Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок, Страница 2

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

тили почти на треть. Так он публиковался даже и в послесталинские годы.
   Мы не будем возвращаться к текстологии "Двенадцати стульев", описанной в нашем предисловии к первому полному комментированному изданию, выпущенному издательством "Вагриус" в 1997 году. "Антилевацкая" направленность романа (позже воспринимавшаяся как проявление оппозиционности авторов) всегда оставалась очевидной, тут уж ни цензоры, ни редакторы ничего не могли сделать. Но роман опубликовали, потому как его главная идеологическая установка - режим в СССР стабилен, к прошлому возврата нет - сохраняла актуальность, особенно в период празднования десятилетия советского государства.
   Подчеркнем: создание и специфика романа, сам факт его публикации обусловлены конкретной политической прагматикой. Нарбут ли предложил Катаеву-старшему написать "антилевацкий" роман, Катаев ли был инициатором - все это одинаково вероятно. В любом случае никаких случайностей, никаких чудесных совпадений, которые охотно живописали ­мемуаристы, здесь не было. "Социальный заказ" был. И кандидатура исполнителя далеко не случайна: не просто популярный писатель, драматург, фельетонист, "золотое перо", но и давний приятель главного редактора, многим Нарбуту обязанный. Кому ж и доверять, как не Валентину Катаеву. Ну а если заказ срочный, значит, и формирование "писательской бригады" целесообразно, тем более что в 1920-е годы "писательские бригады" формировались часто. Катаеву же кого и превлекать к работе, если не брата и приятеля-земляка. Трудно сказать, когда конкретно Катаев обратился к Ильфу и Петрову, но хронологические рамки видны: не раньше мая 1927 года и не позже начала сентября. В июне Ильф и Петров, может быть, еще и не соавторы, однако первый раз проводят отпуск вместе. В августе-сентябре они уже денно и нощно пишут "антилевацкий" роман, действие которого начинается именно 15 апреля 1927 года. Они торопятся, экономя на сне и отдыхе, чтобы успеть сдать главы в первый номер, в октябре-ноябре закончена первая часть романа, ее срочно готовят к журнальной публикации, с января 1928 года печатается сокращенный вариант "Двенадцати стульев", при этом подготовка книги в издательстве "ЗиФ" - вопрос давно решенный.
   Так Ильф и Петров приняли участие в политической интриге. Нет оснований считать, что они этого не понимали. Чем же они руководствовались, кроме, конечно, соображений конъюнктуры? Похоже, тем же, что и ряд других писателей. Булгаков, например. Многие интеллектуалы тогда верили: с падением Троцкого нэп утвердится навсегда, уровень жизни будет расти, политические ограничения, как и эпоха "перманентной революции", "военного коммунизма", "красного террора", - безвозвратно уйдут в прошлое. Но ни Ильф и Петров, ни тем более Нарбут вовсе не фрондировали. Они старались оставаться "в пределах дозволенного" - точнее, дозволенного именно тогда.
   Подобные литературно-политические игры в 1920-е годы - не редкость. И сторонники Троцкого тоже от них не отказывались.
   К примеру, сенсацией 1926 года стал майский номер "Нового мира", где популярнейший Б.А. Пильняк опубликовал "Повесть непогашенной луны": автор, как известно, намекал, что в 1925 году внезапная смерть народного комиссара по военным и морским делам М.В. Фрунзе была обусловлена не случайным стечением обстоятельств, а сталинским приказом. О происхождении пильняковской версии, о разразившемся скандале, повсеместном изъятии крамольного номера, обвинениях в клевете, обрушившихся на Пильняка, о том, как и сколько раз ему пришлось тогда каяться, о том, был ли скандал причиной ареста Пильняка в 1937 году и его расстрела, о запрете на упоминание повести в советской печати, отмененном почти шестьдесят лет спустя, сказано немало. Гораздо меньше исследователей и мемуаристов интересовало, почему явно антисталинская повесть вообще была написана и опубликована.
   Кающийся Пильняк утверждал, будто по наивности не ведал, что творил. А сотрудники журнала? В.П. Полонский, известный критик, главный редактор "Нового мира", согласовывавший публикацию с цензурой, не мог же не заметить замеченное всеми критиками-современниками. И не в том здесь дело, что ненависть к Сталину оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Нет, к весне 1926 года у Троцкого еще была достаточно сильная позиция, чаши весов колебались, общественный резонанс, вызванный повестью, имел бы - в положении неустойчивого равновесия - какое-то значение. Однако в мае-июне Сталин опять победил, в октябре Троцкого вывели из состава Политбюро ЦК ВКП(б), окончательно лишив реальной власти. Полонский, как и Нарбут, запоздал. Ситуация тогда менялась очень быстро. Сходство же интриги Полонского и нарбутовской интриги - очевидно.
   В 1938 году, когда Петров задумал написать об Ильфе, нельзя было упоминать не только о Нарбуте, но и об антитроцкистской кампании, способствовавшей появлению романа. Зато созданная Петровым легенда - о катаевском "подарке" и случайной удаче трудолюбивых соавторов - была чрезвычайно удобна. Удобной она осталась и в послесталинские годы: Нарбута уже реабилитировали, но само имя Троцкого по-прежнему было "неупоминаемым". Как и методы борьбы с опальным лидером.
  

Часть II

Громкое молчание

  
   Отечественные литературоведы и мемуаристы мифологизировали не только историю создания и публикации "Двенадцати стульев". История восприятия романа критиками выглядит в их изложении не менее загадочной.
   Практически все исследователи творчества Ильфа и Петрова сообщают, что критики-современники о "Двенадцати стульях" писать не желали. Наиболее деликатно высказался уже упомянутый Галанов: "Первый роман Ильфа и Петрова, по свидетельству современников, сразу был замечен читателями. Однако критика долгое время обходила его молчанием". Прервалось оно, по словам Галанова, лишь "через год после выхода романа". Почему критики ранее молчали, почему вдруг перестали - не уточняется. Аналогично и Яновская - в уже цитировавшейся монографии - указывает: "Несмотря на осторожное молчание критики, "Двенадцать стульев" были тепло и сразу ("непосредственно", по выражению Е. Петрова) приняты читателем". Читатели, значит, были непосредственны, а критики выразили свое осторожное отношение посредством почти годичного молчания. Но почему они решили, что нужно проявить осторожность, почему через год передумали - опять не уточняется.
   Спору нет, недалекий и трусоватый критик - явление далеко не редкое. Но когда речь идет о сатирическом романе, вышедшем в 1928 году, рассуждения о пресловутой "осторожности" по меньшей мере не убедительны.
   "Легендарные двадцатые" известны как эпоха самых ожесточенных в истории советской литературы критических баталий, где никакие литературные авторитеты не щадились, и уж тем более не было принято осторожничать с сатириками. Хрестоматийные примеры - травля М.А. Булгакова, Е.И. Замятина, Б.А. Пильняка. Создатели же "Двенадцати стульев" и авторитет еще не успели заработать: публикации в периодике, два очень небольших сборника фельетонов и рассказов у Петрова, вот и все. А критики вдруг разом оробели. Допустим, случайно. Однако осмелели они тоже разом. Два совпадения - не случайность. Они могли быть обусловлены только политическими причинами, изучение которых оказалось неуместным и в конце 1950-х годов, и десятилетия спустя.
   Обратимся же к политическому контексту.
   В конце 1927 года, когда соавторы дописывали последние главы романа, Сталин, одолевший Троцкого, уже не числил Бухарина в союзниках. Готовилась дискредитация очередной группы партийной элиты, хотя Бухарин, возможно, еще и не знал, что именно его объявят лидером новой оппозиции.
   13 марта 1928 года в "Известиях" появилось сообщение о раскрытии контрреволюционной организации в Донбассе. А с 18 мая по 15 июля года в Москве шел печально знаменитый "Шахтинский процесс". Центральная периодика регулярно публиковала сенсационные материалы суда: более пятидесяти инженеров и техников с многолетним опытом, руководителей угледобывающей промышленности Шахтинского и других районов Донбасса, обвинялись во "вредительстве". Как "буржуазные специалисты", получившие в нэповские годы крупные посты в промышленности, они якобы защищали интересы "международного капитала", прежних владельцев шахт, стремились "подорвать хозяйственное благополучие СССР". Многие подсудимые признавали себя "вредителями", публично каялись. Признания, покаяние и осуждение "шахтинцев" давало партийному руководству возможность списать все неудачи в промышленности на происки уже обнаруженных и еще разыскиваемых "вредителей". Косвенно дискредитировался и нэп - питательная среда "вредителей".
   "Шахтинский процесс" был воспринят как начало антибухаринской кампании, так называемой борьбы с "правым уклоном". Поиски "вредителей" и "правых уклонистов" развернулись не только в угледобывающей промышленности. Понятно, что и в литературе без них не обошлось.
   Поначалу эти поиски велись исподволь: официально еще не было разъяснено, в чем конкретно должен выражаться литературный "правый уклон". К примеру, 19 мая 1928 года (точно к началу "Шахтинского процесса") в двадцатом номере литературного еженедельника "Читатель и писатель" развернулась дискуссия "Угрожает ли нашей литературе правая опасность?". А.В. Луначарский в беседе с представителем еженедельника заявил, что "правой опасности" пока не видит, однако с наркомом согласились далеко не все. Наиболее яростные оппоненты были из числа литераторов, входивших в Россий­скую ассоциацию пролетарских писателей. Так, рапповский критик С.Б. Ингулов в статье "Симптомы опасности" утверждал, что некоторые писатели "разучились видеть революцию в ее новой формации, на новом этапе ее развития". Вот они-то и опасны: "Глаза этих писателей цепляются за лохмотья, отрепья революции, не видят ее "души", нутра. Поэтому "героем нашего времени" в их произведениях является никудышник, неприспособленный к действительной жизни неудачник, "лишний" и "бывший" человек. "Герой нашего времени" в их литературном отображении - это не строитель, а растратчик жизни".
   Под той же рубрикой через неделю была опубликована статья Ф.В. Гладкова "В чем опасность". Автор, подобно Ингулову, видел опасность "в склонности некоторых литераторов живописать так называемых лишних людей современности". Об этом, полагал Гладков, "писать легче всего, а копаться в мерзости сорного ящика вредно: можно заразиться и серьезно заболеть". Разумеется, ни Ингулов, ни Гладков, ни прочие борцы с "правым уклоном" не обвиняли именно авторов "Двенадцати стульев", хотя объективно к ним это имело отношение. Впрочем, летом споры стихли: то была даже не разведка боем, а лишь пристрелка.
   В июле 1928 года, когда закончилась журнальная публикация "Двенадцати стульев", а тираж только что изданной книги поступил в розничную продажу, началось первое серьезное наступление на Бухарина и его сторонников. Имена пока не назывались, но догадаться было несложно. В речи на июль­ском пленуме ЦК Сталин заявил, что нэп - тупик, причина всех экономических затруднений: по мере построения социализма классовая борьба не ослабляется, но обостряется, возрастает сопротивление буржуазии. Соответственно, "сворачивание нэпа" означает и подавление буржуазии, попытки же представителей правящей элиты продлить нэп - неготовность к подавлению, "правый уклон".
   Сталину тогда не удалось добиться решающего перевеса на пленуме: позиции бухаринцев были еще сильны. Потому сталинская речь, широко обсуждавшаяся в партийных кругах, была опубликована лишь несколько лет спустя. Но встревоженный Бухарин сразу же сделал попытку предать эту полемику гласности.
   13 июля "Правда", которой он руководил, опубликовала резолюцию по одному из докладов, куда вошли как сталинские тезисы, так и поправки бухаринцев. Благодаря этому в резолюции признавалось и пресловутое возрастание "сопротивления со стороны капиталистических элементов", и необходимость продолжать нэп.
   14 июля в редакционной статье "Правды" (анонимной, но явно Бухарина) говорилось: "Решительное наступление на капиталистические элементы, провозглашенное XV съездом, велось и будет вестись методами нэпа". Это должно было напомнить, что Троцкого на XV съезде громили именно как противника "методов нэпа". Отказ от них автор статьи сопоставлял с принятием уже осужденных троцкистских воззрений: "Партия не отступит от решений XV съезда ни на шаг, отвергая всякие попытки обойти их с той же решительностью, что и троцкистскую дорожку".
   И все же на пленуме бухаринцев изрядно потеснили, а статья была понятна лишь посвященным, которые и так все знали. К осени давление на бухаринцев опять усилилось, в прессе все шире разворачивалась кампания по борьбе с "правой опасностью в литературе".
   Осень 1928 года была для Ильфа и Петрова не из удачных.
   Покровительствовавшего им Нарбута в сентябре сняли со всех постов, исключили из партии. Причиной тому были не "Двенадцать стульев". На фоне борьбы то с "левой оппозицией", то с "правым уклоном" в ЦК ВКП(б) шла своя интрига. Нарбут излишне увлекся полемикой со сторонниками Троцкого, у которых остались еще влиятельные друзья, и в результате им просто пожертвовали: наказали за якобы неожиданно вскрывшиеся политические "прегрешения" периода гражданской войны. Регинин остался завредом, у него вскоре появился новый начальник. Но для Ильфа и Петрова это все равно означало лишение главной опоры и защиты. В прессе тогда возобновились "кадровые перестановки", сменилось и руководство "Гудка", ушли многие сотрудники. В октябре был уволен Ильф, официальная причина - "сокращение штатов". Ушел вскоре и Петров.
   Именно осенью, в сентябре-октябре, то есть через полтора-два месяца после издания "Двенадцати стульев" - обычный в таких случаях срок, - соавторы, вероятно, ожидали многочисленных рецензий. Сложилось все несколько иначе. Петров в черновых набросках воспоминаний об Ильфе писал: "Первая рецензия в "вечорке". Потом рецензий вообще не было". На эту фразу Петрова обычно ссылаются исследователи и мемуаристы, говоря о "молчании" критиков. Однако сама рецензия, весьма важная для понимания литературно-политического контекста, при этом не анализируется.
   Она была опубликована в газете "Вечерняя Москва" 2 сентября 1928 года за подписью "Л.К.". Мы приводим ее полностью.
   "Илья Ильф и Евг. Петров. "Двенадцать стульев". Роман. ЗИФ. 1928 г. Ц. 2 р. 50 к.
   Роман читается легко и весело, хотя к концу утомляет кинематографическая смена приключений героев - прожженного авантюриста Остапа Бендера и бывшего предводителя дворянства Ипполита Матвеевича, разыскивающих стул, в котором предводительская теща зашила бриллианты. Утомляет потому, что роман, поднимая на смех несуразицы современного бытия и иронизируя над разнообразными представителями обывательщины, не восходит на высоту сатиры (здесь и далее выделено автором рецензии. - М.О., Д.Ф.). Это не более как беззаботная улыбка фланера, весело прогуливающегося по современному паноптикуму.
   Разыскивать приходится двенадцать стульев, так как неизвестно, в каком из составлявших гарнитур помещен клад. Все стулья разбросаны по различным уголкам СССР и, разыскивая их поочередно, герои романа переносятся из затхлой атмосферы глухого городка в мир московской богемы, оттуда на курорт и т.д. Многие из зарисовок-шаржей очень хлестки. Так, хорошо показаны типы поэтической богемы. В романе много удачно использованных неожиданностей. И самая концовка его, рисующая, как накануне похищения последнего двенадцатого стула из клуба Ипполит Матвеевич, убивший из-за жадности своего компаниона, узнает, что сам клуб построен на ценности, найденные в этом роковом стуле, - выполнена очень эффектно.
   Но читателя преследует ощущение какой-то пустоты. Авторы прошли мимо действительной жизни - она в их наблюдениях не отобразилась, в художественный объектив попали только уходящие с жизненной сцены типы, обреченные "бывшие люди". Когда авторы попытались изобразить студенческий быт - кроме бледных полутеней ничего не получилось. Авторам, очевидно, не чужда наблюдательность и умение передавать свои наблюдения. Жаль было бы, если бы они не пошли дальше многостраничного фельетона, каким по сути дела является роман "Двенадцать стульев"".
   Казалось бы, в суждениях "Л.К." нет ничего особо примечательного. Положительной, конечно, рецензию не назовешь, хотя и не вовсе разгромная. Но здесь важен политический контекст - упреки рецензента напоминают майские инвективы борцов с "правой опасностью": не о "бывших людях" надо бы рассказывать читателям. Оно и понятно - с началом осени разворачивалась очередная атака на Бухарина: разоблачение "правых уклонистов" в литературе. Рецензия соответствовала общей направленности.
   Вполне вероятно, что сентябрьский отзыв "вечорки" был первым, как писал Петров. Но единственным он точно не был. К примеру, в том же сентябре журнал "Книга и профсоюзы" опубликовал еще более резкую рецензию Г.Блока. Ее мы также приводим полностью, сохраняя особенности орфографии.
   "Илья Ильеф и Евгений Петров. 12 стульев. Роман. ЗиФ. 1928 год. Тираж - 7000 экз., Стр. 422., Цена 2 р. 50 к.
   "12 стульев" - коллективное произведение двух авторов, по своей тематике очень показательных для нового направления, все более крепнущего в нашей литературе. Ильф и Петров с задатками талантливых рассказчиков создали из своего творения милую, легко читаемую игрушку, где зубоскальство перемежается с анекдотом, а редкие страницы подлинной сатиры растворяются в жиже юмористики бульварного толка и литературщины, потрафляющей желудку обывателя.
   В книге нет живых людей - есть условные категории героев, которые враждуют между собой, мирятся и стараются в действиях своих походить на настоящего человека. Великий комбинатор Бендер, своеобразный потомок Хлестакова, душа погони за бриллиантами, отец Федор, скинувший рясу для земных сокровищ, и много разного рода и звания - все они призваны веселить читателя.
   Смех - самоцель. Неприглядные стороны жизни, наши промахи и несправедливости затушевываются комичными злоключениями, анекдотами и трюками. Социальная ценность романа незначительна, художественные качества невелики и вещь найдет себе потребителя только в кругу подготовленных читателей, любящих легкое занимательное чтение. Цена непомерно дорога, если принять во внимание, что "12 стульев" печатались в течение первого полугодия в журнале "30 дней"".
   Вряд ли Ильф и Петров не заметили столь ядовитого, азартного и не слишком внимательного рецензента. Профессиональные журналисты следили за периодикой, особенно московской.
   Можно привести еще один отзыв о романе, опубликованный 20 апреля 1929 года в восьмом номере двухнедельного журнала "Книга и революция". Статья - обзор журнала "30 дней" за 1928 год - была озаглавлена "Советский магазин" (от англ. magazine - иллюстрированный журнал): обозреватель доказывал, что сама концепция издания весьма неудачна, за образец взяты западные журналы, вот и получился даже не американский "магазин", а некое подобие мелочной лавки, где товары в изобилии, но качеством не блещут, да и собраны бессистемно и безыдейно. "Если говорить о литературном отделе журнала, - писал рецензент, - более характерным для него окажется роман-хроника И.Ильфа и Е.Петрова "12 стульев", гвоздь, центральная вещь журнала, печатание которой растянулось на полгода. Редакция называет это произведение - "подражанием лучшим образцам классического сатирического романа"; к этому можно добавить, что подражание оказалось неудачным. За исключением нескольких страниц, где авторам удается подняться до подлинной ­сатиры (напр., в образе Ляписа, певца "Гаврилы"), - серенькая посредственность. Социальный объект смеха - обыватель-авантюрист - ничтожен и не характерен для наших дней, не его надо ставить под огонь сатиры; впрочем, и самая сатира авторов сбивается на дешевое развлекательство и зубоскальство. Издевка подменена шуткой, заряда глубокой ненависти к классовому врагу нет вовсе; выстрел оказался холостым".
   Десять лет спустя Петров не упомянул и об этом обзоре, хотя в 1929 году выпуск "Книги и революции" - "журнала политики, культуры, критики и библиографии" - возобновился после шестилетнего перерыва, потому издание было на виду, считалось достаточно авторитетным, всякое упоминание там - событие.
   Маловероятно, чтобы Ильф и Петров не заметили эту публикацию своевременно или вообще не узнали о ней. Было, наконец, и кому подсказать. Например, Ю.К. Олеша, давний приятель и тоже бывший "гудковец", ознакомился с отзывами на "Двенадцать стульев" и печатно сформулировал свою точку зрения. Кстати, в той же "Вечерней Москве", которую имел обыкновение читать Петров, 27 апреля 1929, ровно через неделю после выхода обзора в "Книге и революции", "вечорка" опубликовала анкету "Год советской литературы", где известным писателям предложили назвать наиболее значительные художественные произведения из вышедших в 1928 году. Олеша назвал лучшим романом "Двенадцать стульев", добавив, что книга "оплевана критикой". Петров же об отзыве Олеши тоже не вспомнил.
   Стало быть, говоря о приеме "Двенадцати стульев" критикой в течение года после издания, можно выделить две полярные точки зрения: книга "оплеванная" и книга, о которой критики не писали.
   Первая точка зрения вполне обоснованна: отрицательные отзывы действительно были. Но и у второй, принятой большинством исследователей, есть некоторые основания. О романе, публиковавшемся в столичном ежемесячнике и выпущенном крупным столичным издательством, о самой популярной книге сезона, сразу буквально "разобранной на цитаты", долж­ны были написать известные критики, их статьи должны были появиться в крупных столичных литературных журналах - "Красной нови", "Октябре", "Новом мире" и т.д. Не ­появились. Потому у современников не могло не сложиться впечатление, что "Двенадцати стульям" негласно объявлен бойкот. Уж очень громкое получилось молчание. Даже не молчание - замалчивание.
   29 января 1929 года газета "Вечерний Киев" напечатала обзорную статью О.Э. Мандельштама "Веер герцогини", охарактеризовавшего поведение критиков как "совсем позорный и комический пример "незамечания" значительной книги. Широчайшие слои, - негодовал Мандельштам, - сейчас буквально захлебываются книгой молодых авторов Ильфа и Петрова, называемой "Двенадцать стульев". Единственным откликом на этот брызжущий веселой злобой и молодостью, на этот дышащий требовательной любовью к советской стране памфлет было несколько слов, сказанных т. Бухариным на съезде профсоюзов. Бухарину книга Ильфа и Петрова для чего-то понадобилась, а рецензентам пока не нужна. Доберутся, конечно, и до нее и отбреют как следует".
   Возможно, Мандельштам впрямь не углядел, что уже добрались и отбрили. Не в том дело. Существенно, что поэт, зная или догадываясь о подоплеке "осторожного молчания", решил говорить с критиками и редакторами на языке, который считал им доступным: рецензии на "Двенадцать стульев" писать и печатать можно и нужно - это не просто насмешка, а "дышащий требовательной любовью к советской стране памфлет", его сам Бухарин одобрил.
   Бухарин действительно одобрил. Пусть и не на "съезде профсоюзов", как писал Мандельштам, а на совещании рабочих и сельских корреспондентов, но бухаринское выступление, где обильно и с похвалой цитировался роман, было опубликовано в "Правде" 2 декабря 1928 года.
   Я.С. Лурье - в уже упомянутой книге об Ильфе и Петрове - утверждает, что похвала Бухарина вызвала "волну рецензий": "Хвалить книгу, удостоившуюся его внимания, было не обязательно (к концу 1929 года - даже совсем не обязательно), но игнорировать ее - неудобно".
   Как раз тут с мнением авторитетного исследователя трудно согласиться. От похвалы Бухарина до апрельского отклика "Книги и революции" прошло почти полгода, а уж до "волны рецензий" - и того больше. Конечно, критики-профессионалы, в отличие от Мандельштама, "Правду" читали регулярно, однако бухаринская похвала их не вдохновила. Иначе б не раздумывали так долго. Да и руководство "Вечернего Киева" тоже сочло нужным сделать оговорку в специальном примечании: "Редакция, помещая интересную статью т. Мандельштама, не вполне соглашается с некоторыми ее положениями".
   Что и понятно: Бухарин в ту пору утратил былое влияние. Формально он оставался членом Политбюро, партийным теоретиком, главным редактором "Правды", однако для "руко­водящих работников", для редакторов газет и журналов из­менения были очевидны. В ЦК Бухарина тогда откровенно травили, дискредитировали практически все им сказанное. В ноябре 1928 он вынужден был отречься от своих прежних суждений, и пленум ЦК единогласно осудил "правый уклон". В ноябре же Бухарин демонстративно подал в отставку. Ее, впрочем, отклонили. И выступление, упомянутое Мандельштамом, адресовано было не столько "рабселькорам", сколько партийной элите. Посвященные восприняли его как откровенно антисталинское. Следовательно, бухаринские похвалы мало что меняли в сложившейся ситуации.
   Для редакций литературных журналов она была сложнейшей. "Двенадцать стульев" - роман откровенно "антилевацкий", цель публикации тогда легко просматривалась. При этом борьба с "левой оппозицией" уже закончилась, разгоралась борьба с "правым уклоном". Стало быть, хвалебные отзывы абсолютно неуместны, тут ненароком в "правые уклонисты" попадешь. Отрицательные отзывы тоже не вполне уместны - есть риск попасть в защитники "левых уклонистов". Потому несколько опубликованных отзывов можно считать исключением из общего правила, результатами редакторского недосмотра. Редакторам целесообразно было не спешить, дождаться какой-либо официальной оценки.
   Ожидание затягивалось, и время рецензий истекло. Рецензия, как известно, жанр оперативный, своего рода репортаж - что, где, кем и когда напечатано. Нужна она в течение примерно полугода. Затем наступает черед солидных критических очерков, аналитических статей. Их тоже не было. В редакциях вообще избегали упоминаний о книге Ильфа и Петрова.
   Однако к зиме 1929 года положение соавторов упрочилось.
   Прежде всего, у них появился новый влиятельный покровитель, тоже давний знакомый - М.Е. Кольцов. Он, подобно Нарбуту, быстро делал карьеру. На исходе 1920-х годов Кольцов - не только один из популярнейших очеркистов и фельетонистов "Правды", но и довольно известный журналист-международник, тесно связанный с политической разведкой. Эти связи еще более окрепнут в 1930-е годы, когда Кольцов станет исполнителем наиболее деликатных сталинских поручений в области организации мирового общественного мнения. Ну а в ноябре 1928 года, готовя первый номер еженедельника "Чудак", Кольцов взял на работу в редакцию Ильфа и Петрова.
   Некоторое представление о кольцовских планах дают письма, опубликованные в шестом номере журнала "Новый мир" за 1956 год. Новое издание, как сообщал Кольцов своему соредактору - А.М.Горькому, - должно было стать доказательством того, что "в СССР, вопреки разговорам о "казенной печати", может существовать хороший сатирический журнал, громящий бюрократизм, подхалимство, мещанство, двойственность в отношении к окружающей обстановке, активное и пассивное вредительство".
   Идея журнала - с учетом специфики политической терминологии тех лет - была сформулирована четко. "Бюрократизм, подхалимство" - пропагандистские клише, использовавшиеся для обозначения пороков государственного аппа­рата. Их обличение в журнале - подтверждение свободы печати в СССР. "Двойственность в отношении к окружающей действительности", то есть советскому строю, "пассивное и активное вредительство" приписывались различного рода "уклонистам". В данном случае речь шла о возможности ­использования сатиры для дискредитации политических противников сталинской "генеральной линии партии".
   Подобные инициативы могли реализовываться только при постоянной поддержке в самых высоких инстанциях. Поддержка и тогда была. 19 декабря 1928 года Кольцов - на приеме у Сталина. Неизвестно, что именно там обсуждалось, но "Журнал записи лиц, принятых генеральным секретарем ЦК ВКП(б)", зафиксировал: "М.Е. Кольцов, фельетонист, газета "Правда", по литературным вопросам".
   Попасть в штат кольцовского журнала могли только те, за кого Кольцов ручался лично. Для авторов "антилевацкого" романа, приятелей опального Нарбута, это было большой удачей. В политическом аспекте у Ильфа и Петрова тоже многое изменилось к лучшему. К зиме 1928 года Сталин, успешно завершив очередной этап дискредитации Бухарина, счел нужным снизить активность "борьбы с правым уклоном" в литературе. А заодно - успокоить оппонента, приписав непосредственным исполнителям своих поручений "усердие не по разуму". 22 февраля 1929 года "Правда" напечатала установочную статью "Об одной путанице (к дискуссии об искусстве)". Ее автор, П.М. Керженцев, доказывал, что рассуждения о "правом уклоне" в литературе - нелепость. "Можно, утверждал он, говорить о "советских" и "антисоветских" фактах искусства", но недопустимо использование партийной терминологии в литературной полемике. Типично сталинская ирония: именно Керженцеву, еще 2 декабря 1928 года опубликовавшему в "Читателе и писателе" статью "Художественная литература и классовая борьба", где он призывал противостоять всему, "что можно назвать правым или соглашательским уклоном в нашей литературе", именно этому признанному обличителю литературных "правых уклонистов" пришлось теперь себя же опровергать. И не где-нибудь, а в главной партийной газете. А то впрямь возомнил бы себя специалистом по всевозможным уклонам.
   Весной 1929 года Ильф и Петров, как принято говорить, на подъеме. Они работают и постоянно печатаются в престижном журнале, с ведома и одобрения советской цензуры готовится издание перевода "Двенадцати стульев" во Франции. Что же до отзыва "Книги и революции" о журнальном варианте романа, то удар наносился не по авторам "Двенадцати стульев", а по Нарбуту, прежнему главному редактору рецензируемого ежемесячника. С Нарбутом сводили счеты "задним числом" - прием, типичный для советской журнальной полемики, да и руководил "Книгой и революцией" все тот же Керженцев. Конечно, упоминая "Двенадцать стульев", обозреватель нарушал негласный запрет, но ведь игнорировать роман, печатавшийся в семи номерах, он не мог, почему и воспроизвел упреки, высказанные до него - в начальный период борьбы с "правым уклоном".
   Однако той же весной ситуация опять изменилась: генеральный секретарь ЦК ВКП(б) активизировал антибухаринскую кампанию, и в результате главный сталинский оппонент лишился должности редактора "Правды" и других руководящих постов.
   22 апреля на пленуме ЦК партии Сталин выступил с речью "О правом уклоне в ВКП(б)". Бухарину был приписан "отказ от марксизма", отказ от классовой борьбы именно в период ее обострения. Это обострение, по словам Сталина, выражалось прежде всего в постоянном "вредительстве" скрытых врагов советской власти, что теперь уже прямо связывалось с бухаринским попустительством: "Нельзя считать случайностью так называемое шахтинское дело. "Шахтинцы" сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности. Многие из них выловлены, но далеко еще не все выловлены. Вредительство буржуазной интеллигенции есть одна из самых распространенных форм сопротивления против развивающегося социализма".
   Понятно, что сказанное имело прямое отношение и к печати: любая критика режима, особенно публикация сатирического характера, могла восприниматься как сопротивление "буржуазной интеллигенции", ставшее возможным благодаря попустительству бухаринцев. Однако Сталин тут же выдвинул и другой лозунг. Нельзя, настаивал он, "улучшать наши хозяйственные, профсоюзные и партийные организации, нельзя двигать вперед дело строительства социализма и обуздания буржуазного вредительства, не развивая вовсю необходимую критику и самокритику, не ставя под контроль масс наши организации". Соответственно, сатирическая публикация могла быть признана как необходимой, так и контрреволюционной - по произволу авторитетного интерпретатора. Авторитет же был на стороне идеологов Российской ассоциации пролетарских писателей.
   XVI конференция ВКП(б), проходившая с 23 по 26 апреля, закрепила победу Сталина и - в качестве развития установки на пресловутую самокритику - приняла решение о начале генеральной партийной чистки. Теперь каждому коммунисту предстояло отчитаться перед специальной "комиссией по чистке", а комиссия решала вопрос о его пребывании в партии. На той же конференции было принято решение провести "чистку советского аппарата от элементов разложившихся, извращающих советские законы, сращивающихся с кулаком и нэпманом". Этой чистке подлежали все (в том числе и беспартийные), кто занимал административные должности в аппа­рате государственных, профсоюзных и общественных учреждений и организаций. Проводилась она так же, как и пар­тийная, - "чистящиеся" отчитывались перед специальными комиссиями. Нет необходимости доказывать, что, помимо "борьбы с бюрократизмом" и иными прегрешениями, задачей чисток было устрашение "уклонистов". От них пока что требовалось лишь публичное покаяние - "отказ от заблуждений", признание ошибочности бухаринских и троцкистских лозунгов.
   В это время развернулась и дискуссия о статусе сатиры в СССР. Полемика шла, в частности, на страницах "Литературной газеты". Созданная в апреле 1929 года вместо еженедельника "Читатель и писатель", она изначально получила статус "проводника политики партии" при организации единого Союза писателей СССР. Дискуссия подразумевала не только литературные, но и - прежде всего - политические выводы.
   В первом номере "Литературной газеты", вышедшем 22 апреля 1929 года, была опубликована статья популярного критика А.Лежнева "На путях к возрождению сатиры". Он ­настаивал, что сатира по-прежнему актуальна, поскольку возрастает "активность масс", жаждущих покончить с различными проявлениями социального зла, например, с бюро­кратизмом, а коль так, нужда в сатире "делается все более острой", хотя "объектов для нее стало гораздо меньше, чем было во времена ее расцвета", то есть в досоветский период. Как уведомляло редакционное примечание к статье, она печаталась "в порядке обсуждения". Очевидно, что оппоненты были уже наготове.
   Мнение Лежнева наиболее жестко оспорил критик-рапповец В.И. Блюм - 27 мая "Литературная газета" опубликовала его статью "Возродится ли сатира?". Заявив, что сатира в СССР невозможна, критик подчеркивал: речь идет отнюдь не о газетных фельетонах или очерках, где принято сообщать точные "адреса", то есть имена осмеиваемых, - подобного рода "адресная" сатира необходима и при социализме. Иное дело - "художественная", "обобщающая" сатира. В отличие от фельетона или очерка, она никогда не была средством борьбы с социальными бедами, никогда не способствовала ни перевоспитанию, ни отстранению от должности невежественных чиновников, казнокрадов и взяточников. Зато, по мнению Блюма, "художественная сатира" всегда была "острым оружием классовой борьбы. Сатирическое произведение обобщением наносило удар чужому классу, чужой государственности, чужой общественности (здесь и далее выделено автором статьи. - М.О., Д.Ф.)". С октября же 1917 года, утверждал Блюм, "для нас государство престало быть чужим". Потому "продолжение традиции дооктябрьской сатиры (против государственности и общественности) становится уже прямым ударомпо нашей государственности, по нашей общественности", такая сатира способствует возникновению антисоветских настроений.
   Подтекст выступления рапповца был тогда очевиден: сатира интерпретировалась как пресловутое сопротивление "буржуазной интеллигенции". Блюм отождествил сатиру в художественной литературе с "антисоветской агитацией", то есть с одним из "контрреволюционных преступлений", предусмотренных тогдашним уголовным законодательством.
   Статьи действовавшего Уголовного кодекса РСФСР, что относились к "контрреволюционным преступлениям" (и аналогичные статьи УК других республик), давно уже стали для советских писателей весьма актуальным сочинением: отчеты о политических процессах регулярно публиковались в центральной периодике. Формулировки были, как говорится, на слуху. В частности, применительно к писателям речь могла идти о статье 58.10: "Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти", точнее - "изготовление или хранение литературы того же содержания". А за это предусматривались весьма серьезные санкции - вплоть до расстрела.
   В случае привлечения к ответственности доказывать, что "совсем не это имелось в ввиду", было практически бесполезно: специально для подобных случаев Пленум Верховного суда СССР 2 января 1928 года принял постановление "О прямом и косвенном умысле при контрреволюционном преступлении", которое было опубликовано в периодике. Термин "прямой умысел" означал, что обвиняемый "действовал с прямо поставленной контрреволюционной целью, т.е. предвидел общественно опасный характер последствий своих действий и желал этих последствий". Ну а термин "косвенный умысел" был в ходу тогда, когда никаких доказательств "прямого умысла" следствие не находило: подразумевалось, что обвиняемый хоть и "не ставил прямо контрреволюционной цели", однако "должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий".
   Впрочем, до суда дело вообще могло не дойти: инструкции Народного комиссариата внутренних дел разрешали внесудебную ссылку или высылку "лиц, причастных к контрреволюционным преступлениям", то есть ссылку или высылку не только самого писателя, но и его семьи, родственников, друзей, знакомых.
   Доносительское выступление Блюма в центральной газете - на фоне принятых XVI конференцией ВКП(б) решений о чистках - могло быть началом очередной репрессивной кампании, к чему в СССР уже привыкли. Потому оно вызвало буквально панику в писательской среде. И вскоре на страницах "Литературной газеты" в полемику с Блюмом вступили несколько известных литераторов, настаивавших на том, что сатирик, обличая, например, бюрократов или мещан, вовсе не становится контрреволюционером.
   15 июля "Литературная газета" вновь атаковала Блюма и его сторонников. В передовой статье "О путях советской сатиры" декларировалось, что сатира и впредь "будет стремиться к широким художественным обобщениям", так как сатирикам надлежит "низвергнуть и добить предрассудки, религию, национализм", пресловутые бюрократизм и мещанство, беспощадно осмеивать проявления "цивилизованного мещанства" - западные "обаятельные моды, соблазнительные навыки и привычки" и прочее.
   В итоге редакционная статья, с одной стороны, отводила от сатириков обвинения в "антисоветской агитации", а с другой - формулировала для них вполне конкретные обязательные задачи, указывая приемлемые объекты осмеяния, точно устанавливая границы дозволенного. И хотя споры о сатире продолжались еще долго, пусть и без прежнего ожесточения, большинство выступавших в прессе признали мнение редакции "Литературной газеты" верным. Это и стало важнейшим политическим итогом дискуссии, инспирированной партийным руководством. Получилось, что писатели сами, не дожидаясь официальных партийных или правительственных директив, ввели для себя цензурные ограничения. И сами же определили, какого рода преступлением является попытка игнорировать подобную цензуру.
   Для Ильфа и Петрова нападки на сатиру и сатириков были чреваты весьма серьезными последствиями, но соавторы не принимали до поры участия в споре. У них нашлись заступники. 17 июня 1929 года - в разгар дискуссии о сатире - "Литературная газета" опубликовала статью А.К. Тарасенкова "Книга, о которой не пишут". По мнению большинства советских исследователей, благодаря именно этой статье и было прервано "осторожное молчание" критиков. Однако советские исследователи не задавались вопросом, почему на активность критиков так повлияла статья Тарасенкова, почему она появилась именно в "Литературной газете", а не в другом издании.
   Случайным совпадением это, конечно, не было. Редакция "Литературной газеты", выводя "Двенадцать стульев" за рамки дискуссии о сатире, давала Ильфу и Петрову своего рода справку о благонадежности, для чего была затеяна довольно сложная интрига.
   Дело в том, что за подписью Тарасенкова "Литературная газета" напечатала рецензию на первое зифовское издание "Двенадцати стульев". Именно рецензию, с полагающимися типичной рецензии атрибутами - основной текст предваряло библиографическое описание книги: авторы, заглавие, жанр, издательство. Это не могло не удивить читателей: тогда было не принято рецензировать романы почти через год. Тем более - в еженедельниках, изданиях по определению оперативных.
   Вот почему запоздалой рецензии дали заглавие "Книга, о которой не пишут", использовав его еще и как название новой рубрики. В редакционном примечании сообщалось: "Под этой рубрикой "Литературная газета" будет давать оценку книгам, которые несправедливо замолчала критика". По сути, это была редакционная статья. Редакция "Литературной газеты" отменяла все предшествующие оценки романа, их как бы и не было вообще. Рецензентам "намекали", что прежние суждения следует забыть.
   "Намек" формулировался предельно жестко - не только посредством заглавия, но и первой же фразой: "Коллективный роман Ильфа и Петрова, как правильно отметил Ю.Олеша в своей недавней анкете в "Вечерней Москве", незаслуженно замолчан критикой". Вряд ли Тарасенков не понимал, что "незаслуженно замолчан" и "оплеван" (как на самом деле сказал Олеша в анкете) - далеко не одно и то же. Но Олеше спорить нужды не было: он ведь "правильно отметил", он ведь хотел, чтоб книгу оценили по достоинству, - и пожалуйста. Получалось, что и Мандельштам, говоривший о "незамечании", тоже прав был, ему тоже спорить незачем. Кроме того, начало первой фразы - слова "коллективный роман" - напоминали заинтересованному читателю о первом журнальном отклике, где рецензент несколько неуклюже назвал "Двенадцать стульев" "коллективным произведением двух авторов".
   "Литературная газета" вводила новые правила игры, и теперь Тарасенков лихо опровергал прежних рецензентов, не называя их имен: кому нужно, тот сам догадается.
   Современникам, особенно заинтересованным, догадаться было несложно. К примеру, снисходительный рецензент в "вечорке" писал, что Ильф и Петров "прошли мимо действительной жизни, она в их наблюдениях не отобразилась", роман "не восходит на высоту сатиры", обозреватель в "Книге и революции" называл роман "холостым выстрелом", а у Тарасенкова - строго наоборот: для романа характерно "насыщенное острое сатирическое содержание", это "четкая, больно бьющая сатира на отрицательные стороны нашей действительности". Автор рецензии в журнале "Книга и профсоюзы", ставя в вину Ильфу и Петрову увлечение "юмористикой бульварного толка и литературщиной", давал "коллективному произведению" чрезвычайно низкую оценку и в социальном аспекте, и в аспекте художественности, Тарасенков же настаивал: Ильф и Петров "преодолевают штамп жанра", более того, "Двенадцать стульев" - одна из немногих безусловных удач советской литературы в области сатиры.
   Напомнил он, опять же не называя имен, и об инвективах писателей, спешивших в мае 1928 года разглядеть литературную "правую опасность". Например, Ингулову, утверждавшему, что глаза п

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 204 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа