старый самодовольный осел!
   Неожиданность и энергичность этого возгласа поразила Мартина. Ему стало смешно, но в то же время он почувствовал растущую неприязнь к Бриссендену.
   - Какого чорта вы туда таскаетесь? - услышал Мартин, после того как они прошли еще квартал в молчании
   - А вы? - спросил Мартин в свою очередь.
   - Убейте меня, если я знаю, - отвечал Бриссенден.-Я там был в первый раз. В конце концов в сутках двадцать четыре часа. Надо же их как-нибудь проводить. Пойдемте выпьем.
   - Пойдемте, - отвечал Мартин.
   Он тут же мысленно выругал себя за свою сговорчивость. Дома его ждала "ремесленная" работа, кроме того, на ночь он решил прочесть томик Вейсмана, не говоря уже об автобиографии Герберта Спенсера, которую он читал с большим увлечением, чем любой роман.
   "Зачем я пошел с этим человеком, который мне к тому же не нравится?" - подумал Мартин. Но его привлек не спутник и не выпивка, а все то, что было связано с этим - яркие зеркала, свет, звон и блеск бокалов, разгоряченные лица и громкие голоса. Да, да, голоса людей, веселых и беззаботных, которые добились жизненного успеха и могли с легким сердцем пропивать свои деньги. Мартин был одинок: вот в чем заключалась его беда. Потому-то он и принял с такой охотой приглашение мистера Бриссендена. С тех пор как Мартин покинул "Горячие Ключи" и расстался с Джо, он ни разу не был в питейном заведении, за исключением того случая, когда его угостил португалец-лавочник. Умственное утомление не вызывает такой потребности подкрепить свои силы алкоголем, как физическая усталость, и Мартина не тянуло к вину. Но сейчас ему захотелось выпить - вернее, очутиться в шумной атмосфере кабачка, где пьют, кричат и хохочут. Таким именно кабачком был "Гротто". Бриссен-ден и Мартин, развалившись в удобных кожаных креслах, принялись потягивать шотландское виски с содовой.
   Они разговорились; говорили о разных вещах и прерывали беседу только для того, чтобы по очереди заказывать новые порции. Мартин, обладавший необычайно крепкой головой, все же не мог не удивляться выносливости своего собутыльника. Но еще больше он удивлялся мыслям, которые тот высказывал. Вскоре Мартин пришел к убеждению, что Бриссенден все знает и что это вообще второй настоящий интеллигент, повстречавшийся ему на пути.
   Но у Бриссендена к тому же было многое такое, чего нехватало профессору Колдуэллу. В нем был огонь, необычайная проницательность и восприимчивость, какая-то особая свобода полета мысли. Он говорил превосходно. С его тонких губ порой срывались хлесткие, словно отчеканенные машиной фразы. Они кололи и резали. А в следующий миг их сменяли мягкие, нежные слова, образные, гармоничные выражения, таившие в себе блеск непостижимой красоты бытия. Иногда его речь звучала, как боевой рог, зовущий к буре и грохоту космической борьбы, звенела, как серебро, сверкала холодным блеском звездных пространств, кратко и четко формулируя истины последних завоеваний науки. И в то же время это была речь поэта, проникнутая тем высоким и неуловимым, чего нельзя выразить словами, но можно только дать почувствовать в тех тонких и сложных ассоциациях, которые эти слова порождают. Его умственный взор проникал в какие-то далекие, недоступные человеческому опыту области, о которых, казалось, нельзя было рассказывать обыкновенным языком. Но поистине магическое искусство речи помогало ему вкладывать в обычные слова необычные значения, которых не поняли бы заурядные умы, но которые, однако, были близки и понятны Мартину.
   Мартин сразу забыл о своей первоначальной неприязни к Бриссендену. Перед ним было то, о чем до сих пор он только читал в книгах Перед ним было воплощение того идеала мыслящего человека, который составил себе Мартин. "Я должен лежать у его ног",- повторял он самому себе, с восторгом слушая своего собеседника.
   - Вы, очевидно, изучали биологию!- воскликнул он наконец. К его удивлению, Бриссенден отрицательно покачал головой.
   - Но ведь вы говорите такие вещи, которые немыслимы без знания биологии,- продолжал Мартин, заметив удивленный взгляд Бриссендена.- Ваши заключения совпадают со всем ходом рассуждений великих ученых. Не может быть, чтобы вы их не читали!
   - Очень рад это слышать,- отвечал тог,- очень рад, что мои поверхностные познания открыли мне кратчайший путь к постижению истины. Но мне в конце концов безразлично, прав я или нет. Все равно это не имеет значения. Ведь абсолютной истины человек никогда не постигнет.
   - Вы ученик и последователь Спенсера!- с торжеством воскликнул Мартин.
   - Я с юных лег не заглядывал в Спенсера. Да и тогда-то читал только "Воспитание".
   - Хотел бы я приобретать знания с такой же легкостью,- говорил Мартин полчаса спустя, подвергнув тщательному анализу весь умственный багаж Бриссендена. - Вы настоящий догматик, вот что самое удивительное. Вы догматически устанавливаете такие положения, которые наука могла установить только a posteriori1. Вы буквально на лету делаете правильные выводы. Ваше образование в самом деле довольно поверхностно, но вы с быстротой света пролетаете весь путь познания и постигаете истину каким-то сверхъестественным способом.
  
   1 A posteriori (лат.) - исходя из опыта.
  
   - Да, да. Это всегда смущало моих учителей, отца Иосифа и брата Дэттона,- возразил Бриссенден.- Но тут никаких чудес нет. Просто благодаря счастливой случайности я попал с ранних лет в католический колледж. Но вы-то сами где получили образование?
   Рассказывая ему о себе, Мартин в то же время внимательно изучал наружность Бриссендена, аристократически гонкие черты его лица, покатые плечи, пальто с карманами, набитыми книгами, брошенное им на соседний стул. Лицо Бриссендена и его тонкие руки были, к удивлению Мартина, покрыты темным загаром. Едва ли Бриссенден много бывал на воздухе. Где же он так загорел? Этот загар не давал Мартину покоя, и он все время думал о нем, пока изучал лицо Бриссендена - узкое худощавое лицо, со впалыми щеками и тонким орлиным носом. В разрезе его глаз не было ничего замечательного. Они были не слишком велики и не слишком малы, карие, с несколько неопределенным оттенком; но в них горел какой-то удивительный огонь, и выражение было какое-то двойственное, странное и противоречивое. Суровые и неумолимые, они в то же время почему-то вызывали жалость. Мартину было бесконечно жаль Бриссендена; он скоро понял, откуда возникало это чувство.
   - Ведь у меня чахотка,- объявил Бриссенден, после того как рассказал о своем недавнем пребывании в Аризоне - Я жил там около двух лет; провел курс климатического лечения.
   - А вы не боитесь возвращаться теперь в наш кли-
   - Боюсь?
   Он просто повторил слово, сказанное Мартином, но тот сразу понял, что Бриссенден ничего на свете не боится. Глаза его сузились, ноздри раздулись, лицо приняло какое-то орлиное выражение, гордое и решительное. У Мартина сердце забилось oт восторгa перед этим человеком. "До чего хорош", - подумал он и затем вслух продекламировал:
   Под гнетом яростного рока Окровавленного я не склоню чела.
   - Вы любите Гэнли? - спросил Бриссенден, и выражение его глаз сразу сделалось нежным и ласковым -Ну, конечно, разве вы можете не любить его. Ах, Гэнли! Великий дух! Он высится среди современных журнальных рифмоплетов, как гладиатор cpеди евнухов.
   - А вы не любитe журналов? - осторожно спросил Мартин.
   - А вы любите?- рявкнул Бриссенден с такою яростью, что Мартин даже вздрогнул - Я... я пишу, или, вернее, пробую писать для жур-налов,-пробормотал Мартин.
   - Ну, это еще туда-сюда,- более миролюбиво сказал Бриссенден, - вы пробуете писать, но вам это не удается. Я ценю и уважаю ваши неудачи. Я представляю себе, что вы пишетe. Для этого мне не нужно даже читать ваши произведения. В них есть один недостаток, который закрывает перед ними все двери. В них есть глубина, а это не требуется журналам. Журналам нужен всяческий мусор, и они его получают в изобилии - только не от вас, конечно.
   - Я не чуждаюсь ремесленной работы, - возразил Мартин.
   - Напротив,- Бриссенден остановился на мгновение и дерзко оглядел все признаки нищеты Мартина - его поношенный галстук, лоснящиеся рукава, обтрепанные манжеты, затем долго созерцал его впалые, худые щеки.- Напротив, ремесленная работа чуждается вас, и так упорно, что вам ни за что не преуспеть в этой области. Слушайте, милый мой, вы, наверно, обидитесь, если я предложу вам поесть?
   Мартин помимо воли покраснел, а Бриссенден торжествующе расхохотался.
   - Сытый человек не обижается на подобное предложение,- заявил он.
   - Вы дьявол!- раздраженно вскричал Мартин
   - Да ведь я вам ничего и не предлагал!
   - Еще бы вы посмели!
   - Вот как? В таком случае я вас приглашаю поужинать со мною.
   Бриссенден, говоря это, привстал, как бы намереваясь тотчас же итти в ресторан.
   Мартин сжал кулаки, кровь застучала у него в висках.
   - Внимание! Ест их живьем! Ест их живьем!- воскликнул Бриссенден, подражая антрепренеру знаменитого местного пожирателя змей,
   - Вас я и в самом деле мог бы съесть живьем,-сказал Мартин, в свою очередь дерзко оглядев истощенного болезнью Бриссендена.
   - Только я того не стою.
   - Не вы, а дело того не стоит,- произнес Мартин и тут же рассмеялся от всего сердца - Признаюсь, Бриссенден, вы оставили меня в дураках. То, что я голоден, явление естественное, и ничего тут для меня постыдного нет. Вот видите - я презираю мелкие условности и предрассудки, но стоило вам сказать самые простые слова, назвать вещи своими именами, и я мгновенно превратился в раба этих самых предрассудков.
   - Да, вы обиделись,- подтвердил Бриссенден.
   - Обиделся, сознаюсь. Есть предрассудки, впитанные с детства. Хотя я многому успел научиться, а все-таки иногда срываюсь. У каждого свой скелет в шкафу
   - Но сейчас вы уже заперли дверцы шкафа?
   - Ну конечно.
   - Наверное?
   - Наверное.
   - Тогда идемте и спросим чего-нибудь поесть
   - Идемте.
   Мартин хотел заплатить за виски и вытащил свои последние два доллара, но Бриссенден не позволил официанту взять их и заплатил сам.
   Мартин состроил было недовольную гримасу, но тотчас успокоился, почувствовав, как Бриссенден мягко и дружелюбно положил ему руку на плечо.
  
  
  

ГЛАВА XXXII

  
   На следующий день Мария была потрясена: к Мартину опять явился необычайный гость. Но на этот раз она настолько сохранила самообладание, что даже пригласила гостя подождать в гостиной.
   - Вы не возражаете, что я вторгся к вам? - спросил Бриссенден.
   - Я очень рад!- воскликнул Мартин, крепко пожимая ему руку, и, подвинув гостю единственный стул, сам сел на кровать - Но как вы узнали мой адрес?
   - Позвонил к Морзам. Мисс Морз сама подошла к телефону. И вот я здесь
   Бриссенден запустил руку в карман и вытащил небольшой томик.
   - Вот вам книжка стихов одного поэта,- сказал он, кладя книгу на стол,- прочтите и оставьте себе. Берите!- вскричал он в ответ на протестующий жест Мартина.- На что мне книги? У меня сегодня утром опять кровь шла горлом. Есть у вас виски? Ну конечно, нет! Подождите минутку.
   Он быстро встал и вышел. Мартин посмотрел ему вслед и с грустью увидел, как съежились над впалой грудью его когда-то, должно быть, могучие плечи. Достав два стакана, Мартин начал читать книгу. Это был последний сборник стихов Генри Вогана Марлоу.
   - Шотландского нет,- объявал Бриссенден по возвращении,- каналья торгует только американским. Вот бутылка.
   - Я сейчас пошлю кого-нибудь из ребят за лимонами, и мы сделаем грог,- предложил Мартин.- Интересно, сколько получил Марлоу за такую книгу?
   - Долларов пятьдесят,- отвечал Бриссенден,- и то если ему удалось найти издателя, который захотел рискнуть.
   - Значит, поэзией нельзя прожить?
   В голосе Мартина прозвучало глубокое огорчение.
   - Конечно, нет! Какой же дурак на это рассчитывает? Рифмоплеты - другое дело. Вроде Брюса, Виржинии Спринг или Сиджвика. Эти делают хорошие дела. Но настоящие поэты... Вы знаете, чем живет Марлоу? Преподает в Пенсильвании, в школе для мальчиков, а из всех филиалов ада на земле - это, несомненно, самый мрачный. Я бы не поменялся с ним, даже если бы он предложил мне за это пятьдесят лет жизни. А ведь его стихи блещут среди всего современного стихотворного хлама, как рубины среди стекляшек. А что о нем пишут критики! Чорт бы побрал этих критиков!
   - Вообще люди, нe способные сами стать писателями, слишком много судят о настоящих писателях, -воскликнул Мартин. - Чего, например, не плели про Стивенсона!
   - Болотные ехидны! - проговорил Бриссенден, с презрением стиснув зубы.- Да, я знавал одного, который всю жизнь клевал Стивенсона за его письмо к отцу Дамисну. Он его и анализировал, и взвешивал, и...
   - И, конечно, мерил его меркой собственной жалкой жизни,- вставил Мартин.
   - Хорошо сказано. Ну конечно! Все они треплют и поганят прекрасное, истинное и доброе, а потом еще поощрительно похлопывают вас по плечу и говорят: "Добрый пес, Фидо"! Тьфу! "Жалкие человеческие сороки", сказал про них на смертном одре Ричард Рильф.
   - Они хотят клевать звездную пыль,- страстно подхватил Мартин,- хотят поймать мысль гения, летящую подобно метеору. Я как-то написал статью о критиках.
   - Давайте ее сюда!- быстро сказал Бриссенден. Мартин вытащил из-под стола экземпляр "Звездной
   пыли", и Бриссенден тотчас начал читать, то и дело фыркая, потирая руки и забыв даже про свой грог.
   - Да ведь вы сами частица этой звездной пыли, залетевшая в страну слепых карликов! - закричал Брисссндсн, дочитав статью. - И, разумеется, журналы это отвергли?
   Мартин заглянул в свою записную книжку.
   - Эту статью отвергли двадцать семь журналов. Бриссенден начал было хохотать, но тотчас закашлялся.
   - А скажите,- прохрипел он наконец,- вы, наверное, пишете стихи? Дайте мне почитать.
   - Только не читайте здесь,- попросил его Мартин,-мне хочется поговорить с вами. А стихи я вам заверну в пакет, и вы их прочтете дома.
   Бриссенден ушел, захватив с собою "Сонеты о любви", и "Пери и жемчуг". На следующий день он снова пришел к Мартину и сказал только:
   - Давайте еще.
   Он утверждал, что Мартин настоящий поэт. Оказалось, что он и сам пишет стихи.
   Мартин пришел в восторг, прочтя стихи Бриссендена, и очень удивился, узнав, что тот ни разу не сделал даже попытки напечатать их.
   - А ну их всех к чорту,- сказал Бриссенден в ответ на предложение Мартина послать за него эти стихи в какой-нибудь журнал.- Любите красоту ради самой красоты, а о журналах бросьте думать. Ах, Мартин Иден! Возвращайтесь-ка вы снова в море. Поступайте матросом на какой-нибудь корабль. От души вам это советую Чего вы здесь добиваетесь, в этих городских клоаках? Ведь вы же сами себя ежедневно убиваете! Вы проституируете самое прекрасное, что только есть на свете, вы приспособляетесь ко вкусам журналов! Как это вы на днях сказали? Да... "Человек - последняя из эфемерид"? Так на что же вам слава, последняя из эфемерид?
   Ведь слава для вас яд. Вы слишком самобытны, слишком непосредственны и слишком умны, по-моему, чтобы питаться манной кашкой похвал. Надеюсь, что вы никогда не продадите журналам ни одной строчки Нужно служить только красоте. Служите ей - и к черту толпу! Успех? Какого вам еще надо успеха! Ведь вы же достигли его и в вашем сонете о Стивенсоне,- который, кстати сказать, много выше гэнлиевского "Видения", - и в "Сонетах о любви", и в морских стихах! Разве радость творчества вы ни во что не ставите? Я-то ведь отлично понимаю, что вас влечет не успех, а самый творческий процесс. И вы это знаете. Вы ранены красотой. Это незаживающая рана, неизлечимая болезнь, раскаленный нож в сердце. К чему вам лукавить с журналами? Пусть вашей целью будет только одна красота. Зачем вы стараетесь чеканить из нее монету? Впрочем, все равно из этого ничего не выйдет. Можно не беспокоиться. Прочитайте журналы хоть за тысячу лет, и вы не найдете в них ничего равного хотя бы одной строке Китса. Забудьте о славе и золоте и завтра же отправляйтесь в плавание.
   - Я тружусь не ради славы, а ради любви,- засме ялся Мартин,- Для вас любовь, повидимому, не существует совсем. А для меня красота - прислужница любви.
   Бриссенден посмотрел на него с восторженной жалостью.
   - Как вы еще молоды, Мартин! Ах, как вы еще молоды! Вы высоко залетите, но смотрите - крылья у вас уж очень нежные. Не опалите их. Впрочем, вы их уже опалили. И эти "Сонеты о любви" воспевают какую-то юбчонку.. Позор!
   - Они воспевают любовь,- возразил Мартин и опять засмеялся.
   - Философия безумия! - возразил Бриссенден -Я убедился в этом, когда предавался грезам после хорошей дозы гашиша. Берегитесь! Эти буржуазные города погубят вас. Возьмите для примера. Тот пригон торгашей, где мы с вами познакомились. Ей-богу, это хуже мусорной ямы. В такой атмосфере нельзя оставаться здоровым. Там невольно задохнешься. И ведь никто -ни один мужчина, ни одна женщина - не возвышается над всей этой мерзостью. Все это ходячие желудки, только желудки, руководимые якобы высокими идеями...
   Он вдруг остановился и взглянул на Мартина. Вне запная догадка, как молния, поразила его. И лицо выразило ужас и удивление.
   - И свой изумительный любовный цикл вы написали ради той бледной и ничтожной самочки?
   Правая рука Мартина вцепилась ему в горло и встряхнула так, что у Бриссендена застучали зубы. Но при этом Мартин не прочел у него в глазах выражения страха: только какое-то любопытство и дьявольскую насмешку. И тогда, опомнившись, Мартин разжал пальцы и швырнул Бриссендена на постель.
   Бриссенден долго не мог отдышаться. Отдышавшись он расхохотался.
   - Вы бы сделали меня своим вечным должником, если бы вытряхнули из меня остатки жизни,- сказал он.
   - У меня последнее время что-то нервы не в порядке,-оправдывался Мартин,-надеюсь, я вам не причинил вреда? Я сейчас приготовлю свежий грог.
   - Ах вы, юный эллин!- воскликнул Бриссенден. Вы недостаточно цените свое тело. Вы невероятно сильны. Вы прямо молодая пантера! Львенок! Ну, ну! Придется вам поплатиться за вашу силу.
   - Каким образом? - с любопытством спросил Map тип, подавая ему стакан.- Выпейтe и не сердитесь.
   - А очень просто,- Бриссенден выпил и улыбнулся, - все из-за женщин. Они вам не дадут покоя до самой смерти, как не дают и сейчас. Я ведь не вчера родился. Душить меня довольно бесполезно Я все равно вы скажу вам все до конца. Я понимаю, что это ваша первая любовь, но, ради Красоты, будьте в следующий раз разборчивее. Ну на кой чорт вам эти буржуазные девицы? Бросьте, не путайтесь с ними. Найдите себе настоящую женщину, пылкую, страстную, такую, которая бы смеялась над всякими жизненными опасностями, играла бы и любовью и смертью. Есть на свете такие женщины, и они, поверьте, полюбят вас так же охотно, как и всякая нич тожная душонка, порожденная буржуазной средой.
   - Ничтожная душонка? - вскричал Мартин с негодованием.
   - Именно, ничтожная душонка! Она будет лепетать вам про моральные истины и добродетели, и при этом будет бояться жить настоящей жизнью. Она будет по-своему любить вас, Мартин, но свою жалкую мораль она будет любить еще больше. Вы хотите великой, испепеляющей любви, вам нужна свободная душа, яркая бабочка, а не серая моль. А впрочем, в конце концов вам и это наскучит, если вы только, на свое несчастье, останетесь живы. Но вы не долго проживете! Вы ведь не вернетесь к своим кораблям! Будете таскаться по этим гнилым городам, пока не сгниете сами.
   - Говорите, что хотите, - воскликнул Mapтин,-вам все равно не удастся меня переубедить! Вы а конце концов правы для своего темперамента, а я прав для своего.
   Они не сходились во взглядах на любовь, на журналы и на многое другое, но Мартин тем не менее чувствовал к Бриссендену не только простую привязанность, а нечто гораздо большее. Они стали видеться ежедневно, хотя Бриссенден не мог высидеть более часа в душной комнате Мартина.
   Бриссенден никогда не забывал захватить с собою бутылку виски, а когда они обедали в каком-нибудь ресторанчике, он всегда заказывал шотландское виски с содовой водой. Он неизменно платил за обоих, и благодаря ему Мартин познакомился со многими тонкими блюдами, впервые изведал прелесть шампанского и букет рейнвейна.
   Но Бриссенден всегда оставался загадкой. Аскет с виду, он в то же время обладал огромным темпераментом и обостренной чувственностью. Он не боялся смерти, с презрением относясь ко всем формам человеческого существования; но в то же время страстно любил жизнь до самых мельчайших ее проявлений. Он был одержим жаждой жизни, стремлением сгущать се трепет, "шевелиться на своем крохотном пространстве среди космической пыли, из которой я возник", - сказал он однажды. Он злоупотреблял наркотиками и проделывал оранные вещи только ради того, чтобы изведать новые ощущения. Он рассказал Мартину, как три дня подряд не пьет воды, чтобы на четвертый насладиться утолением жажды. Мартин так никогда и не узнал, кто он и откуда. Это был человек без прошлого, его будущее обрывалось близкой могилой, а в настоящем его сжигала горячка жизни
  
  
  

ГЛАВА ХХХIII

  
   Мартин продолжал проигрывать свои сражения. Как ни старался он экономить, ему все-таки нехватало заработка даже на насущные расходы. Ему пришлось заложить, наконец, и черный костюм, лишив себя, таким образом, возможности принять приглашение Морзов к обеду в День Благодарения. Руфь была очень огорчена, узнав причину его отказа; она просто пришла в отчаяние. И он все-таки обещал ей притти, сказав, что сам отправится в редакцию "Трансконтинентального ежемесячника" за своими пятью долларами и на них выкупит костюм.
   Утром он занял у Марии десять центов. Ему было бы проще взять у Бриссендена, но этот чудак внезапно исчез с горизонта, уже две недели он не появлялся в комнате Мартина, и тот тщетно ломал себе голову над тем, куда он мог деваться. Десять центов нужны были Мартину, чтобы переехать на пароме залив, и, переехав его, он пошел по Маркетстрит, раздумывая над тем, что делать, если не удастся получить деньги. Даже возвращение в Окленд грозило стать проблемой в этом случае, так как в Сан-Франциско ему не у кого было запять десять центов на переправу.
   Дверь редакции "Трансконтинентального ежемесячника" была приотворена, и Мартин невольно остановился перед нею, услыхав следующий разговор:
   - Да не в этом дело, мистер Форд. (Мартин знал, что Форд была фамилия редактора ) Дело в том, в состоянии ли вы мне уплатить? То есть, разумеется, уплатить наличными деньгами. Мне наплевать, какие виды у вашего журнала на будущий год. Я требую, чтобы вы мне заплатили за мою работу, и больше ничего. И говорю вам, что пока вы мне не заплатите все до цента, рождественский номер не будет спущен в машину. До свидания! Когда у вас появятся деньги, заходите.
   Дверь распахнулась, и мимо Мартина промчался какой-то человек, сжимая кулаки и бормоча ругательства. Мартин почел за благо выждать минут пятнадцать. Побродив немного по улице, он вернулся, толкнул дверь и первый раз в жизни переступил порог редакционного помещения. Визитных карточек здесь, очевидно, не признавали, так как мальчик просто-напросто пошел за перегородку и сказал, что кто-то спрашивает мистера Форда Вернувшись, он провел Мартина в кабинет редактора -святая святых редакции. Первое, что поразило Мартина, был необыкновенный беспорядок, царивший за столом моложавого господина с бакенбардами, который смотрел на него с явным любопытством. Мартин был поражен спокойным выражением его лица. Ссора с типографом, очевидно, нисколько не повлияла на его настроение.
   - Я... я - Мартин Иден,- начал Мартин ("и я пришел получить свои пять долларов",- хотел он сказать)
   Но это был первый редактор, с которым ему довелось столкнуться лицом к лицу, и Мартин не хотел начинать с резкостей. К его изумлению, мистер Форд вскочил с криком:
   - Да что вы говорите!- и в следующий момент уже восторженно тряс его руку.- Если бы вы знали, как я рад с вами познакомиться, мистер Иден. Я так часто о вас думал, старался вообразить себе, какой вы.
   Отступив немного, мистер Форд с восхищением оглядел Мартина, заштопанный костюм которого мало годился для столь внимательного изучения, хотя складка на брюках была старательно отглажена утюгами Марии Сильвы.
   - Я полагал, что вы много старше. Ваш рассказ полон таких зрелых мыслей и так крепко написан. Вы настоящий мастер,- я понял это, прочтя первые три-четыре строчки. Хотите, я расскажу вам, как я прочел в первый раз ваш рассказ? Нет! Я хочу сначала познакомить вас с сотрудниками.
   Продолжая говорить, мистер Форд провел его в общую комнату, где представил его своему заместителю, мистеру Уайту, маленькому, худенькому человечку с ледяными руками, имевшему такой вид, словно его трясла лихорадка
   - А это мистер Эндс. Мистер Эндс у нас управляет делами.
   Мартин пожал руку веселому плешивому господину, лицо которого было еще довольно молодо, хотя и украшено длинною белою бородою, аккуратно подстриженной его супругой, которая занималась этим по воскресеньям, а заодно брила ему и затылок.
   Все трое обступили Мартина и говорили одновременно, осыпая его похвалами, пока ему, наконец, не стало казаться, что они просто стараются заговорить ему зубы - Мы часто удивлялись, почему вы никогда не зайдете!- воскликнул мистер Уайт.
   - У меня не было денег, чтобы переехать залив-отвечал Мартин, решив таким образом показать им, что он нуждается в деньгах.
   "Мой "парадный" костюм,- подумал он при этом,-достаточно красноречиво свидетельствует о моей нужде"
   Во время дальнейшего разговора он то и дело старался намекнуть на свою нужду и на цель своего посещения. Но уши почитателей его таланта были чрезвычайно невосприимчивы. Почитатели продолжали рассказывать ему о том, как они восхищались его рассказом, как восхищались их жены и родственники. Но ни один не высказал ни малейшего желания выразить свой восторг более существенным способом.
   - Вы знаете, при каких обстоятельствах я впервые прочел ваш рассказ? Я ехал из Нью-Йорка, и когда поезд остановился в Огдене, в вагон вошел газетчик, и у него оказался последний номер "Трансконтинентального ежемесячника".
   "Боже мой,- подумал Мартин,- эта каналья разь-езжает в пульмановских вагонах, а я голодаю и не могy выудить у него своих кровных пяти долларов!" Ярость охватила его. Преступление, совершенное "Трансконтинентальным ежемесячником", казалось ему чудовищным; он вспомнил месяцы лишений и голодовок, вспомнил, что и теперь у него в кармане нет ни пенса и что он не ел ничего со вчерашнего дня. Гнев ударил ему в голову. Это даже не разбойники; просто мелкие жулики! Они выманили у него рассказ лживыми обещаниями и обманом. Ну, хорошо! Он им покажет!
   И Мартин мысленно поклялся не выходить из редакции, пока не получит все, что ему причитается. Тем более, что ему все равно не на что даже вернуться в Окленд. Мартин все еще сдерживался, но в его лице появилось выражение, которое смутило и даже испугало собеседников.
   Они стали расточать похвалы еще с большим рвением. Мистер Форд опять начал рассказывать о том, как он впервые прочел "Колокольный звон", а мистер Эндс сообщил, что его племянница без ума от этого рассказа, а его племянница не кто-нибудь - школьная учительница в Аламеде!
   - Я пришел получить с вас деньги,- вдруг объявил Мартин,- вы должны были заплатить мне пять долларов по напечатании этого рассказа, который вам всем так нравится.
   Мистер Форд изобразил на своем лице полную готовность уплатить немедленно, ощупал карманы и, повернувшись вдруг к мистеру Эндсу, объявил, что забыл деньги дома. Мистер Эндс с досадой взглянул на него, и по тому, как он инстинктивно защитил рукою карман, Мартин понял, что у него есть деньги.
   - Я в отчаянии, - произнес мистер Эндс, - но я только что расплатился с типографией, и на это ушла вся моя наличность. Конечно, было очень необдуманно с моей стороны захватить с собой так мало денег, но... вы понимаете, срок для уплаты еще не наступил, а типограф вдруг пришел и стал просить выдать ему аванс в виде любезности.
   Оба посмотрели на мистера Уайта, но тот рассмеялся и пожал плечами. Его совесть была во всяком случае чиста. Он поступил в "Трансконтинентальный ежемесячник", чтобы изучить журнальное дело, а изучать ему приходилось преимущественно финансовую политику. "Ежемесячник" уже четыре месяца не платил ему жалованья; но он успел узнать, что важнее умиротворить типографию, чем расплатиться с заместителем редактора.
   - Ужасно нелепо вышло, - развязно сказал мистер Форд. - Вы, мистер Иден, застали нас врасплох. Но мы вот что сделаем. Мы вышлем вам чек завтра утром. Мистер Эндс, у вас записан адрес мистера Идена?
   О, разумеется, адрес мистера Идена был записан, и чек будет выслан завтра утром. Мартин плохо разбирался в финансовых и банковских делах, но он сразу же решил, что если они собираются дать ему чек завтра, то отлично могут сделать это и сегодня.
   - Итак, решено, мистер Иден, завтра чек будет вам выслан.
   - Деньги мне нужны сегодня, а не завтра, - твердо сказал Мартин.
   - Несчастное стечение обстоятельств! Если бы вы попали к нам в другой день.. - начал было мистер Форд, но мистер Эндс, обладавший, повидимому, более пылким темпераментом, внезапно прервал его:
   - Мистер Форд уже объяснил вам, как обстоит дело, - резко сказал он, - и я тоже. Чек будет вам выслан завтра
   - Я тоже объяснил вам, - отрезал Мартин, - что деньги нужны мне сегодня.
   Он почувствовал, как пульс у него забился быстрее от грубого тона управляющего делами; кроме того, по некоторым движениям последнего Мартын понял, что касса "Ежемесячника", несомненно, находится у него в кармане.
   - Я в отчаянии...- начал было опять мистер Форд.
   Но мистер Эндс нетерпеливым движением повернулся на каблуках и, повидимому, возымел намерение уйти из комнаты. В то же мгновение Мартин бросился на него и вцепился ему в горло так, что белоснежная борода поднялась к потолку под углом в сорок пять градусов. Мистер Форд и мистер Уайт, онемев от ужаса, глядели, как Мартин трясет их управляющего делами, точно персидский ковер.
   - Эй вы, почтенный эксплоататор молодых талантов, - орал Мартин, - раскошеливайтесь, а не то я из вас повытряхну все потроха!
   Затем, обращаясь к испуганным зрителям, он прибавил:
   - А вы лучше не суйтесь... не то и вам влетит так, что своих не узнаете.
   Мистер Эндс почти задыхался, и Мартину пришлось слегка разжать пальцы, чтобы дать ему возможность изъявить согласие на предложенные условия. После нескольких экскурсий в собственный карман управляющий делами извлек, наконец, четыре доллара и пятнадцать центов.
   - Выворачивайте карман! - приказал ему Мартин. Появились еще десять центов. Мартин для верности
   дважды пересчитал свою добычу.
   - Теперь за вами дело! - крикнул он мистеру Форду. - Мне следует еще семьдесят пять центов!
   Мистер Форд не возражал, но в кармане у него набралось лишь шестьдесят центов.
   - Ищите лучше, - сказал ему Мартин угрожающим голосом, - что у вас там торчит в жилетном кармане?
   Мистер Форд покорно выворотил оба кармана. Из одного выпал картонный квадратик. Мистер Форд поднял его и хотел сунуть обратно в карман, но Мартин воскликнул:
   - Что это? Билет на паром? Давайте его сюда. Он стоит десять центов. Значит, теперь у меня, если считать вместе с билетом, четыре доллара девяносто пять центов. Ну, еще пять центов!
   Он так посмотрел на мистера Уайта, что этот субтильный джентльмен мгновенно извлек из кармана никелевую монету.
   - Благодарю вас, - произнес Мартин, обращаясь ко всей компании, - всего хорошего!
   - Грабитель! - прошипел ему вслед мистер Эндс.
   - Жулик! - ответил Мартин, захлопывая за собою дверь.
   Мартин был упоен своей победой, до такой степени упоен, что, вспомнив о пятнадцати долларах, которые должен был уплатить ему "Шершень" за "Пери и жемчуг", он решил незамедлительно взыскать и этот долг. Но в редакции "Шершня" сидели какие-то молодые гладко выбритые люди, настоящие разбойники, которые привыкли грабить всех и каждого, в том числе и друг друга. Мартин успел поломать кое-что из мебели, но в конце концов редактор (в студенческие годы бравший призы по атлетике) с помощью управляющего делами, агента по сбору объявлений и швейцара выставил Мартина за дверь и даже помог ему очень быстро спуститься с лестницы.
   - Заходите, мистер Иден, всегда рады вас видеть! -весело кричали ему вдогонку.
   Мартин поднялся с земли, тоже улыбаясь.
   - Фу, - пробормотал он, - ну и молодцы ребята! Не то, что эти трансконтинентальные гниды!
   В ответ снова послышался хохот.
   - Нужно вам сказать, мистер Иден, - сказал редактор "Шершня", - что для поэта вы недурно умеете постоять за себя. Где это вы научились этому бра руле?
   - Там же, где вы научились двойному пельсону, -отвечал Мартин, - во всяком случае у вас будет синяк под глазом!
   - Надеюсь, что и у вас почешется шея, - любезно возразил редактор. - А знаете что, не выпить ли нам в честь этого? Разумеется, не в честь поврежденной шеи, а в честь нашего знакомства.
   - Я побежден - стало быть, надо соглашаться, -ответил Мартин.
   И все вместе, грабители и ограбленный, распили бутылочку, дружески согласившись, что битва выиграна сильнейшими, а потому пятнадцать долларов за "Пери и жемчуг" по праву принадлежат "Шершню".
  
  
  

ГЛАВА XXXIV

  
   Артур остался у калитки, а Руфь быстро взбежала по ступенькам крыльца Марии Сильвы. Она услыхала торопливый стрекот пишущей машинки и, войдя, застала Мартина дописывающим последнюю страницу какой-то рукописи. Руфь специально приехала узнать, придет ли Мартин к обеду в День Благодарения, но Мартин, обуреваемый своими мыслями, не дал ей рта раскрыть.
   - Позвольте вам прочесть это! - воскликнул он, вынимая из машинки страницу и откладывая копии. -Это мой последний рассказ. Он до того не похож на все другие, что мне даже страшно немного. Впрочем, я убежден, что это превосходно. Вот, судите сами. Это гавайский рассказ. Я назвал его "Вики-Вики".
   Лицо Мартина пылало от творческого жара, хотя Руфь дрожала в его холодной каморке и у него самого руки были ледяные.
   Руфь внимательно слушала, хотя на лице ее все время было написано явное неодобрение. Кончив читать, Мартин спросил ее:
   - Скажите откровенно, нравится вам или нет?
   - Не знаю, - отвечала она, - по-вашему, это можно пристроить?
   - Думаю, что нет, - сознался он - Это не по плечу журналам. Но зато это чистая правда.
   - Но зачем вы упорно пишете такие вещи, которые невозможно продать? - безжалостно настаивала Руфь.-Ведь вы же пишете ради того, чтобы зарабатывать средства к существованию?
   - Да, конечно. Но мой герой оказался сильнее меня. Я ничего не мог поделать. Он требовал, чтобы рассказ был написан так, а не иначе.
   - Но почему ваш Вики-Вики так ужасно выражается? Ваши читатели, наверное, будут шокированы его лексиконом, и, конечно, редакторы будут правы, отвергнув этот рассказ.
   256
   - Потому что настоящий Вики-Вики говорил бы именно так.
   - Это дурной вкус.

Другие авторы
  • Айхенвальд Юлий Исаевич
  • Попугаев Василий Васильевич
  • Лобанов Михаил Евстафьевич
  • Соррилья Хосе
  • Хартулари Константин Федорович
  • Ардашев Павел Николаевич
  • Крейн Стивен
  • Усова Софья Ермолаевна
  • Сиповский Василий Васильевич
  • Кузнецов Николай Андрианович
  • Другие произведения
  • Кин Виктор Павлович - Виктор Кин: биографическая справка
  • Андерсен Ганс Христиан - Зеленые крошки
  • Горький Максим - Товарищу Димитрову
  • Федоров Николай Федорович - Как может быть разрешено противоречие между наукою и искусством?
  • Белинский Виссарион Григорьевич - О жизни и произведениях сира Вальтера Скотта. Сочинение Аллана Каннингама...
  • Бухов Аркадий Сергеевич - Жуки на булавках
  • Андреев Леонид Николаевич - Политические очерки
  • Ватсон Мария Валентиновна - Лопе де Вега
  • Некрасов Николай Алексеевич - Собрание стихотворений. Том 3.
  • Страхов Николай Николаевич - Geschichte der Wissenschaften in Deutschland
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
    Просмотров: 350 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа