Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок, Страница 20

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

издали. - Я тебе покажу хватать чужие чемоданы! На секунду оставить нельзя! Безобразие!
   Гражданин недовольно пожал плечами и отступил. А Бендер снова потащился с золотым теленком в руках.
   "Что ж теперь делать? - размышлял он. - Как распорядиться проклятым кушем, который обогащает меня только моральными муками? Сжечь его, что ли?"
   На этой мысли великий комбинатор остановился с удовольствием.
   "Как раз в моем номере есть камин. Сжечь в камине! Это величественно! Поступок Клеопатры! В огонь! Пачка за пачкой! Чего мне с ними возиться? Хотя нет, глупо. Жечь деньги - пижонство! Гусарство! А что я могу на них сделать, кроме нэпмановского жранья? Дурацкое положение! Музейный заведующий собирается за триста рублей Лувр учинить, любой коллектив каких-нибудь водников или кооперативная корпорация драмписателей за миллион может выстроить полунебоскреб с плоской крышей для лекций на свежем воздухе! А Остап Бендер, потомок янычаров, ни черта не может сделать! Вот навалился класс-гегемон на миллионера-одиночку!"
   Размышляя о том, как поступить с миллионом, великий комбинатор бегал по аллеям, садился на цементный парапет и сердито смотрел на качающийся за волнорезом пароход.
   "Нет, от пожара придется отказаться. Жечь деньги - это трусливо и не грациозно. Нужно придумать какой-нибудь эффектный жест. Основать разве стипендию имени Балаганова для учащихся заочного радиотехникума? Купить пятьдесят тысяч серебряных ложечек, отлить из них конную статую Паниковского и установить на могиле? Инкрустировать Антилопу перламутром? А может быть..."
   Великий комбинатор соскочил с парапета, озаренный новой мыслью. Не медля ни минуты, он покинул бульвар и, стойко выдерживая натиск фронтальных и боковых ветров, пошел на почтамт. Там по его просьбе чемодан зашили в рогожку и накрест перевязали бечевой. Получилась простецкая с виду посылка, какие почтамт принимает ежедневно тысячами и в каких граждане отправляют своим родственникам свиное сало, варенье или яблоки.
   Остап взял химический карандаш и, возбужденно махнув им в воздухе, надписал:
   Ценная
   Народному комиссару финансов
   Москва
   И посылка, сброшенная рукой дюжего почтовика, рухнула на груду овальных тюков, торбочек и ящиков. Засовывая в карман квитанцию, Остап увидел, что его миллион вместе с прочим грузом уже увозит на тележке в соседний зал ленивый старик с белыми молниями в петлицах.
   - Заседание продолжается, - сказал великий комбинатор, - на этот раз без участия депутата сумасшедших аграриев О. Бендера.
   Он долго еще сидел под аркой почтамта, то одобряя свой поступок, то сожалея о нем. Ветер забрался под макинтош Остапа. Ему стало холодно, и он с огорчением вспомнил, что так и не купил второй шубы.
   Прямо перед ним на секунду остановилась девушка. Задрав голову, она посмотрела на блестящий циферблат почтамтских часов и пошла дальше. На ней было шершавое пальтецо короче платья и синий берет с детским помпоном. Правой рукой она придерживала сдуваемую ветром полу пальто. Сердце командора качнулось еще прежде, чем он узнал Зосю, и он зашагал за ней по мокрым тротуарным плитам, невольно держась на некоторой дистанции. Иногда девушку заслоняли прохожие, и тогда Остап сходил на мостовую, вглядываясь в Зосю сбоку и обдумывая тезисы предстоящего объяснения.
   На углу Зося остановилась перед галантерейным киоском и стала осматривать коричневые мужские носки, качавшиеся на веревочке. Остап принялся патрулировать неподалеку.
   У самой обочины тротуара жарко разговаривали два человека с портфелями. Оба были в демисезонных пальто, из-под которых виднелись белые летние брюки.
   - Вы вовремя ушли из ГЕРКУЛЕС'а, Иван Павлович, - говорил один, прижимая к груди портфель, - там сейчас разгром, чистят, как звери.
   - Весь город говорит, - вздохнул второй.
   - Вчера чистили Скумбриевича, - сладострастно сказал первый, - пробиться нельзя было. Сначала все шло очень культурно. Скумбриевич так рассказал свою биографию, что ему все аплодировали. "Я, говорит, родился между молотом и наковальней". Этим он хотел подчеркнуть, что его родители были кузнецы. А потом из публики кто-то спросил: "Скажите, вы не помните, был такой торговый дом "Скумбриевич и сын, скобяные товары"". Вы не тот Скумбриевич? И тут этот дурак возьми и скажи: "Я не Скумбриевич, я сын". Представляете, что теперь с ним будет? Первая категория обеспечена.
   - Да, товарищ Вайнторг, такие строгости. А сегодня кого чистят?
   - Сегодня большой день! Сегодня Берлага, тот самый, который спасался в сумасшедшем доме. Потом сам Полыхаев и эта гадюка Серна Михайловна, его морганатическая жена. Она в ГЕРКУЛЕС'е никому дышать не давала. Приду сегодня часа за два до начала, а то не протолкаешься. Кроме того, Бомзе...
   Зося пошла вперед, и Остап так и не узнал, что случилось с Адольфом Николаевичем Бомзе. Это, однако, нисколько его не волновало. Начальная фраза разговора была уже готова. Командор быстро нагнал девушку.
   - Зося, - сказал он, - я приехал, и отмахнуться от этого факта невозможно.
   Фраза эта была произнесена с ужасающей развязностью. Девушка отшатнулась, и великий комбинатор понял, что взял фальшивый тон. Он переменил интонацию, он говорил быстро и много, жаловался на обстоятельства, сказал о том, что молодость прошла совсем не так, как воображалось в младенческие годы, что жизнь оказалась грубой и низкой, словно басовый ключ.
   - Вы знаете, Зося, - сказал он наконец, - на каждого человека, даже партийного, давит атмосферный столб весом в 214 кило. Вы этого не замечали?
   Зося не ответила.
   В это время они проходили мимо кино "Капиталий". Остап быстро посмотрел наискось, в сторону, где летом помещалась учрежденная им контора, и издал тихий возглас. Через все здание тянулась широкая вывеска:
  

Гособъединение Рога и Копыта

  
   Во всех окнах были видны пишущие машинки и портреты государственных деятелей. У входа с победной улыбкой стоял молодец-курьер, не чета Паниковскому. В открытые ворота с дощечкой "Базисный склад" въезжали трехтонные грузовики, нагруженные доверху кондиционными рогами и копытами. По всему было видно, что детище Остапа свернуло на правильный путь.
   - Вот навалился класс-гегемон, - сказал Остап печально, - даже мою легкомысленную идею - и ту использовал для своих целей. А меня оттерли, Зося. Слышите, меня оттерли. Я несчастен.
   - Печальный влюбленный, - произнесла Зося, впервые поворачиваясь к Остапу.
   - Да, - ответил он, - я типичный Евгений Онегин, он же рыцарь, лишенный наследства советской властью.
   - Ну, какой там рыцарь!
   - Не сердитесь, Зося. Примите во внимание атмосферный столб. Мне кажется даже, что он давит на меня значительно сильнее, чем на других граждан. Это от любви к вам. И, кроме того, я не член профсоюза. От этого тоже.
   - Кроме того, еще потому, что вы врете больше других граждан.
   - Это не ложь. Это закон физики. А может быть, действительно, никакого столба нет, и это одна моя фантазия?
   Зося остановилась и стала стягивать с руки перчатку серо-чулочного цвета и такой же доброты.
   - Мне тридцать три года, - поспешно сказал Остап, - возраст Иисуса Христа. А что я сделал до сих пор? Учения я не создал, учеников разбазарил, мертвого Паниковского не воскресил, и только вы...
   - Ну, до свидания, - сказала Зося, - мне в столовку.
   - Я тоже буду обедать, - заявил великий комбинатор, взглянув на вывеску: "Учебно-показательный пищевой комбинат ФЗУ при Черноморской государственной академии пространственных искусств", - съем какие-нибудь дежурно-показательные щи при этой академии. Может быть, полегчает.
   - Здесь только для членов профсоюза, - предупредила Зося.
   - Тогда я так посижу.
   Они спустились вниз по трем ступенькам. В глубине учебно-показательного комбината под пальмой, зеленой, как кровля дома, сидел черноглазый молодой человек и с достоинством смотрел в обеденную карточку.
   - Перикл! - еще издали закричала Зося. - Я тебе купила носки с двойной пяткой. Познакомьтесь. Это Фемиди.
   - Фемиди, - сказал молодой человек, сердечно пожимая руку Остапа.
   - Бендер-Задунайский, - грубо ответил великий комбинатор, сразу сообразив, что опоздал на праздник любви и что носки с двойной пяткой - это не просто продукция какой-то кооперативной артели лжеинвалидов, а некий символ счастливого брака, узаконенного ЗАГСом.
   - Как! Разве вы еще и Задунайский? - весело спросила Зося.
   - Да, Задунайский. Ведь вы тоже уже не только Синицкая? Судя по носкам...
   - Я Синицкая-Фемиди.
   - Уже двадцать семь дней, - заметил молодой человек, потирая руки.
   - Мне нравится ваш муж, - сказал рыцарь, лишенный наследства.
   - Мне самой нравится, - ответила Зося запальчиво.
   Пока молодые супруги ели флотский борщ, высоко подымая ложки и переглядываясь, Остап недовольно косился на культ­плакаты, развешанные по стенам. На одном было написано: "Не отвлекайся во время еды разговорами. Это мешает правильному выделению желудочного сока". Другой был составлен в стихах: "Фруктовые воды несут нам углеводы". Делать больше было нечего. Надо было уходить, но мешала неизвестно откуда подоспевшая застенчивость.
   - В этом флотском борще, - с натугой сказал Остап, - плавают обломки кораблекрушения.
   Супруги Фемиди добродушно засмеялись.
   - А вы, собственно, по какой линии работаете? - спросил Остап молодого человека.
   - А я, собственно, секретарь изоколлектива железнодорожных художников, - ответил Фемиди.
   Великий комбинатор стал медленно подыматься.
   - Ах, представитель коллектива! Этого можно было ожидать! Однако не буду отвлекать вас разговорами. Это помешает вам правильно выделять желудочный сок, столь необходимый для здоровья.
   Он ушел, не попрощавшись, срезая углы столиков, двигаясь к выходу по прямой.
   - Увели девушку! - пробормотал он на улице. - Прямо из стойла увели. Фемиди! Немизиди! Представитель коллектива Фемиди увел у единоличника-миллионера...
   И тут с потрясающей ясностью и чистотой Бендер вспомнил, что никакого миллиона у него уже нет. Додумывал он эту мысль на бегу, разгребая руками прохожих, как пловец воду в состязании на побитие мирового рекорда.
   - Тоже, апостол Павел нашелся! - шептал он, перепрыгивая через клумбы городского сада. - Бессребреник, с-сукин сын! Менонит проклятый, адвентист седьмого дня! Дурак! Если они уже отправили посылку - повешусь! Убивать надо таких толстовцев!
   Поскользнувшись два раза на кафельном полу почтамта, великий комбинатор подбежал к окошечку. Здесь стояла небольшая, суровая и молчаливая очередь. Остап сгоряча просунул было в окошечко голову, но гражданин, стоявший в очереди первым, нервно поднял острые локти и несколько потеснил пришельца назад. Второй гражданин, как заводной, тоже поднял локти, и великий комбинатор оказался еще немного дальше от заветного окошка. И в полном молчании локти поднимались и раздвигались до тех пор, покуда дерзкий не очутился на законном месте - в самом хвосте.
   - Мне только... - начал Остап.
   Но он не продолжал. Это было бесполезно. Очередь, серая, каменная, была несокрушима, как греческая фаланга. Каждый знал свое место и готов был умереть за свои маленькие права.
   Только через сорок пять минут Остап вложил голову в почтовое окошко и азартно потребовал обратно свою посылку. Служащий равнодушно возвратил квитанцию Остапу.
   - Товарищ, мы посылок обратно не выдаем.
   - Как! Уже отправили? - спросил великий комбинатор колеблющимся голосом. - Я только час тому назад сдал!
   - Товарищ, мы посылок обратно не выдаем, - повторил почтовый работник.
   - Но ведь это моя посылка, - сказал Остап ласково, - понимаете, моя. Я ее отправил, я ее хочу взять назад. Понимаете, забыл вложить банку варенья. Из райских яблочек. Очень вас прошу. Дядя страшно обидится. Понимаете...
   - Товарищ, мы обратно посылок не выдаем.
   Остап оглянулся, ища помощи. Сзади стояла очередь, молчаливая и суровая, знающая все правила, в том числе и то, что посылки обратно не выдаются.
   - Вложить баночку, - пролепетал Остап, - райские яблоки.
   - Товарищ, баночку отправите отдельной посылкой, - сказал служащий, смягчаясь. - Ничего вашему дяде не сделается.
   - Вы не знаете моего дяди! - горячо сказал Остап. - И потом я бедный студент, у меня нет денег. Прошу вас как общественника.
   - Вот видите, товарищ, - сказал служащий плачущим голосом, - где ее теперь искать! Там три тонны посылок лежит.
   Но тут великий комбинатор принялся молоть такую жалостливую чепуху, что работник связи ушел в другой зал искать посылку бедного студента. Молчаливая доселе очередь сразу подняла крик. Великого комбинатора всячески поносили за незнание почтовых законов, а одна гражданка в гневе даже ущипнула его.
   - Больше никогда этого не делайте, - строго сказал почтовик, выкидывая Бендеру его чемоданчик.
   - Никогда не сделаю! - заявил командор. - Честное студенческое слово!
   От ветра стучали крыши, качались фонари, тени двигались по земле, и дождь пересекал проекционные лучи автомобильных прожекторов.
   - Довольно психологических эксцессов, - радостно сказал Бендер, - переживаний и самокопания. Пора начать трудовую буржуазную жизнь. В Рио-де-Жанейро! Куплю плантацию и выпишу в качестве обезьяны Балаганова. Пусть срывает для меня бананы!
  

Глава тридцать шестая

  
   Странный человек шел ночью в приднестровских плавнях. Он был огромен и бесформенно толст. На нем плотно сидел брезентовый балахон с поднятым капюшоном. Мимо камышовых делянок, под раскоряченными фруктовыми деревьями странный человек двигался на цыпочках, как в спальне. Иногда он останавливался и вздыхал. Тогда внутри балахона слышалось бряканье, какое издают сталкивающиеся друг с другом металлические предметы. И каждый раз после этого в воздухе повисал тонкий, чрезвычайно деликатный звон. Один раз странный человек зацепился за мокрый корень и упал на живот. Тут раздался такой громкий звук, будто свалился на паркет рыцарский доспех. И долго еще странный человек не вставал с земли, всматриваясь в темноту.
   Шумела мартовская ночь. С деревьев сыпались и шлепались оземь полновесные аптекарские капли.
   - Проклятое блюдо! - прошептал человек.
   Он поднялся и до самого Днестра дошел без приключений. Человек приподнял полы, сполз с берега и, теряя равновесие на раскисшем льду, побежал в Румынию.
   Великий комбинатор готовился всю зиму. Он покупал североамериканские доллары с портретами президентов в белых буклях, золотые часы, портсигары, обручальные кольца, бриллианты и другие драгоценные штуки.
   Сейчас он нес на себе семнадцать массивных портсигаров с монограммами, орлами и гравированными надписями:
   "Директору Русско-Карпатского банка и благодетелю Евсею Рудольфовичу Полуфабриканту в день его серебряной свадьбы от признательных сослуживцев",
   "Тайному советнику М. И. Святотацкому по окончании сенаторской ревизии от чинов Черноморского градоначальства".
   Но тяжелее всех был портсигар с посвящением: "Г-ну приставу Алексеевского участка от благодарных евреев купеческого звания". Под надписью помещалось пылающее эмалевое сердце, пробитое стрелой, что, конечно, должно было символизировать любовь евреев купеческого звания к господину приставу.
   По карманам были рассованы бубличные связки обручальных колец, перстней и браслеток. На спине в три ряда висели на крепких веревочках двадцать пар золотых часов. Некоторые из них раздражающе тикали, и Бендеру казалось, что у него по спине ползают насекомые. Среди них были и дарственные экземпляры, о чем свидетельствовала надпись на крышке: "Любимому сыну Сереженьке Кастраки в день сдачи экзамена на аттестат зрелости". Над словом "зрелости" булавкой было выцарапано слово "половой". Сделано это было, по-видимому, приятелями молодого Кастраки, такими же двоечниками, как и он сам. Остап долго не хотел покупать эти неприличные часы, но в конце концов приобрел, так как твердо решил вложить в драгоценности весь миллион.
   Вообще зима прошла в больших трудах. Бриллиантов великий комбинатор достал только на четыреста тысяч; валюты, в том числе каких-то сомнительных польских и балканских денег, удалось достать только на пятьдесят тысяч. На остальную сумму пришлось покупать тяжестей. Особенно трудно было передвигаться с золотым блюдом на животе. Блюдо было большое и овальное, как щит африканского вождя, и весило двадцать фунтов. Мощная выя командора сгибалась под тяжестью архиерейского наперсного креста с надписью "Во имя отца и сына и св. духа", который был приобретен у бывшего иподиакона кафедрального собора гражданина Самообложенского. Поверх креста на замечательной ленте висел орден Золотого Руна - литой барашек.
   Орден этот Остап выторговал у диковинного старика, который, может быть, был даже великим князем, а может, и камердинером великого князя. Старик непомерно дорожился, указывая на то, что такой орден есть только у нескольких человек в мире, да и то большей частью коронованных особ.
   - Золотое руно, - бормотал старик, - дается за высшую доблесть!
   - А у меня как раз высшая, - отвечал Остап, - к тому же я покупаю барашка лишь постольку, поскольку это золотой лом.
   Но командор кривил душой. Орден ему сразу понравился, и он решил оставить его у себя навсегда в качестве ордена Золотого Теленка.
   Подгоняемый страхом и ожиданием гремящего винтовочного выстрела, Бендер добежал до середины реки и остановился. Давило золото - блюдо, крест, браслетки. Спина чесалась под развешанными на ней часами. Полы балахона намокли и весили несколько пудов. Остап со стоном сорвал его, бросил на лед и устремился дальше. Теперь обнаружилась шуба, великая, почти необыкновенная шуба, едва ли не самое ценное в туалете Остапа. Он строил ее четыре месяца, строил, как дом, изготовлял чертежи, свозил материалы. Шуба была двойная - подбита уникальными чернобурыми лисами, а крыта неподдельным котиком. Воротник был шит из соболей. Удивительная это была шуба! Супершуба с шиншилловыми карманами, которые были набиты медалями за спасение утопающих, нательными крестиками и золотыми мостами, последним достижением зубоврачебной техники. На голове великого комбинатора возвышалась шапка - не шапка, а бобровая тиара.
   Весь этот чудесный груз должен был обеспечить командору легкую, безалаберную жизнь на берегу теплого океана, в воображаемом городе детства, среди балконных пальм и фикусов Рио-де-Жанейро.
   В три часа ночи строптивый потомок янычаров ступил на чужой заграничный берег. Тут тоже было тихо, темно, здесь тоже была весна, и с веток рвались капли. Великий комбинатор рассмеялся.
   - Теперь несколько формальностей с отзывчивыми румын­скими боярами, и путь свободен. Я думаю, что две-три медали за спасение утопающих скрасят их серую пограничную жизнь.
   Он обернулся к советской стороне и, протянув в тающую мглу толстую котиковую руку, промолвил:
   - Все надо делать по форме. Форма номер пять - прощание с родиной. Ну, что ж, адье великая страна! Я не люблю быть первым учеником и получать отметки за внимание, прилежание и поведение. Я частное лицо и не обязан интересоваться силосными ямами, траншеями и башнями. Меня как-то мало интересует проблема социалистической переделки человека в ангела и вкладчика сберкассы. Наоборот. Интересуют меня наболевшие вопросы бережного отношения к личности одиноких миллионеров...
   Тут прощание с отечеством по форме No 5 было прервано появлением нескольких вооруженных фигур, в которых Бендер признал румынских пограничников. Великий комбинатор с достоинством поклонился и внятно произнес специально заученную фразу:
   - Траяску Романиа Маре!
   Он ласково заглянул в лица пограничников, едва видные в полутьме. Ему показалось, что пограничники улыбаются.
   - Да здравствует великая Румыния! - повторил Остап по-русски. - Я старый профессор, бежавший из полуподвалов московской чека! Ей-богу, еле вырвался! Приветствую в вашем лице...
   Один из пограничников приблизился к Остапу вплотную и молча снял с него меховую тиару. Остап потянулся за своим головным убором, но пограничник так же молча отпихнул его руку назад.
   - Но! - сказал командор добродушно. - Но, но! Без рук! Я на вас буду жаловаться в Сфатул-Церий, в Большой Хурулдан!
   В это время другой представитель цивилизации проворно, с ловкостью опытного любовника, стал расстегивать на Остапе его великую, почти невероятную сверхшубу. Командор рванулся. При этом движении откуда-то из кармана вылетел и покатился по земле большой дамский браслет.
   - Бранзуретка! - взвизгнул погранофицер в коротком пальто с собачьим воротником и большими металлическими пуговицами на выпуклом заду.
   - Бранзуретка! - закричали остальные, бросаясь на Остапа.
   Запутавшись в шубе, великий комбинатор упал и тут же почувствовал, что у него из штанов вытаскивают драгоценное блюдо. Когда он поднялся, то увидел, что офицер с бесчеловечной улыбкой взвешивает блюдо на руках. Остап вцепился в свою собственность и вырвал ее из рук офицера, после чего сейчас же получил ослепляющий удар в лицо. События разворачивались с военной быстротой. Великому комбинатору мешала шуба, и он некоторое время бился с врагами на коленях, меча в них медалями за спасение утопающих. Потом он почувствовал вдруг неизъяснимое облегчение, позволившее ему нанести противнику ряд сокрушительных ударов. Оказалось, что облегчение было вызвано тем, что с него успели содрать стотысячную шубу.
   - Ах, такое отношение! - пронзительно запел Остап, дико озираясь.
   Был момент, когда он стоял, прислонившись к дереву, и обрушивал сверкающее блюдо на головы нападающих. Был момент, когда у него с шеи рвали орден Золотого Руна, и командор по-лошадиному мотал головой. Был также момент, когда он, высоко подняв архиерейский крест с надписью "Во имя отца и сына и святаго духа", истерически выкрикивал:
   - Эксплуататоры трудового народа! Пауки! Приспешники капитала! Гады!
   При этом изо рта у него бежали розовые слюни. Остап боролся за свой миллион, как гладиатор. Он сбрасывал с себя врагов и подымался с земли, глядя вперед помраченным взором.
   Он опомнился на льду, с расквашенной мордой, с одним сапогом на ноге, без шубы, без портсигаров, украшенных надписями, без коллекции часов, без блюда, без валюты, без креста и брильянтов, без миллиона. На высоком берегу стоял офицер с собачьим воротником и смотрел вниз, на Остапа.
   - Сигуранца проклятая! - закричал Остап, поднимая босую ногу. - Паразиты!
   Офицер медленно вытащил пистолет и оттянул назад ствол. Великий комбинатор понял, что интервью окончилось. Сгибаясь, он заковылял назад, к советскому берегу.
   Белый папиросный туман поднимался от реки. Разжав руку, Бендер увидел на ладони плоскую медную пуговицу, завиток чьих-то твердых черных волос и чудом сохранившийся в битве орден Золотого Руна. Великий комбинатор тупо посмотрел на трофеи и остатки своего богатства и продолжал двигаться дальше, скользя в ледяных ямках и кривясь от боли.
   Долгий и сильный пушечной полноты удар вызвал колебание ледяной поверхности. Напропалую дул теплый ветер. Бендер посмотрел под ноги и увидел на льду большую зеленую трещину. Ледяное плато, на котором он находился, качнулось и стало лезть под воду.
   - Лед тронулся! - в ужасе закричал великий комбинатор. - Лед тронулся, господа присяжные заседатели!
   Он запрыгал по раздвигающимся льдинам, изо всех сил торопясь в страну, с которой так высокомерно прощался час тому назад. Туман поднимался важно и медлительно, открывая голую плавню.
   Через десять минут на советский берег вышел странный человек без шапки и в одном сапоге. Ни к кому не обращаясь, он громко сказал:
   - Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в дворники!
  
  

ПРИЛОЖЕНИЯ

Глава тридцать четвертая (альтернативная)
Адам сказал, что так нужно

  
   В Черноморске гремели крыши и по улицам гуляли сквозняки. Силою неожиданно напавшего на город северо-восточного ветра нежное бабье лето было загнано к мусорным ящикам, желобам и выступам домов. Там оно помирало среди обугленных кленовых листьев и разорванных трамвайных билетов. Холодные хризантемы тонули в мисках цветочниц. Хлопали зеленые ставни закрытых квасных будок. Голуби говорили "умру, умру". Воробьи согревались, клюя горячий навоз. Черноморцы брели против ветра, опустив головы, как быки. Хуже всех пришлось пикейным жилетам. Ветер срывал с них канотье и панамские шляпы и катил их по паркетной мостовой вниз, к бульвару. Старики бежали за ними, задыхаясь и негодуя. Тротуарные вихри мчали самих преследователей так сильно, что они иной раз перегоняли свои головные уборы и приходили в себя, только приткнувшись к мокрым ногам бронзовой фигуры екатерининского вельможи, стоявшего посреди площади.
   Антилопа на своей стоянке издавала корабельные скрипы. Если раньше машина Козлевича вызывала веселое недоумение, то сейчас она внушала жалость: левое заднее крыло было подвязано канатом, порядочная часть ветрового стекла была заменена фанерой, и вместо утерянной при катастрофе груши с матчишем висел на веревочке никелированный председательский колокольчик. Даже рулевое колесо, на котором покоились честные руки Адама Казимировича, несколько свернулось на сторону. На тротуаре, рядом с Антилопой, стоял великий комбинатор. Облокотившись о борт машины, он говорил:
   - Я обманул вас, Адам. Я не могу подарить вам ни "Изотто-Фраскини", ни "Линкольна", ни "Бьюика", ни даже "Форда". Я не могу купить новой машины. Государство не считает меня покупателем. Я частное лицо. Единственно, что можно было бы приобрести по объявлению в газете, это такую же рухлядь, как наша Антилопа.
   - Почему же, - возразил Козлевич, - мой "Лорен-Дитрих" добрая машина. Вот если бы еще подержанный маслопроводный шланг, не нужно мне тогда никаких "Бьюиков".
   - Шланг я вам привез, - сказал Остап, - вот он. И это единственное, дорогой Адам, чем я могу помочь вам по части механизации транспорта.
   Козлевич очень обрадовался шлангу, долго вертел его в руках и тут же стал прилаживать. Остап толкнул колокольчик, который издал заседательский звон, и горячо начал:
   - Вы знаете, Адам, новость - на каждого гражданина давит столб воздуха силою в 214 кило.
   - Нет, - сказал Адам, - а что?
   - Как что! Это научно-медицинский факт. И мне это стало с недавнего времени тяжело. Вы только подумайте! 214 кило! Давит круглые сутки, в особенности по ночам. Я плохо сплю. Что?
   - Ничего, я слушаю, - ласково ответил Козлевич.
   - Мне очень плохо, Адам. У меня слишком большое сердце.
   Водитель Антилопы хмыкнул, Остап продолжал болтать:
   - Вчера на улице ко мне подошла старуха и предложила купить вечную иглу для примуса. Вы знаете, Адам, я не купил. Мне не нужна вечная игла, я не хочу жить вечно. Я хочу умереть. У меня налицо все пошлые признаки влюбленности: отсутствие аппетита, бессонница и маниакальное стремление сочинять стихи. Слушайте, что я накропал вчера ночью при колеблющемся свете электрической лампы: "Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты". Правда, хорошо? Талантливо? И только на рассвете, когда дописаны были последние строки, я вспомнил, что этот стих уже написал А. Пушкин. Такой удар со стороны классика! А?
   - Нет, нет, продолжайте, - сказал Козлевич сочувственно.
   - Так вот и живу, - продолжал Остап с дрожью в голосе. - Тело мое прописано в гостинице "Каир", а душа манкирует, ей даже в Рио-де-Жанейро не хочется. А тут еще атмосферный столб душит.
   - А вы у нее были? - спросил прямолинейный Козлевич. - У Зоси Викторовны?
   - Не пойду, - сказал Остап, - по причине гордой застенчивости. Во мне проснулись янычары. Я этой негодяйке послал из Москвы на триста пятьдесят рублей телеграмм и не получил ответа даже на полтинник. Это я-то, которого любили домашние хозяйки, домашние работницы, вдовы и даже одна женщина - зубной врач! Нет, Адам, я туда не пойду. До свидания, Адам!
   Козлевич долго смотрел вслед удаляющемуся Остапу, потом задумчиво завел мотор и поехал прочь.
   Великий комбинатор отправился в гостиницу, вытащил из-под кровати чемодан с миллионом, который валялся рядом со стоптанными башмаками. Некоторое время он смотрел на него довольно тупо, потом взял его за ручку и выбрался на улицу. Ветер схватил Остапа за плечи и потащил к приморскому бульвару. Здесь было пустынно, никто не сидел на белых скамейках, изрезанных за лето любовными надписями. На внешний рейд, огибая маяк, выходил низкий грузовик с толстыми прямыми мачтами.
   - Довольно, - сказал Остап, - золотой теленок не про меня. Пусть берет кто хочет. Пусть миллионерствует на просторе!
   Он оглянулся и, видя, что вокруг никого нет, бросил чемодан на гравий.
   - Пожалуйста, - промолвил он, обращаясь к черным кленам, и расшаркался.
   Он пошел по аллее не оглядываясь. Сначала он шел медленно, шагом гуляющего, потом заложил руки в карманы, потому что они вдруг стали ему мешать, и усилил ход, чтобы победить колебания. Он заставил себя повернуть за угол и даже запеть песенку, но уже через минуту побежал назад. Чемодан лежал на прежнем месте. Однако, с противоположной стороны к нему, нагибаясь и вытягивая руки, подходил гражданин средних лет и весьма обыкновенной наружности.
   - Ты куда?! - закричал Остап еще издали. - Я тебе покажу хватать чужие чемоданы! На секунду оставить нельзя! Безобразие!
   Гражданин недовольно пожал плечами и отступил. А Бендер снова потащился с золотым теленком в руках.
   "Что ж теперь делать? - размышлял он. - Как распорядиться проклятым кушем, который обогащает меня только моральными муками? Сжечь его, что ли?"
   На этой мысли великий комбинатор остановился с удовольствием.
   "Как раз в моем номере есть камин. Сжечь в камине! Это величественно! Поступок Клеопатры! В огонь! Пачка за пачкой! Чего мне с ними возиться? Хотя нет, глупо. Жечь деньги - пижонство! Гусарство! А что я могу на них сделать, кроме нэпмановского жранья? Дурацкое положение! Музейный заведующий собирается за триста рублей Лувр учинить, любой коллектив каких-нибудь водников или кооперативная корпорация драмписателей за миллион может выстроить полунебоскреб с плоской крышей для лекций на свежем воздухе! А Остап Бендер, потомок янычаров, ни черта не может сделать! Вот навалился класс-гегемон на миллионера-одиночку!"
   Размышляя о том, как поступить с миллионом, великий комбинатор бегал по аллеям, садился на цементный парапет и сердито смотрел на качающийся за волнорезом пароход.
   "Нет, от пожара придется отказаться. Жечь деньги - это трусливо и не грациозно. Нужно придумать какой-нибудь эффектный жест. Основать разве стипендию имени Балаганова для учащихся заочного радиотехникума? Купить пятьдесят тысяч серебряных ложечек, отлить из них конную статую Паниковского и установить на могиле? Инкрустировать Антилопу перламутром? А может быть..."
   Великий комбинатор соскочил с парапета, озаренный новой мыслью. Не медля ни минуты, он покинул бульвар и, стойко выдерживая натиск фронтальных и боковых ветров, пошел на почтамт. Там по его просьбе чемодан зашили в рогожку и накрест перевязали бечевой. Получилась простецкая с виду посылка, какие почтамт принимает ежедневно тысячами и в каких граждане отправляют своим родственникам свиное сало, варенье или яблоки.
   Остап взял химический карандаш и, возбужденно махнув им в воздухе, надписал:
   Ценная
   Народному комиссару финансов
   Москва
   И посылка, сброшенная рукой дюжего почтовика, рухнула на груду овальных тюков, торбочек и ящиков. Засовывая в карман квитанцию, Остап увидел, что его миллион вместе с прочим грузом уже увозит на тележке в соседний зал ленивый старик с белыми молниями в петлицах.
   - Заседание продолжается, - сказал великий комбинатор, - на этот раз без участия депутата сумасшедших аграриев О. Бендера.
   Он долго еще сидел под аркой почтамта, то одобряя свой поступок, то сожалея о нем. Ветер забрался под макинтош Остапа. Ему стало холодно, и он с огорчением вспомнил, что так и не купил второй шубы.
   Тонкий звон председательского колокольчика, свидетельствовавший о приближении Антилопы, отвлек Остапа от его мыслей. Заметив командора, Адам Казимирович остановил машину и стал манить его пальцем. Позади водителя машины, отвернувшись в сторону, сидела внучка старого ребусника.
   - Такси свободен, прошу садиться, - предложил Козлевич, - я за вами в гостиницу "Каир" заезжал, ищу вас по всему городу. Прошу.
   И водитель Антилопы, отведя руку назад, отворил дверцу.
   - А, Козлевич! - радостно сказал Остап, не глядя на Зосю. - Как маслопроводный шланг? Функционирует?
   - Садись, садись! - повторил Козлевич сурово.
   - А вот лучше я пойду пешком, - сказал командор, влезая в машину.
   Председательский колокольчик отчаянно позвонил, и Антилопа, припадая на переднюю рессору, медленно поехала. Зося внимательно читала вывески на правой стороне улицы. Остап смотрел в спину Адама Казимировича.
   - Может быть, я вам мешаю? - спросил он после длительного молчания.
   Не оглядываясь, Зося быстро ответила:
   - Вы сели на мое платье. Отодвиньтесь, пожалуйста.
   - Пожалуйста, - ядовито ответил рыцарь, лишенный наследства.
   Снова наступило молчание, прерванное треском и ругательством, которое еле слышно произнес Козлевич. Антилопа остановилась. Шофер залез под машину, а Зося, перегнувшись через борт, давала ему бессмысленные советы. У самой обочины тротуара жарко разговаривали два человека с портфелями. Оба были в демисезонных пальто, из-под которых виднелись белые летние брюки. Их беседа вскоре заинтересовала Остапа.
   - Вы вовремя ушли из Геркулеса, товарищ Противотеченский, - говорил один, - там теперь такое делается!.. Разгром!
   - Весь город говорит! - вздохнул другой.
   - Вчера чистили Скумбриевича, - сладострастно сказал первый, - пробиться нельзя было. Сначала все было замечательно. Скумбриевич рассказал свою биографию так, что ему все аплодировали. А потом из публики кто-то спросил: "Скажите, вы не помните, был такой торговый дом "Скумбриевич и сын". Вы не тот Скумбриевич?" И тут этот дурак возьми и скажи: "Я не "Скумбриевич", я сын". Можете себе представить, что теперь с ним будет? Первая категория обеспечена.
   - Да, товарищ Вайнторг, прямо ужас! А сегодня кого чистят?
   - О! Сегодня большой день. Берлага. Знаете, который спасался в сумасшедшем доме. Потом сам маэстро Полыхаев. И эта гадюка Серна Михайловна, его жена. Она в Геркулесе никому дышать не давала. Приду сегодня часа за два, а то не протолкаешься. Кроме того, Бомзе...
   Козлевич уселся за руль, машина тронулась, и Остап так и не узнал, что случилось с Адольфом Николаевичем Бомзе. Да это сейчас его и не волновало.
   - Вы знаете, Зося, - сказал Остап, - что на каждого человека, даже партийного, давит атмосферный столб весом в 214 кило. Вы этого не замечали?
   Зося не ответила.
   В это время Антилопа со скрипом проезжала мимо кино "Капитолий". Остап быстро посмотрел наискось, в сторону, где помещалась летом учрежденная им контора, и издал тихий возглас. Через все здание тянулась широкая вывеска:
  

Гособъединение Рога и Копыта

  
   Во всех окнах были видны пишущие машинки и портреты государственных деятелей. У входа с победной улыбкой стоял молодец-курьер, не чета Паниковскому. В открытые ворота с дощечкой "Базисный склад" въезжали трехтонные грузовики, нагруженные доверху кондиционными рогами и копытами. По всему было видно, что детище Остапа идет по правильному пути.
   - Вот навалился класс-гегемон, - повторил Остап, - даже мою легкомысленную идею, и ту использовал для своих целей. А меня оттерли. Зося! Слышите, меня оттерли. Я несчастен. Скажите мне слово утешения.
   - И после всего, что было, - сказала Зося, впервые поворачиваясь к Остапу, - в утешении нуждаетесь вы?
   - Да, я.
   - Ну, это свинство.
   - Не сердитесь, Зося. Примите во внимание атмосферный столб. Мне кажется даже, что он давит на меня значительно сильнее, чем на других граждан. Это от любви к вам. И кроме того, я не член профсоюза. От этого тоже.
   - Почему вы всегда врете?
   - Это не ложь. Это закон физики. А может быть, действительно никакого столба нет. Я уже ничего не понимаю.
   Говоря так, пассажиры Антилопы смотрели друг на друга с нежной внимательностью. Они не заметили, что машина уже несколько минут стоит на месте, а Козлевич смотрит на них, подкручивая двумя руками свои кондукторские усы. Приведя усы в порядок, Адам Казимирович, кряхтя, сошел на землю, отстегнул дверцу и громогласно сообщил:
   - Прошу выходить. Приехали. Еще нет четырех часов, как раз успеете. У них это быстро, не то, что в костеле - китайские церемонии. Раз, раз - и готово. А я здесь подожду.
   Остап ошеломленно посмотрел перед собой и увидел обыкновенный серенький домик с обыкновеннейшей серенькой вывеской: "Отдел Записей Актов Гражданского Состояния".
   - Это что? - спросил он Козлевича. - Так нужно?
   - Обязательно, - ответил водитель Антилопы.
   - Слышите, Зося, Адам говорит, что это обязательно нужно.
   - Ну, раз Адам так говорит... - сказала девушка дрожащим голосом.
   Командор и внучка старого ребусника вошли в серенький домик, а Козлевич снова залез под машину. Он задумал во время свадебного шествия в дом невесты дать Антилопе предельную скорость - двенадцать километров. Для этого надо было проверить механизмы.
   Он все еще лежал под автомобилем, когда супруги вышли из Отдела Записей.
   - Мне тридцать три года, - сказал великий комбинатор грустно, - возраст Иисуса Христа. А что я сделал до сих пор? Учения я не создал, учеников разбазарил, мертвого не воскресил.
   - Вы еще воскресите мертвого, - воскликнула Зося, смеясь.
   - Нет, - сказал Остап, - не выйдет. Я всю жизнь пытался это сделать, но не смог. Придется переквалифицироваться в управдомы.
   И он посмотрел на Зосю. На ней было шершавое пальтецо, короче платья, и синий берет с детским помпоном. Правой рукой она придерживала сдуваемую ветром полу пальто, и на среднем пальце Остап увидел маленькое чернильное пятно, посаженное только что, когда Зося выводила свою фамилию в венчальной книге. Перед ним стояла жена.
  
   Илья Ильф
   Евгений Петров
   1931 год
   Москва
  

Великий комбинатор


Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 209 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа