Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок, Страница 8

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

sp;   По целым дням просиживал монархист-одиночка над обрывом и, глядя на город, старался думать о приятном: о молебнах по случаю тезоименитства какой-нибудь высочайшей особы, о гимназических экзаменах и о родственниках, служивших по министерству народного просвещения. Но, к удивлению, мысли его сейчас же перескакивали на советское, неприятное.
   "Что-то теперь делается в этом проклятом Пролеткульте?" - думал он.
   После Пролеткульта вспоминались ему совершенно уже возмутительные эпизоды: демонстрации первомайские и октябрьские, клубные семейные вечера с лекциями и пивом, полугодовая смета методологического сектора.
   - Все отняла у меня советская власть, - думал бывший попечитель учебного округа, - чины, ордена, почет и деньги в банке. Она подменила даже мои мысли! Но есть такая сфера, куда большевикам не проникнуть. Это сны, ниспосланные человеку богом. Ночь принесет мне успокоение. В своих снах я увижу то, что мне будет приятно увидеть!
   В первую же после этого ночь бог прислал Федору Никитичу ужасный сон. Снилось ему, что он сидит в учрежденческом коридоре, освещенном керосиновой лампочкой. Сидит и знает, что его с минуты на минуту должны вывести из состава правления. Внезапно открывается железная дверь, и оттуда выбегают служащие с криком: "Хворобьева нужно нагрузить!" Он хочет бежать, но не может.
   Федор Никитич проснулся среди ночи. Он помолился богу, указав ему, что, как видно, произошла досадная неувязка, и сон, предназначенный для ответственного, быть может, даже партийного, товарища, попал не по адресу. Ему, Хворобьеву, хотелось бы увидеть для начала царский выход из Успенского собора.
   Успокоенный, он снова заснул, но вместо лица обожаемого монарха тотчас же увидел лицо председателя месткома товарища Суржикова.
   И уже каждую ночь Федора Никитича с непостижимой методичностью посещали одни и те же выдержанные советские сны. Представлялись ему: членские взносы, стенгазеты, МОПРЫ, совхоз "Гигант", торжественное открытие первой фабрики-кухни, председатель общества друзей кремации и большие ­советские перелеты.
   Монархист ревел во сне. Ему не хотелось видеть друзей кремации. Ему хотелось увидеть крайнего правого депутата Государственной Думы Пуришкевича, патриарха Тихона, ялтинского градоначальника Думбадзе или хотя бы какого-нибудь простенького инспектора народных училищ. Но ничего этого не было. Советский строй ворвался даже в сны монархиста.
   - Все те же сны! - заключил Хворобьев плачущим голосом. - Проклятые сны!
   - Ваше дело плохо, - сочувственно сказал Остап, - как говорится, бытие определяет сознание. Раз вы живете в совет­ской стране, то и сны у вас должны быть советские.
   - Ни минуты отдыха! - жаловался Хворобьев. - Хоть что-нибудь! Я уже на все согласен. Пусть не Пуришкевич! Пусть хоть Милюков. Все-таки человек с высшим образованием и монархист в душе. Так нет же! Все эти советские антихристы!
   - Я вам помогу, - сказал Остап, - мне приходилось лечить друзей и знакомых по Фрейду. Сон - это пустяки. Главное - это устранить причину сна. Основной причиной является самое существование советской власти. Но в данный момент я устранить ее не могу. У меня просто нет времени. Я, видите ли, турист-спортсмен, сейчас мне надо произвести небольшую починку своего автомобиля, так что разрешите закатить его к вам в сарай. А насчет причины вы не беспокойтесь. Я ее устраню на обратном пути. Дайте только пробег окончить.
   Одуревший от тяжелых снов монархист охотно разрешил милому и отзывчивому молодому человеку воспользоваться сараем. Он набросил поверх сорочки пальто, надел на босу ногу калоши и вышел вслед за Бендером во двор.
   - Так, значит, можно надеяться? - спрашивал он, семеня за своим ранним гостем.
   - Не сомневайтесь, - небрежно отвечал командор, - как только советской власти не станет, вам сразу станет как-то легче. Вот увидите!..
   Через полчаса Антилопа была спрятана у Хворобьева и оставлена под надзором Козлевича и Паниковского. Бендер в сопровождении Балаганова отправился в город за красками.
   Молочные братья шли навстречу солнцу, пробираясь к центру города. На карнизах домов прогуливались серые голуби. Спрыснутые водой деревянные тротуары были чисты и прохладны.
   Человеку с неотягченной совестью приятно в такое утро выйти из дому, помедлить минуту у ворот, вынуть из кармана коробочку спичек, на которой изображен самолет с кукишем вместо пропеллера и надписью "Ответ Керзону", полюбоваться на свежую пачку папирос и закурить, спугнув кадильным дымом пчелу с золотыми позументами на брюшке.
   Бендер и Балаганов подпали под влияние утра, опрятных улиц и бессребреников-голубей. На время им показалось, что совесть их ничем не отягчена, что все их любят, что они женихи, идущие на свидание с невестами в маркизетовых платьях.
   Внезапно дорогу братьям преградил человек со складным мольбертом и полированным ящиком для красок в руках. Он имел несколько взбудораженный вид, словно бы только что выскочил из горящего здания, успев спасти от огня лишь мольберт и ящик.
   - Простите, - звонко сказал он, - тут только что должен был пройти товарищ Плотский-Поцелуев. Вы его не встретили? Он здесь не проходил?
   - Мы таких никогда не встречаем, - грубо сказал Балаганов.
   Художник толкнул Бендера в грудь, сказал "пардон" и устремился дальше.
   - Плотский-Поцелуев! - ворчал великий комбинатор, который еще не завтракал. - У меня самого была знакомая акушерка по фамилии Медуза-Горгонер, и я не делал из этого шума, не бегал по улицам с криками: "Не видали ли вы часом гражданки Медузы-Горгонер. Она, дескать, здесь прогуливалась". Подумаешь! Плотский-Поцелуев!
   Не успел Бендер закончить своей тирады, как прямо на него выскочили два человека с черными мольбертами и полированными этюдниками. Это были совершенно различные люди. Один из них, как видно, держался того взгляда, что художник обязательно должен быть волосатым, и по количеству растительности на лице был прямым заместителем Генриха Наваррского в СССР. Усы, кудри и бородка очень оживляли его плоское лицо. Другой был просто лыс, и голова у него была скользкая и гладкая, как стеклянный абажур.
   - Товарища Плотского... - сказал заместитель Генриха Наваррского, задыхаясь.
   - Поцелуева! - добавил абажур.
   - Не видели? - прокричал Наваррский.
   - Он здесь должен прогуливаться, - объяснил абажур.
   Бендер отстранил Балаганова, который раскрыл было зев для произнесения ругательства, и с оскорбительной вежливостью сказал:
   - Товарища Плотского, урожденного Поцелуева, мы не видели, но если указанный товарищ вас действительно интересует, то поспешите. Его уже ищет какой-то трудящийся, по виду художник-пушкарь.
   Сцепляясь мольбертами и пихая друг друга, художники побежали дальше. А в это время из-за угла вынесся извозчичий экипаж. В нем сидел толстяк, у которого под складками синей толстовки угадывалось потное брюхо. Общий вид пассажира вызывал в памяти старинную рекламу патентованной мази, начинавшуюся словами: "Вид голого тела, покрытого волосами, производит отталкивающее впечатление". Разобраться в профессии толстяка было нетрудно. Он придерживал рукою большой стационарный мольберт. В ногах у извозчика лежал полированный ящик, в котором, несомненно, помещались краски.
   - Алло! - крикнул Остап. - Вы ищете Плотского-Поцелуева?
   - Так точно, - подтвердил жирный художник, жалобно глядя на Остапа.
   - Торопитесь! Торопитесь! Торопитесь! - закричал Остап. - Вас обошли уже три художника! В чем тут дело? Что случилось?
   Но лошадь, гремя подковами по диким булыжникам, уже унесла четвертого представителя изобразительных искусств.
   - Какой культурный город! - сказал Остап. - Вы, вероятно, заметили, Балаганов, что из четырех встреченных нами граждан четверо оказались художниками. Любопытно!
   Когда молочные братья остановились перед москательной лавкой, Балаганов шепнул Остапу:
   - Вам не стыдно?
   - Чего? - спросил Остап.
   - Того, что вы собираетесь платить за краску живыми деньгами?
   - Ах, вы об этом? - сказал Остап. - Признаюсь, немного стыдно. Глупое положение, конечно. Но что ж делать. Не бежать же в исполком и просить там красок на проведение Дня Жаворонка! Они-то дадут, но ведь мы потеряем целый день!
   Сухие краски в банках, стеклянных цилиндрах, мешках, бочонках и прорванных бумажных пакетах имели заманчивые цирковые цвета и придавали москательной лавке праздничный вид.
   Командор и бортмеханик придирчиво стали выбирать краски.
   - Черный цвет - слишком траурно, - говорил Остап. - Зеленый уже не подходит. Это цвет рухнувшей надежды. Лиловый - нет! Пусть в лиловой машине разъезжает начальник угрозыска. Розовый - пошло, голубой - банально, красный - слишком верноподданно. Придется выкрасить Антилопу в желтый цвет. Будет немножко ярковато, но красиво.
   - А вы кто будете? Художники? - спросил продавец, подбородок которого был слегка закрашен киноварью.
   - Художники, - ответил Бендер. - Баталисты и маринисты.
   - Тогда вам не сюда нужно, - сказал продавец, снимая с прилавка пакеты и банки.
   - Как не сюда! - воскликнул Остап. - А куда же?
   - Напротив.
   Приказчик подвел друзей к двери и показал рукой на вывеску через дорогу. Там была изображена коричневая лошадиная голова, и черными буквами по голубому фону выведено: "Овес и сено".
   - Все правильно, - сказал Остап, - твердые и мягкие корма для скота. Но при чем же тут наш брат - художник? Не вижу никакой связи.
   Однако связь оказалась, и очень существенная. Остап ее обнаружил уже в самом начале объяснения приказчика.
   Город всегда любил живопись, и четыре художника, издавна здесь обитавшие, основали группу "Диалектический станковист". Они писали портреты ответственных работников и сбывали их в местный музей живописи. С течением времени число незарисованных ответработников сильно уменьшилось, что заметно снизило заработки диалектических станковистов. Но это было еще терпимо. Годы страданий начались с тех пор, когда в город приехал новый художник Феофан Копытто.
   Первая его работа вызвала в городе большой шум. Это был портрет заведующего гостиничным трестом. Феофан Копытто оставил станковистов далеко позади. Заведующий гостиничным трестом был изображен не масляными красками, не акварелью, не углем, не темперой, не пастелью, не гуашью и не свинцовым карандашом. Он был сработан из овса. И когда художник Копытто перевозил на извозчике картину в музей, лошадь беспокойно оглядывалась и ржала.
   С течением времени Копытто стал употреблять также и другие злаки. Имели громкий успех портреты из проса, пшеницы и мака, смелые наброски кукурузой и ядрицей, пейзажи из риса и натюрморты из пшена.
   Сейчас он работал над групповым портретом. Большое полотно изображало заседание окрплана. Эту картину Феофан готовил из фасоли и гороха. Но в глубине души он остался верен овсу, который сделал ему карьеру и сбил с позиций диалектических станковистов.
   - Овсом оно, конечно, способнее! - воскликнул Остап. - А Рубенс-то с Рафаэлем дураки - маслом старались! Мы тоже дураки, вроде Леонардо да Винчи. Дайте нам желтой эмалевой краски.
   Расплачиваясь с разговорчивым продавцом, Остап спросил:
   - Да. Кстати. Кто такой Плотский-Поцелуев? А то мы, знаете, не здешние, не в курсе дел.
   - Товарищ Плотский-Поцелуев - известный работник центра, наш горожанин. Теперь из Москвы в отпуск приехал.
   - Все понятно, - сказал Остап, - спасибо за информацию. До свидания!
   На улице молочные братья завидели диалектических станковистов. Все четверо, с лицами грустными и томными, как у цыган, стояли на перекрестке. Рядом с ними торчали мольберты, составленные в ружейную пирамиду.
   - Что, служивые, плохо? - спросил Остап. - Упустили Плотского-Поцелуева?
   - Упустили! - Застонали художники. - Из рук ушел.
   - Феофан перехватил? - спросил Остап, обнаруживая хорошее знакомство с предметом.
   - Уже пишет, халтурщик, - ответил заместитель Генриха Наваррского. - Овсом. К старой манере, говорит, перехожу. Жалуется, лабазник, на кризис жанра.
   - А где ателье этого деляги? - полюбопытствовал Остап. - Хочется бросить взгляд.
   Художники, у которых было много свободного времени, охотно повели Остапа и Балаганова к Феофану Копытто. Феофан работал у себя в садике, на открытом воздухе. Перед ним на табуретке сидел товарищ Плотский-Поцелуев, человек, видимо, робкий. Он, не дыша, смотрел на художника, который, как сеятель на трехчервонной бумажке, захватывал горстями овес из лукошка и бросал его на холст. Копытто хмурился. Ему мешали воробьи. Они дерзко подлетали к картине и выклевывали из нее отдельные детали.
   - Сколько вы получите за эту картину? - застенчиво спросил Поцелуев.
   Феофан приостановил сев, критически посмотрел на свое произведение и задумчиво ответил:
   - Что ж. Рублей двести пятьдесят музей за нее даст.
   - Однако дорого.
   - А овес-то нынче, - сказал Копытто певуче, - не укупишь. Он дорог, овес-то!
   - Ну, как яровой клин? - спросил Остап, просовывая голову сквозь решетку садика. - Посевкампания, я вижу, проходит удачно! На сто процентов? Но все это чепуха по сравнению с тем, что я видел в Москве. Там один художник сделал картину из волос. Большую картину со многими фигурами и, заметьте, идеологически выдержанную, хотя художник и пользовался волосами беспартийных, - был такой грех. Но идеологически, повторяю, картина была замечательно выдержана. Называлась она "Дед Пахом и трактор в ночном". Это была такая строптивая картина, что с ней уже и не знали, что делать. Иногда волосы на ней вставали дыбом. А в один прекрасный день она совершенно поседела, и от деда Пахома с его трактором не осталось и следа. Но художник успел отхватить за выдумку тысячи полторы. Так что вы не очень обольщайтесь, товарищ Копытто. Овес вдруг прорастет, ваши картины заколосятся, и вам уже больше никогда не придется снимать урожай.
   Диалектические станковисты сочувственно захохотали. Но Феофан не смутился.
   - Это звучит парадоксом, - заметил он, возобновляя посевные манипуляции.
   - Ладно, - сообщил Остап, прощаясь, - сейте разумное, доброе, вечное, а там посмотрим. Прощайте и вы, служивые! Бросьте свои масляные краски. Переходите на мозаику из гаек, костылей и винтиков. Портрет из гаек! В наш век пара и электричества! Замечательная идея!
   Весь день антилоповцы красили свою машину. К вечеру она стала неузнаваемой и блистала всеми оттенками яичного желтка.
   На рассвете следующего дня преображенная Антилопа покинула гостеприимный сарай и взяла курс на юг.
   - Жалко, что не удалось попрощаться с хозяином. Но он так сладко спал, что его не хотелось будить. Может, ему сейчас наконец снится сон, которого он так долго ожидал: митрополит Двулогий благословляет чинов министерства народного просвещения в день трехсотлетия дома Романовых.
   И в ту же минуту сзади, из бревенчатого домика, послышался знакомый уже Остапу плачевный рев.
   - Все тот же сон! - вопил старый Хворобьев. - Боже, боже!
   - Я ошибся, - заметил Остап, - ему, должно быть, приснился не митрополит Двулогий, а широкий пленум литературной группы "Кузница и усадьба". Однако черт с ним! Дела призывают нас в Черноморск!
  

Глава девятая

  
   Чем только не занимаются люди! Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны "Мертвые души", построена Волховская гидростанция, совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь "Уйди-уйди", написана песенка "Кирпичики" и построены брюки фасона "Полпред". В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далек от таких высоких материй. У его обитателей стремление одно - как-нибудь прожить, не испытывая чувства голода.
   Маленькие люди торопятся за большими. Они понимают, что должны быть созвучны эпохе и только тогда их товарец может найти сбыт. В советское время, когда в большом мире созданы идеологические твердыни, в маленьком мире замечается оживление. Под все мелкие изобретения муравьиного мира подводится гранитная база коммунистической идеологии. На пузыре "Уйди-уйди" изображается Чемберлен, очень похожий на того, каким его рисуют в "Известиях". В популярной песенке умный слесарь, чтобы добиться любви комсомолки, в три рефрена выполняет и даже перевыполняет промфинплан. И пока в большом мире идет яростная дискуссия об оформлении нового быта, в маленьком мире уже все готово: есть галстук "Мечта ударника", толстовка "Гладковка", гипсовая статуэтка "Купающаяся колхозница" и дамские пробковые подмышники "Любовь пчел трудовых".
   В области ребусов, шарад, шарадоидов, логогрифов и загадочных картинок пошли новые веяния. Работа по старинке вышла из моды. Секретари газетных и журнальных отделов "В часы досуга" или "Шевели мозговой извилиной" решительно перестали брать товар без идеологии. И пока великая страна шумела, пока строились тракторные заводы и создавались грандиозные зерновые фабрики, старик Синицкий, ребусник по профессии, сидел в своей комнате и, устремив остекленевшие глаза в потолок, сочинял шараду на модное слово "индустриализация".
   У Синицкого была наружность гнома. Таких гномов обычно изображали маляры на вывесках зонтичных магазинов. Вывесочные гномы стоят в красных колпаках и дружелюбно подмигивают прохожим, как бы приглашая их поскорее купить шелковый зонтик или трость с серебряным набалдашником в виде собачьей головы. Длинная желтоватая борода Синицкого опускалась прямо под стол, в корзину для бумаг.
   - Индустриализация! - горестно шептал он, шевеля бледными, как сырые котлеты, старческими губами.
   И он привычно разделял это слово на шарадные части.
   - Индус. Три. Али. За...
   Все это было прекрасно. Синицкий уже представлял себе пышную шараду, значительную по содержанию, легкую в чтении и трудную для отгадки. Сомнения вызывала только последняя часть "ция".
   - Что же это за "ция" такая, - напрягался старик, - вот если бы "акция"! Тогда отлично вышло бы: индустриализакция.
   Промучившись полчаса и не надумав, как поступить с капризным окончанием, Синицкий решил, что конец придет сам собой, и приступил к работе. Он начал писать свою поэму на листе, вырванном из бухгалтерской книги, с жирной надписью "дебет".
   Сквозь большую стеклянную дверь балкона видны были цветущие акации, латаные крыши домов и резкая синяя черта морского горизонта. Черноморский полдень заливал город кисельным зноем.
   Старик подумал и нанес на бумагу начальные строчки:
  
   Мой первый слог сидит в чалме,
   Он на востоке быть обязан.
  
   - Он на востоке жить обязан! - с удовольствием произнес старик.
   Ему понравилось то, что он сочинил, трудно было только найти рифмы к словам "обязан" и "чалме". Ребусник походил по комнате и потрогал руками бороду. Вдруг его осенило.
  
   Второй же слог известен мне,
   Он с цифрою как будто связан.
  
   С "Али" и "за" тоже удалось легко справиться.
  
   В чалме сидит и третий слог,
   Живет он тоже на востоке.
   Четвертый слог поможет бог
   Узнать, что это есть предлог.
  
   Утомленный последним усилием, Синицкий отвалился на спинку стула и закрыл глаза. Ему было уже семьдесят лет. Пятьдесят из них он сочинял ребусы, шарады, загадочные картинки и шарадоиды. Но никогда еще почтенному ребуснику не было так трудно работать, как сейчас. Он отстал от жизни, был политически неграмотен, и молодые конкуренты легко его побивали. Они приносили в редакции задачи с такой прекрасной идеологической установкой, что старик, читая их, плакал от зависти. Куда ему было угнаться за такой, например, задачей:
  

Задача-арифмоид

  
   На трех станциях Воробьево, Грачево и Дроздово было по равному количеству служащих. На станции Дроздово было комсомольцев в шесть раз меньше, чем на двух других вместе взятых, а на станции Воробьево партийцев было на 12 человек больше, чем на станции Грачево. Но на этой по­следней беспартийных было на 6 человек больше, чем на первых двух. Сколько служащих было на каждой станции и какова была там партийная и комсомольская прослойка?
  
   Очнувшись от своих горестных мыслей, старик снова взялся за листок с надписью "дебет", но в это время в комнату вошла девушка с мокрыми стрижеными волосами и черным купальным костюмом на плече.
   Она молча прошла на балкон, развесила на облупленных перилах сырой костюм и глянула вниз. Девушка увидела бедный двор, который видела уже много лет, - нищенский двор, где валялись разбитые ящики из-под макарон, бродили перепачканные углем коты и жестянщик с громом чинил ведро. В нижнем этаже домашние хозяйки растабарывали о своей тяжелой жизни.
   И разговоры эти девушка слышала не первый раз, и котов она знала по именам, и жестянщик, как ей показалось, чинил это самое ведро уже много лет подряд. Зося Синицкая вернулась в комнату.
   - Идеология заела, - услышала она бормотание деда, - а какая в ребусном деле может быть идеология? Ребусное дело...
   Зося заглянула в старческие каракули деда и сейчас же крикнула:
   - Что ты тут написал? Что это такое? "Четвертый слог поможет бог узнать, что это есть предлог". Почему - бог? Ведь ты сам говорил, что в редакции не принимают теперь шарад с церковными выражениями.
   Синицкий ахнул. Крича: "Где бог, где? Там нет бога!", он дрожащими руками втащил на нос очки в белой оправе и ухватился за листок.
   - Есть бог, - промолвил он печально. - Оказался. Опять маху дал! Ах, жалко! И рифма пропадает хорошая.
   - А ты вместо "бог" поставь "рок", - сказала Зося.
   Но испуганный Синицкий отказался от "рока".
   - Это тоже мистика! Я знаю! Ах, маху дал, маху дал! Что же это будет, Зосенька?
   Зося равнодушно посмотрела на деда и посоветовала сочинить новую шараду.
   - Все равно, - сказала она, - слова с окончанием "ция" у тебя не выходят. Помнишь, как ты мучился со словом "теплофикация"?
   - Как же! - оживился старик. - Я еще третьим слогом поставил "кац" и написал так: "А третий слог, досуг имея, узнает всяк фамилию еврея". Не взяли эту шараду. Сказали - слабо, не подходит. Маху дал.
   И старик, усевшись за свой стол, начал разрабатывать большой, идеологически выдержанный ребус. Первым долгом он набросал карандашом гуся, держащего в клюве букву "Г", большую и тяжелую, как виселица. Работа ладилась.
   Зося принялась накрывать к обеду. Она переходила от буфета с зеркальными иллюминаторами к столу и выгружала посуду. Появилась фаянсовая суповая чашка с отбитыми ручками, тарелки с цветочками и без цветочков, пожелтевшие вилки и даже компотница, хотя к обеду никакого компота не предполагалось. Вообще дела Синицких были плохи. Ребусы и шарады приносили в дом больше волнений, чем денег. С домашними обедами, которые старый ребусник давал знакомым гражданам и которые являлись главной статьей домашнего дохода, тоже было плохо. Подвысоцкий и Болце уехали в отпуск, Стульян женился на гречанке и стал обедать дома, а Побирухина вычистили из учреждения по второй категории, и он от волнения потерял аппетит и отказался от обедов. Теперь он ходил по городу, останавливал знакомых и произносил одну и ту же полную скрытого сарказма фразу: "Слышали новость? Меня вычистили по второй категории!" И некоторые знакомые сочувственно отвечали: "Вот наделали делов эти бандиты Маркс и Энгельс". А некоторые ничего не отвечали, косили на Побирухина огненным глазом и проносились мимо, труся портфелями. В конце концов из всех нахлебников остался один, да и тот не платил уже неделю, ссылаясь на задержку жалования.
   Недовольно задвигав плечами, Зося отправилась в кухню, а когда вернулась, за обеденным столом сидел последний столовник - Александр Иванович Корейко.
   В обстановке внеслужебной Александр Иванович не казался человеком робким и приниженным. Но все же настороженное выражение ни на минуту не сходило с его лица. Сейчас он внимательно разглядывал новый ребус Синицкого. Среди прочих загадочных рисунков был там нарисован нуль, из которого сыпались буквы "Т", елка, из-за которой выходило солнце, и воробей, сидящий на нотной строке. Ребус заканчивался провернутой вверх запятой.
   - Этот ребус трудненько будет разгадать! - говорил Синицкий, похаживая вокруг столовника. - Придется вам посидеть над ним, Александр Иванович.
   - Придется, придется, - ответил Корейко с усмешкой, - только вот гусь меня смущает. К чему бы такой гусь? А-а-а. Есть. Готово. "В борьбе обретешь ты право свое"?
   - Да, - разочарованно протянул старик, - как это вы так быстро угадали? Способности большие! Сразу видно человека первого разряда.
   - Второго разряда, - поправил Корейко. - А для чего вы этот ребус приготовили? Для печати?
   - Для печати.
   - И совершенно напрасно, - сказал Корейко, с любопытством поглядывая на борщ, в котором плавали золотые медали жира. Было в этом борще что-то заслуженное, что-то унтер-офицерское. - "В борьбе обретешь ты право свое" - это эсеровский лозунг. Для печати не годится.
   - Ах ты, боже мой! - застонал старик. - Царица небесная! Опять маху дал! Слышишь, Зосенька? Маху дал! Что же теперь делать?
   Старика успокаивали, но он был безутешен. Кое-как пообедав, он немедленно поднялся, собрал изготовленные за неделю загадки, надел лошадиную соломенную шляпу и сказал:
   - Ну, Зосенька, пойду в "Молодежные ведомости". Немножко беспокоюсь за алгеброид, но, в общем, деньги я там достану. До свидания, Александр Иванович.
   В комсомольском журнале "Молодежные ведомости" старика часто браковали, корили за отсталость, но все-таки не обижали, и журнал этот был единственным местом, откуда к старику бежал тоненький денежный ручеек. Синицкий захватил с собой шараду, начинающуюся словами: "Мой первый слог на дне морском", два колхозных логогрифа и один алгеброид, в котором, путем очень сложного умножения и деления, доказывалось преимущество советской власти перед всеми другими властями.
   Когда ребусник ушел, Александр Иванович мрачно принялся рассматривать Зосю. Александр Иванович столовался у Синицких сначала потому, что обеды были там дешевые и вкусные. К тому же основным правилом он поставил себе ни на минуту не забывать о том, что он мелкий служащий. Он тыкал всем в глаза своей мнимой бедностью и любил поговорить о трудности существования в большом городе на мизерное жалование. Но с некоторых пор цена и вкус обедов потеряли для него то отвлеченное и показательное значение, которое он им придавал. Если бы от него потребовали, и он мог сделать это не таясь, то платил бы за обед не шестьдесят пять копеек, как он это делал теперь, а три или даже пять тысяч рублей.
   Александр Иванович, подвижник, сознательно изнурявший себя финансовыми веригами, запретивший себе прикасаться ко всему, что стоит дороже полтинника, и в то же время раздраженный тем, что из боязни потерять миллионы он не может открыто истратить ста рублей, - влюбился со всей решительностью, на которую способен человек сильный, суровый и обозленный бесконечным ожиданием.
   Сегодня наконец он решился объявить Зосе о своих чувствах и предложить свою руку, где бился пульс, маленький и злой, как хорек, и свое сердце, стянутое сказочными обручами.
   - Да, - сказал он, - такие-то дела, Зося Викторовна.
   Сделав это сообщение, гражданин Корейко схватил со стола длинную пепельницу, на которой был написан дореволюционный лозунг: "Муж, не серди свою жену", и стал внимательно в нее вглядываться.
   Тут необходимо разъяснить, что нет на свете такой девушки, которая не знала бы по крайней мере за неделю о готовящемся изъявлении чувств. Поэтому Зося Викторовна озабоченно вздохнула и остановилась перед зеркалом. У нее был тот спортивный вид, который за последние годы приобрели все красивые девушки. Проверив это обстоятельство, она уселась против Александра Ивановича и приготовилась слушать. Но Александр Иванович ничего не сказал. Он знал только две роли: бедного служащего и подпольного миллионера. Третьей роли он не знал.
   - Вы слышали новость? - спросила Зося. - Побирухина вычистили.
   - У нас тоже чистка началась, - ответил Корейко. - Многие полетят. Например, Лапидус-младший. Да и Лапидус-старший тоже хорош...
   Здесь Корейко заметил, что идет по тропинке бедного служащего. Свинцовая задумчивость снова овладела им.
   - Да, да, - сказал он, - живешь так в одиночестве, не зная наслаждений.
   - Чего, чего не зная? - оживилась Зося.
   - Не зная женской привязанности, - заметил Корейко спертым голосом.
   Не видя никакой поддержки со стороны Зоси, он развил свою мысль.
   Он уже стар. То есть не то чтоб стар, но не молод. И даже не то чтоб не молод, а просто время идет, годы проходят. Идут года. И вот это движение времени навевает на него разные мысли. О браке, например. Пусть не думают, что он какой-то такой. Он хороший, в общем. Совершенно безобидный человек. Его надо жалеть. И ему даже кажется, что его можно любить. Он не пижон, как другие, и не любит бросать слова на ветер. Честно и откровенно. Почему бы одной девушке не пойти за него замуж.
   Выразив свои чувства в такой несмелой форме, Александр Иванович сердито посмотрел на внучку ребусника.
   - А Лапидуса-младшего действительно могут вычистить? - спросила Зося.
   И, не дождавшись ответа, заговорила по существу дела. Она все отлично понимает. Время действительно идет ужасно быстро. Еще так недавно ей было девятнадцать лет, а сейчас уже двадцать. А еще через год будет двадцать один. Она никогда не думала, что Александр Иванович какой-то такой. Напротив, она всегда была уверена, что он хороший. Лучше многих. И, конечно, достоин всего. Но у нее именно сейчас какие-то искания, какие? - она и сама не знает. В общем, она в данный момент выйти замуж не может. Да и какая жизнь у них может выйти? У нее искания! А у него, если говорить честно и откровенно, всего лишь 46 рублей в месяц.
   - Какие там сорок шесть рублей! - страшным голосом сказал вдруг Александр Иванович, подымаясь во весь рост. - У меня... Мне...
   Больше он ничего не сказал. Он испугался. Начиналась роль миллионера, и это могло бы кончиться только гибелью. Страх его был так велик, что он даже начал бормотать что-то о том, что не в деньгах счастье.
   Но в это время за дверью послышалось чье-то сопение. Зося выбежала в коридор.
   Там стоял дед в своей большой шляпе, сверкающей соломенными кристаллами, он не решался войти. От горя борода его разошлась, как веник.
   - Почему так скоро? - крикнула Зося. - Что случилось?
   Старик возвел на нее глаза, полные слез.
   Испуганная Зося схватила старика за колючие плечи и быстро потащила в квартиру. Полчаса лежал Синицкий на диване и дрожал.
   - Что же случилось? - допытывалась Зося. - Ты не волнуйся. Расскажи толком.
   После долгих уговоров дед приступил к рассказу.
   Все было прекрасно. Погода благоприятствовала путешествию Синицкого. До самой редакции "Молодежных ведомостей" он добрался без всяких приключений. Заведующий отделом "Умственных упражнений" встретил ребусника чрезвычайно вежливо.
   - Руку подал, Зосенька, - вздыхал старик. - Садитесь, говорит, товарищ Синицкий. И тут-то он меня и огорошил. А ведь наш-то отдел, говорит, закрывают. Новый редактор прибыл, заявил, что наши читатели не нуждаются в умственных упражнениях, а нуждаются они, Зосенька, в специальном отделе шашечной игры. Что ж будет? - спрашиваю. Да ничего, говорит заведующий, не пойдет ваш материал и только. А шараду мою очень хвалил. Прямо, говорит, пушкинские строки, в особенности это место: "Мой первый слог на дне морском, на дне морском второй мой слог".
   Старик ребусник долго еще содрогался на диване и жаловался на засилье советской идеологии.
   - Опять драма! - воскликнула Зося.
   Она нацепила шляпку и направилась к выходу. Александр Иванович двинулся за ней, хотя понимал, что идти не следовало бы. Когда они проходили по длинному коридору коммунальной квартиры, густо начиненной людьми и вещами, вслед открывались двери, и горящие глаза соседей светились в полумраке.
   На улице Зося взяла Корейко под руку и сказала:
   - Мы все-таки будем дружить. Правда?
   - Было бы лучше, если бы вы вышли за меня замуж, - откровенно буркнул Корейко.
   - Вот упрямый человек, - сказала Зося, - успеется!
   В раскрытых настежь буфетах искусственных минеральных вод толпились молодые люди без шляп, в белых рубашках с закатанными выше локтей рукавами. Синие сифоны с метал­лическими кранами стояли на полках. Длинные стеклянные цилиндры с сиропами на вертящейся подставке мерцали аптекарским светом. Персы с печальными лицами калили на жа­ровнях орехи, и угарный дым манил гуляющих.
   - В кино хочется, - капризно сказала Зося, - орехов хочется, зельтерской с сиропом.
   Для Зоси Корейко готов был на все. Он решился бы даже слегка нарушить свою конспирацию, потратив рублей пять на кутеж, но сейчас в кармане у него в плоской железной коробке от папирос "Кавказ" лежало десять тысяч рублей бумажками, достоинством по двадцать пять червонцев каждая. Но если бы даже он сошел с ума и решился бы обнаружить хотя бы одну бумажку, ее все равно ни в одном кинематографе нельзя было бы разменять.
   - Зарплату задерживают, - сказал он в полном отчаянии, - выплачивают крайне неаккуратно.
   В эту минуту от толпы отделился молодой человек в прекрасных сандалиях на босу ногу. Он приветствовал Зосю поднятием руки под углом в 45 градусов.
   - Привет, привет, - сказал он, - у меня две контрамарки в кино. Хотите, Зося? Только моментально.
   И молодой человек в замечательных сандалиях увлек Зосю под тусклую вывеску кино "Камо грядеши", быв. "Кво вадис".
   Эту ночь конторщик не спал дома. До самого утра он шатался по городу, тупо рассматривал карточки голеньких младенцев в стеклянных витринах фотографов, взрывал ногами гравий на бульваре и глядел в темную пропасть порта. Там переговаривались невидимые пароходы, слышались милицейские свистки, и поворачивался красный маячный огонек.
   - Проклятая страна! - бормотал Корейко. - Страна, в которой миллионер не может повести свою невесту в кино!
   Сейчас Зося уже казалась ему невестой.
   К утру побелевший от бессонницы Александр Иванович забрел на окраину города. Когда он проходил по Бессарабской улице, ему послышались звуки матчиша. Удивленный, он остановился.
   Навстречу ему, оттуда, где кончается улица и начинается поле, спускался с горы большой желтый автомобиль. За рулем, согнувшись, сидел усталый шофер в хромовой тужурке. Рядом с ним дремал широкоплечий малый, свесив набок голову в стетсоновской шляпе с дырочками. На заднем сидении развалились еще двое пассажиров: пожарный в полной выходной форме и атлетически сложенный мужчина в морской фуражке с белым верхом.
   - Привет первому черноморцу! - крикнул Остап, когда машина с тракторным грохотом проносилась мимо Корейки. - Теплые морские ванны еще работают? Городской театр функционирует? Уже объявили Черноморск вольным городом?
   Но Остап не получил ответа. Козлевич открыл глушитель, и Антилопа утопила первого черноморца в облаке голубого дыма.
   - Ну, - сказал Остап оглянувшемуся Балаганову, - заседание продолжается! Подавайте сюда вашего подпольного Рокфеллера. Сейчас я буду его раздевать! Ох, уж мне эти принцы и нищие!
  

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДВА КОМБИНАТОРА

  

Глава десятая

  
   С некоторого времени подпольный миллионер почувствовал на себе чье-то неусыпное внимание. Сперва ничего определенного не было. Исчезло только привычное и покойное чувство одиночества. Потом стали обнаруживаться признаки более пугающего свойства.
   Однажды, когда Корейко обычным размеренным шагом двигался на службу, возле самого ГЕРКУЛЕС'а его остановил нахальный нищий с золотым зубом. Наступая на волочащиеся за ним тесемки от кальсон, нищий схватил Александра Ивановича за руку и быстро забормотал:
   - Дай миллион, дай миллион, дай миллион!
   После этого нищий высунул толстый нечистый язык и понес совершенную уже чепуху. Это был обыкновенный нищий-полуидиот, какие часто встречаются в южных городах. Тем не менее Корейко поднялся к себе, в финсчетный зал, со смущенной душой.
   С этой вот встречи началась чертовщина.
   В три часа ночи Александра Ивановича разбудили. Пришла телеграмма. Стуча зубами от утреннего холодка, миллионер разорвал бандероль и прочел:
   "Графиня изменившимся лицом бежит пруду".
   - Какая графиня? - ошалело прошептал Корейко, стоя босиком в коридоре.
   Но никто ему не ответил. Почтальон ушел. В дворовом садике страстно мычали голуби. Жильцы спали. Александр Иванович повертел в руках серый бланк. Адрес был правильный. Фамилия тоже. Малая Касательная Александру Корейко "графиня изменившимся лицом бежит пруду".
   Александр Иванович ничего не понял, но так взволновался, что сжег телеграмму на свечке.
   В 17 ч. 35 м. того же дня прибыла вторая депеша:
   "Заседание продолжается зпт миллион поцелуев".
   Александр Иванович побледнел от злости и разорвал телеграмму в клочки. Но в ту же ночь принесли еще две телеграммы-молнии:
   "грузите апельсины бочках братья карамазовы".
   И вторая:
   "лед тронулся тчк командовать парадом буду я".
   После этого с Александром Ивановичем произошел на службе обидный казус. Умножая в уме по просьбе Чеважевской 285 на 13, он ошибся и дал неверное произведение, чего с ним никогда в жизни не бывало. Но сейчас ему было не до арифметических упражнений. Сумасшедшие телеграммы не выходили из головы.
   - Бочках, - шептал он, устремив глаза на старика Кукушкинда, - братья Карамазовы. Просто свинство какое-то.
   Он пытался успокоить себя мыслью, что это милые шутки каких-то друзей, но эту версию живо пришлось отбросить. Друзей у него не было. Что же касается сослуживцев, то это были люди серьезные и шутили только раз в году - первого апреля. Да и в этот день веселых забав и радостных мистификаций они оперировали только одной печальной шуткой: печатали на машинке фальшивый приказ об увольнении Кукушкинда и клали ему на стол. И каждый раз в течение семи лет старик хватался за сердце, что очень всех потешало. Кроме того, не такие это были богачи, чтобы тратиться на депеши.
&nb

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 240 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа