Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок, Страница 18

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

iv align="justify">   На минуту он убежал в кухню, светски пританцовывая, а когда вернулся назад, неся на блюде какую-то парадную рыбу, то увидел страшную сцену разграбления стола. Это до такой степени не походило на разработанный Иваном Осиповичем церемониал принятия пищи, что он остановился. Англичанин с теннисной талией беззаботно ел хлеб с маслом, а Гейнрих, перегнувшись через стол, вытаскивал пальцами маслину из селедочного рта. На столе все смешалось. Гости, удовлетворявшие первый голод, весело обменивались впечатлениями.
   - Это что же? - спросил старик упавшим голосом.
   - Где же суп, папаша? - закричал Гейнрих с набитым ртом.
   Иван Осипович ничего не ответил. Он только махнул салфеткой и пошел прочь. Дальнейшие заботы он бросил на своих подчиненных.
   Когда комбинаторы пробились к столу, толстый человек с висячим, как банан, носом произносил первую застольную речь. К крайнему своему удивлению, Остап узнал в нем инженера Талмудовского.
   - Да! Мы герои! - восклицал Талмудовский, протягивая вперед стакан с нарзаном. - Привет нам, строителям Магистрали! Но каковы условия нашей работы, граждане! Скажу, например, про оклад жалования. Не спорю, на Магистрали оклад лучше, чем в других местах, но вот культурные удобства! Театра нет! Пустыня! Канализации никакой!.. Нет, я так работать не могу!
   - Кто это такой? - спрашивали друг друга строители. - Вы не знаете?
   Между тем Талмудовский уже вытащил из-под стола свои чемоданы.
   - Плевал я на договор! - кричал он, направляясь к выходу. - Что? Подъемные назад? Только судом, только судом!
   И даже толкая обедающих чемоданами, он вместо "пардон" свирепо кричал: "Только судом!"
   Поздно ночью он уже катил в моторной дрезине, присоединившись к дорожным мастерам, ехавшим по делу к южному истоку магистрали. Талмудовский сидел верхом на чемоданах и разъяснял мастерам причины, по которым честный специалист не может работать в этой дыре. С ними ехал метрдотель Иван Осипович. В горе он не успел даже снять фрака. Он был сильно пьян.
   - Варвары! - кричал он, высовываясь на бреющий ветер и грозя кулаком в сторону Гремящего Ключа. - Всю сервировку к свиньям собачьим!.. Антон Павловича кормил, принца Вюртембергского!.. Приеду домой и умру! Вспомнят тогда Иван Осиповича. Сервируй, скажут, банкетный стол на восемьдесят четыре персоны, к свиньям собачьим. А ведь некому будет. Нет Иван Осиповича Трикартова. Скончался. Отбыл в лучший мир, иде же несть ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная... Ве-е-э-чнаяпа-а-мять!..
   И покуда старик отпевал самого себя, хвосты его фрака трещали на ветру, как вымпелы.
   Остап, не дав Корейке доесть компота, поднял его из-за стола и потащил рассчитываться. По приставной лестничке комбинаторы взобрались в товарный вагон, где помещалась канцелярия Северной укладки и стояла складная полотняная кровать табельщика. Здесь они заперлись.
   После обеда, когда литерные пассажиры отдыхали, набираясь сил для участия в вечернем гулянии, фельетонист Гаргантюа поймал братьев-корреспондентов за недозволенным занятием. Лев Рубашкин и Ян Скамейкин несли на телеграф две бумажки. На одной из них было краткое сообщение:
   "Срочная москва степной телеграф тире узун-кулак квч длинное ухо зпт разнес аулам весть состоявшейся смычке магистрали рубашкин".
   Вторая бумага была написана сверху донизу. Вот что в ней содержалось:
  

"Легенда озера Иссык-Куль"

  
   Старый кара-калпак Ухум Бухеев рассказал мне эту легенду, овеянную дыханием веков. Двести тысяч четыреста восемьдесят пять лун тому назад молодая, быстроногая, как джайран (горный баран), жена хана - красавица Сунбурун горячо полюбила молодого нукера Ай-Булака. Велико было горе старого хана, когда он узнал об измене горячо любимой жены. Старик двенадцать лун возносил молитвы, а потом, со слезами на глазах, запечатал красавицу в бочку и, привязав к ней слиток чистого золота весом в семь джасасым (18 кило), бросил драгоценную ношу в горное озеро. С тех пор озеро и получило свое имя - Иссык-Куль, что значит "Сердце красавицы склонно к измене".

Ян Скамейкин-Сарматский (Поршень).

  
   - Ведь верно? - спрашивал Гаргантюа, показывая выхваченные у братьев бумажки. - Ведь правильно?
   - Конечно, возмутительно! - отвечал Паламидов. - Как вы смели написать легенду после всего, что было говорено! По-вашему, Иссык-Куль переводится как "Сердце красавицы склонно к измене и перемене"? Ой ли! Не наврал ли вам липовый кара-калпак Ухум Бухеев? Не звучит ли это название таким образом: "Не бросайте молодых красавиц в озера, а бросайте в озера легковерных корреспондентов, поддающихся губительному влиянию экзотики"?
   Писатель в детской курточке покраснел. В его записной книжке уже значились и Узун-Кулак, и две душистые легенды, уснащенные восточным орнаментом.
   - А по-моему, - сказал он, - в этом нет ничего страшного. Раз Узун-Кулак существует, должен же кто-нибудь о нем писать?
   - Но ведь уже тысячу раз писали! - сказал Лавуазьян.
   - Узун-Кулак существует, - вздохнул писатель, - и с этим приходится считаться.
  

Глава тридцатая

  
   В нагретом и темном товарном вагоне воздух был плотный и устойчивый, как в старом ботинке. Пахло кожей и ногами. Корейко зажег кондукторский фонарь и полез под кровать. Остап задумчиво смотрел на него, сидя на пустом ящике из-под макарон. Оба комбинатора были утомлены борьбой и отнеслись к событию, которого Корейко чрезвычайно опасался, а Бендер ждал всю жизнь, с каким-то казенным спокойствием. Могло бы показаться даже, что дело происходит в кооперативном магазине, покупатель спрашивает головной убор, а продавец лениво выбрасывает на прилавок лохматую кепку булыжного цвета. Ему все равно - возьмет покупатель кепку или не возьмет. Да и сам покупатель не очень-то горячится, спрашивая только для успокоения совести: "А может, другие есть?", - на что обычно следует ответ: "Берите, берите, а то и этого не будет". И оба смотрят друг на друга с полнейшим равнодушием. Корейко долго возился под кроватью, как видно, отстегивая крышку чемодана и копаясь в нем наугад.
   - Эй, там, на шхуне! - устало крикнул Остап. - Какое счастье, что вы не курите. Просить папиросу у такого скряги, как вы, было бы просто мучительно. Вы никогда не протянули бы портсигар, боясь, что у вас вместо одной папиросы заберут несколько, а долго копались бы в кармане, с трудом приоткрывая коробку и вытаскивая оттуда жалкую, согнутую папиросу. Вы нехороший человек. Ну что вам стоит вытащить весь чемодан!
   - Еще чего! - буркнул Корейко, задыхаясь под кроватью.
   Сравнение со скрягой-курильщиком было ему неприятно. Как раз в эту минуту он вытягивал из чемодана толстенькие пачки. Никелированный язычок замка царапал его оголенные до локтя руки. Для удобства он лег на спину и продолжал работать, как шахтер в забое. Из тюфяка в глаза миллионера сыпалась полова и прочая соломенная дрянь, какие-то хлебные усики и порошок.
   "Ах, как плохо, - думал Александр Иванович, - плохо и страшно. Вдруг он сейчас меня задушит и заберет все деньги. Очень просто. Разрежет на части и отправит малой скоростью в разные города. А голову заквасит в бочке с капустой".
   Корейко прошибло погребной сыростью. В страхе он выглянул из-под кровати. Бендер дремал на своем ящике, клоня голову к железнодорожному фонарю.
   "А может, его... малой скоростью, - подумал Александр Иванович, продолжая вытягивать пачки и ужасаясь, - в разные города.И ни одна собака. Строго конфиденциально. А?"
   Он снова выглянул. Великий комбинатор вытянулся и отчаянно, как дог, зевнул. Потом он взял кондукторский фонарь и принялся им размахивать, выкликая:
   - Станция Хацепетовка! Выходите, гражданин! Приехали! Кстати, совсем забыл вам сказать, может быть, вы собираетесь меня зарезать? Так знайте - я против. И потом меня уже один раз убивали. Был такой взбалмошный старик, из хорошей семьи, бывший предводитель дворянства, он же регистратор ЗАГСа, Киса Воробьянинов. Мы с ним на паях искали счастья на сумму в сто пятьдесят тысяч рублей. И вот перед самым размежеванием добытой суммы глупый предводитель полоснул меня бритвой по шее. Ах, как это было пошло, Корейко! Пошло и больно. Хирурги еле-еле спасли мою молодую жизнь, за что я им глубоко признателен.
   Наконец Корейко вылез из-под кровати, пододвинув к ногам Остапа пачки с деньгами. Каждая пачка была аккуратно заклеена в белую бумагу и перевязана шпагатом.
   - Девяносто девять пачек, - сказал Корейко грустно, - по десять тысяч в каждой. Бумажками по 25 червонцев. Можете не проверять, у меня как в банке.
   - А где же сотая пачка? - спросил Остап с энтузиазмом.
   - Десять тысяч я вычел в счет ограбления на морском берегу.
   - Ну, это уже свинство. Деньги истрачены на вас же. Не занимайтесь формалистикой.
   Корейко, вздыхая, выдал недостающие деньги, взамен чего получил свое жизнеописание в желтой папке с ботиночными тесемками. Жизнеописание он тут же сжег в железной печке, труба которой выходила сквозь крышу вагона. Остап в это время взял на выдержку одну из пачек, сорвал обертку и, убедившись, что Корейко не обманул, сунул ее в карман.
   - Где же валюта? - придирчиво спросил великий комбинатор. - Где мексиканские доллары, турецкие лиры, где фунты, рупии, пезеты, центавосы, румынские леи, где лимитрофные латы и злотые? Дайте хоть часть валютой.
   - Берите, берите что есть, - отвечал Корейко, сидя на корточках перед печкой и глядя на корчащиеся в огне документы, - берите, а то и этого скоро не будет. Валюты не держу.
   - Вот я и миллионер! - воскликнул Остап с веселым удивлением. - Сбылись мечты идиота!
   Остап вдруг опечалился. Его поразила обыденность обстановки, ему показалось странным, что мир не переменился сию же секунду и что ничего, решительно ничего не произошло вокруг. И хотя он знал, что никаких таинственных пещер, бочонков с золотом и лампочек Аладдина в наше суровое время не полагается, все же ему стало чего-то жалко. Стало ему немного скучно, как Роальду Амундсену, когда он, проносясь в дирижабле "Норге" над Северным полюсом, к которому пробирался всю жизнь, без воодушевления сказал своим спутникам: "Вот мы и прилетели". Внизу был битый лед, трещины, холод, пустота. Тайна раскрыта, цель достигнута, делать больше нечего, и надо менять профессию. Но печаль минутна, потому что впереди слава, почет и уважение - звучат хоры, стоят шпалерами гимназистки в белых пелеринах, плачут старушки - матери полярных исследователей, съеденных товарищами по экспедиции, исполняются национальные гимны, стреляют ракеты, и старый король прижимает исследователя к своим колючим орденам и звездам.
   Минутная слабость прошла. Остап побросал пачки в мешочек, любезно предложенный Александром Ивановичем, взял его под мышку и откатил тяжелую дверь товарного вагона.
   Праздник кончался. Ракеты золотыми удочками закидывались в небо, вылавливая оттуда красных и зеленых рыбок, холодный огонь брызгал в глаза, вертелись пиротехнические солнца, бураки [Бурак - одна из фейерверочных фигур. (Прим. ред.)]  подкидывали вверх винегрет из светящихся помидоров и восклицательных знаков. За хижиной телеграфа на деревянной сцене шел спектакль для кочевников. Некоторые из них сидели на скамьях, другие же смотрели представление с высоты своих седел. Часто ржали лошади. Литерный поезд был освещен от хвоста до головы.
   - Да! - воскликнул Остап. - Банкет в вагоне-ресторане! Я и забыл! Какая радость! Идемте, Корейко, я вас угощаю, я всех угощаю! Согласно законов гостеприимства! Коньяк с лимончиком, клецки из дичи, фрикандо с шампиньонами, старое венгерское, новое венгерское, шампанское вино!..
   - Фрикандо, фрикандо, - сказал Корейко злобно, - а потом посадят. Я не хочу себя афишировать!
   - Я обещаю вам райский ужин на белой скатерти, - настаивал Остап. - Идемте, идемте! И вообще бросьте отшельничество.Спешите выпить вашу долю спиртных напитков, съесть ваши двадцать тысяч котлет. Не то налетят посторонние лица и сожрут вашу порцию в жизни. Я устрою вас в литерный поезд - там я свой человек, - и уже завтра мы будем в сравнительно культурном центре. А там с нашими миллионами... Александр Иванович!..
   Великому комбинатору хотелось сейчас всех облагодетельствовать, хотелось, чтобы всем было весело. Темное лицо Корейки тяготило его. И он принялся убеждать Александра Ивановича. Он был согласен с тем, что афишировать себя не следует, но к чему морить себя голодом? Остап и сам толком не разбирал, зачем ему понадобился невеселый табельщик, но, раз начав, он не мог уже остановиться. Под конец он стал даже угрожать.
   - Будете вот сидеть на своем чемодане, а в один погожий денек явится к вам костлявая - и косой по шее! А? Представляете себе аттракцион? Спешите, Александр Иванович, котлеты еще на столе. Не будьте твердолобым.
   После потери миллиона Корейко стал мягче и восприимчивей.
   - Может, в самом деле проветриться, - сказал он неуверенно, -прокатиться в центр. Но, конечно, без шика, без этого гусарства.
   - Какое уж тут гусарство! Просто два врача-общественника едут в Москву, чтобы посетить Художественный театр и собственными глазами взглянуть на мумию в Музее изящных искусств. Берите чемодан.
   Миллионеры пошли к поезду. Остап небрежно помахивал своим мешком, как кадилом. Александр Иванович улыбался глупейшим образом. Литерные пассажиры прогуливались, стараясь держаться поближе к вагонам, потому что уже прицепляли паровоз. В темноте мерцали белые штаны корреспондентов.
   В купе на верхней полке Остапа лежал под простыней незнакомый ему человек и читал газету.
   - Ну, слезайте, - дружелюбно сказал Остап, - пришел хозяин.
   - Это мое место, товарищ, - заметил незнакомец. - Я Лев Рубашкин.
   - Знаете, Лев Рубашкин, не пробуждайте во мне зверя, уходите отсюда.
   Великого комбинатора толкал на борьбу недоумевающий взгляд Александра Ивановича.
   - Вот еще новости, - сказал корреспондент заносчиво, - кто вы такой?
   - Не ваше собачье дело! Говорят вам - слезайте, и слезайте.
   - Всякий пьяный, - визгливо начал Рубашкин, - будет здесь хулиганить...
   Остап молча схватил корреспондента за голую ногу. На крики Рубашкина сбежался весь вагон. Корейко на всякий случай убрался на площадку.
   - Деретесь? - спросил Ухудшанский. - Ну, ну.
   Остапа, который уже успел хлопнуть Рубашкина мешком по голове, держали за руки Гаргантюа и толстый писатель в дет­ской курточке.
   - Пусть он покажет билет! - надрывался великий комбинатор. - Пусть покажет плацкарту!
   Рубашкин, совершенно голый, прыгал с полки на полку и требовал коменданта. Оторвавшийся от действительности Остап тоже настаивал на вызове начальства. Скандал завершился большой неприятностью. Рубашкин предъявил и билет, и плацкарту, после чего трагическим голосом потребовал того же от Бендера.
   - А я не покажу из принципа! - заявил великий комбинатор, поспешно покидая место происшествия. - У меня такие принципы!
   - Заяц! - завизжал Лев Рубашкин, выскочивший в коридор нагишом. - Обращаю ваше внимание, товарищ комендант, здесь ехал заяц!
   - Где заяц? - провозгласил комендант, в глазах которого появился гончий блеск.
   Александр Иванович, пугливо притаившийся за выступом трибуны, вглядывался в темноту, но ничего не мог различить. Возле поезда возились фигуры, прыгали папиросные огни и слышались голоса: "Потрудитесь предъявить!", "А я вам говорю, что из принципа!", "Хулиганство!", "Ведь верно? Ведь правильно?", "Должен же кто-нибудь ехать без билета?" Стукнули буферные тарелки, над самой землей, шипя, пробежал тормозной воздух, и светлые окна вагонов сдвинулись с места. Остап еще хорохорился, но мимо него уже ехали полосатые диваны, багажные сетки, проводники с фонарями, букеты и потолочные пропеллеры вагона-ресторана. Уезжал банкет с шампанским вином, со старым и новым венгерским. Из рук вырвались клецки из дичи и унеслись в ночь. Фрикандо, нежное фрикандо, о котором так горячо повествовал Остап, покинуло Гремящий Ключ. Александр Иванович приблизился.
   - Я этого так не оставлю, - ворчал Остап, - бросили в пустыне корреспондента советской прессы. Я подыму на ноги всю общественность. Корейко! Мы выезжаем первым же курьер­ским поездом! Закупим все места в международном вагоне!..
   - Что вы, - сказал Корейко, - какой уж там курьерский! Отсюда никакие поезда не ходят. По плану эксплуатация начнется только через два месяца.
   Остап поднял голову. Он увидел черное абиссинское небо, дикие звезды и все понял. Но робкое напоминание Корейко о банкете придало ему новые силы.
   - За холмом стоит самолет, - сказал Бендер, - тот, который прилетел на торжество. Он уйдет только на рассвете. Мы успеем.
   Для того чтобы успеть, миллионеры двинулись широким дромадерским шагом. Ноги их разъезжались в песке, горели костры кочевников.Тащить чемодан и мешок было не то чтобы тяжело, но крайне противно. Покуда они карабкались на холм со стороны Гремящего Ключа, с противной стороны на холм в треске пропеллеров надвигался рассвет. Вниз с холма Бендер и Корейко уже бежали, боясь, что самолет улетит без них.
   Под высокими, как крыши, рифлеными крыльями самолета ходили маленькие механики в кожаных пальто. Три пропеллера слабо вертелись, вентилируя пустыню. На квадратных окнах пассажирской кабины болтались занавески с плюшевыми шариками. Пилот прислонился спиной к алюминиевой ступеньке и ел пирожок, запивая его нарзаном из бутылки.
   - Мы пассажиры! - крикнул Остап, задыхаясь. - Два билета первого класса!
   Ему никто не ответил. Пилот бросил бутылку и стал надевать перчатки с раструбами.
   - Есть места? - повторил Остап, хватая пилота за руку.
   - Пассажиров не берем, - сказал пилот, берясь за лестничный поручень. - Это специальный рейс.
   - Я покупаю самолет! - поспешно сказал великий комбинатор. - Заверните в бумажку.
   - С дороги! - крикнул механик, подымаясь вслед за пилотом.
   Пропеллеры исчезли в быстром вращении. Дрожа и переваливаясь, самолет стал разворачиваться против ветра. Воздушные вихри вытолкнули миллионеров назад, к холму. С Остапа слетела капитанская фуражка и покатилась в сторону Индии с такой быстротой, что ее прибытия в Калькутту следовало бы ожидать не позже, чем через три часа. Так бы она и вкатилась на главную улицу Калькутты, вызвав своим загадочным появлением внимание кругов, близких к Интеллидженс-Сервис, если бы самолет не улетел и буря не улеглась. В воздухе самолет блеснул ребрами и сгинул в солнечном свете. Остап сбегал за фуражкой, которая повисла на кустике саксаула, и молвил:
   - Транспорт отбился от рук. С железной дорогой мы поссорились. Воздушные пути сообщения для нас закрыты. Пешком? Семьсот километров. Это не воодушевляет. Остается одно - принять ислам и передвигаться на верблюдах.
   Насчет ислама Корейко промолчал, но мысль о верблюдах ему понравилась. Заманчивый вид вагона-ресторана и самолета утвердил его в желании совершить развлекательную поездку врача-общественника, конечно, без гусарства, но и не без некоторой лихости.
   Аулы, прибывшие на смычку, еще не снялись, и верблюдов удалось купить неподалеку от Гремящего Ключа. Корабли пустыни обошлись по сто восемьдесят рублей за штуку.
   - Как дешево, - шепнул Остап, - давайте купим пятьдесят верблюдов. Или сто!
   - Это гусарство, - хмуро сказал Александр Иванович, - что с ними делать? Хватит и двух.
   Казахи с криками усадили путешественников между горбами, помогли привязать чемодан, мешок и провизию на дорогу - бурдюк с кумысом и двух баранов. Верблюды поднялись сперва на задние ноги, отчего миллионеры низко поклонились, а потом на передние ноги и зашагали вдоль полотна Восточной Магистрали. Бараны, привязанные веревочками, трусили позади, время от времени катя шарики и блея душераздирающим образом.
   - Эй, шейх Корейко! - крикнул Остап. - Александр-ибн-Иванович! Прекрасна ли жизнь?
   Шейх ничего не ответил. Ему попался ледащий верблюд, и он яростно лупил его по плешивому заду саксаульной палкой.
  

Глава тридцать первая

  
   Семь дней верблюды тащили через пустыню новоявленных шейхов. В начале путешествия Остап веселился от души. Все его потешало: и барахтающийся между верблюжьими кочками Александр-Ибн-Иванович, и ледащий корабль пустыни, старавшийся увернуться от своих обязанностей, и мешок с миллионом, ударами которого великий комбинатор иногда подбадривал непокорных баранов. Себя Остап называл полковником Лоуренсом.
   - Я Эмир-динамит, - кричал он, покачиваясь на высоком хребте. - Если через два дня мы не получим приличной пищи, я взбунтую какие-нибудь племена. Честное слово! Назначу себя уполномоченным пророка и объявлю священную войну, джихад. Например, Дании. Зачем датчане замучили своего принца Гамлета? При современной политической обстановке даже Лига Наций удовлетворится таким поводом к войне. Ей-богу, куплю у англичан на миллион винтовок, они любят продавать огнестрельное оружие племенам, и марш-марш, в Данию. Германия пропустит - в счет репараций. Представляете себе вторжение племен в Копенгаген? Впереди всех я на белом верблюде. Ах! Паниковского нет! Какой из него вышел бы прекрасный мародер. Ему бы датского гуся!..
   Но через несколько дней, когда от баранов остались только веревочки, а кумыс был весь выпит, даже Эмир-динамит погрустнел и только меланхолически бормотал:
   - В песчаных степях аравийской земли три гордые пальмы зачем-то росли.
   Оба шейха сильно похудели, оборвались, поросли бородками и стали похожи на дервишей из небогатого прихода.
   - Еще немного терпения, Ибн-Корейко, и мы приедем в городок, не уступающий Багдаду. Плоские кровли, туземные оркестры, ресторанчики в восточном вкусе, сладкие вина, легендарные девицы и сорок тысяч вертелов с шашлыками карскими, турецкими, татарскими, месопотамскими и одесскими. И, наконец, железная дорога.
   На восьмой день путники подъехали к древнему кладбищу. До самого горизонта окаменевшими волнами протянулись ряды полуциркульных гробниц. Покойников здесь не зарывали. Их клали на землю, обстраивая каменными колпаками. Над пепельным городом мертвых сверкало страшное солнце. Древний восток лежал в своих горячих гробах.
   Комбинаторы стегнули своих верблюдов и вскоре въехали в оазис. Далеко вокруг озаряли город зеленые факелы тополей, отражавшиеся в залитых водой квадратных рисовых полях. Одиноко стояли карагачи, точно воспроизводящие форму гигантского глобуса на деревянной ножке. Стали попадаться ослики, несшие на себе толстых седоков в халатах и вязанки клевера.
   Корейко и Бендер ехали мимо лавочек, торгующих зеленым табаком в порошке и вонючим коническим мылом, похожим на головки шрапнелей. Ремесленники с белыми кисейными бородами возились над медными листами, свертывая их в тазы и узкогорлые кувшины. Сапожники сушили на солнце маленькие кожи, выкрашенные чернилами. Темно-синие, желтые и голубые изразцы мечетей блестели жидким стеклянным светом.
   Остаток дня и ночь миллионеры тяжело и бесчувственно проспали в гостинице, а утром выкупались в белых ваннах, побрились и вышли в город. Безоблачное настроение шейхов портила только необходимость тащить с собою чемодан и мешок.
   - Я считаю первейшей своей обязанностью, - сказал Бендер хвастливо, - познакомить вас с волшебным погребком. Он называется "Под луной". Я тут был лет пять тому назад, читал лекции о борьбе с абортами. Какой погребок! Полутьма, прохлада, хозяин из Тифлиса, местный оркестр, холодная водка, танцовщицы с бубнами и кимвалами. Закатимся туда на весь день. Могут же быть у врачей-общественников свои миниатюрные слабости. Я угощаю. Золотой теленок отвечает за все.
   И великий комбинатор тряхнул своим мешком.
   Однако погребка "Под луной" уже не было. К удивлению Остапа, не было даже той улицы, на которой звучали его бубны и кимвалы. Здесь шла прямая европейская улица, которая обстраивалась сразу во всю длину. Стояли заборы, висела алебастровая пыль, и грузовики раскаляли и без того горячий воздух. Посмотрев минутку на фасады из серого кирпича с длинными лежачими окнами, Остап толкнул Корейко и, промолвив: "Есть еще местечко, содержит один из Баку", повел его на другой конец города. Но на "местечке" не было уже стихотворной вывески, сочиненной лично духанщиком из Баку:
  
   Уважай себя,
   Уважай нас,
   Уважай Кавказ,
   Посети нас.
  
   Вместо этого глазам шейхов предстал картонный плакат с арабскими и русскими буквами: "Городской музей изящных искусств".
   - Войдем, - печально сказал Остап, - там по крайней мере прохладно. И потом посещение музея входит в программу путешествующих врачей-общественников.
   Они вступили в большую, выбеленную мелом комнату, опустили на пол свои миллионы и долго отирали горячие лбы рукавами. В музее было только восемь экспонатов: зуб мамонта, подаренный молодому музею городом Ташкентом, картина маслом "Стычка с басмачами", два эмирских халата, золотая рыбка в аквариуме, витрина с засушенной саранчой, фарфоровая статуэтка фабрики Кузнецова и, наконец, макет обелиска, который город собирался поставить на главной площади. Тут же, у подножия проекта, лежал большой жестяной венок с лентами. Его привезла недавно специальная делегация из соседней республики, но так как обелиска еще не было (ассигнованные на него средства ушли на постройку бани, которая оказалась гораздо нужнее), делегация, произнеся соответствующие речи, возложила венок на проект.
   К посетителям тотчас же подошел юноша в ковровой бухарской тюбетейке на бритой голове и, волнуясь, как автор, спросил:
   - Ваши впечатления, товарищи?
   - Ничего себе, - сказал Остап.
   Молодой человек заведовал музеем и без промедления стал говорить о затруднениях, которые переживает его детище. Кредиты недостаточны. Ташкент отделался одним зубом, а своих ценностей, художественных и исторических, некому собирать. Не присылают специалиста.
   - Мне бы триста рублей! - вскричал заведующий. - Я бы здесь Лувр сделал!
   - Скажите, вы хорошо знаете город? - спросил Остап, мигнув Александру Ивановичу. - Не могли бы вы указать нам некоторые достопримечательности? Я знал ваш город, но он как-то переменился.
   Заведующий очень обрадовался. Крича, что все покажет лично, он запер музей на замок и повел миллионеров на ту же улицу, где они полчаса назад искали погребок "Под луной".
   - Проспект имени Социализма! - сказал он, с удовольствием втягивая в себя алебастровую пыль. - Ах! Какой чудный воздух! Что здесь будет через год! Асфальт! Автобус! Институт по ирригации! Тропический институт! Ну, если Ташкент и на этот раз не даст научные силы!.. Вы знаете, у них есть столько костей мамонта, а мне они прислали только один зуб, в то время как в нашей республике такая тяга к естествознанию.
   - Вот как! - заметил Корейко, с укором глядя на Остапа.
   - И вы знаете, - зашептал энтузиаст, - я подозреваю, что это не зуб мамонта. Они подсунули слоновый!
   - А как у вас с такими... с кабачками в азиатском роде, знаете, с тимпанами и флейтами? - нетерпеливо спросил великий комбинатор.
   - Изжили, - равнодушно ответил юноша, - давно уже надо было истребить эту заразу, рассадник эпидемий. Весною как раз последний вертеп придушили. Назывался "Под луной".
   - Придушили? - ахнул Корейко.
   - Честное слово. Но зато открыта фабрика-кухня. Европейский стол. Механическое хлебопечение. Тарелки моются и сушатся при помощи электричества. Кривая желудочных заболеваний резко пошла вниз.
   - Что делается! - воскликнул великий комбинатор, закрывая лицо руками.
   - Вы еще ничего не видели, - сказал заведующий музеем, застенчиво смеясь. - Едем на фабрику-кухню обедать.
   Они уселись в линейку под полотняным навесом с фестонами, обшитыми синей каймой, и поехали. По пути любезный проводник поминутно заставлял миллионеров высовываться из-под балдахина и показывал им здания уже возведенные, здания возводящиеся и места, где они еще только будут возводиться. Корейко смотрел на Остапа злыми глазами. Остап отворачивался и говорил:
   - Какой чудный туземный базарчик! Багдад!
   - Семнадцатого числа начнем сносить, - сказал молодой человек, - здесь будет больница и коопцентр.
   - И вам не жалко этой экзотики? Ведь Багдад!
   - Очень красиво! - вздохнул Корейко.
   Молодой человек рассердился.
   - Это для вас красиво, для приезжих, а нам тут жить приходится.
   В большом зале фабрики-кухни, среди кафельных стен, под ленточными мухоморами, свисавшими с потолка, путешественники ели перловый суп и маленькие коричневые биточки. Остап осведомился насчет вина, но получил восторженный ответ, что недавно недалеко от города открыт источник минеральной воды, превосходящей своими вкусовыми данными прославленный нарзан. В доказательство была потребована бутылка новой воды и распита при гробовом молчании.
   - А как кривая проституции? - с надеждой спросил Александр-Ибн-Иванович.
   - Резко пошла на снижение, - ответил неумолимый молодой человек.
   - Ай, что делается! - сказал Остап с фальшивым смехом.
   Но он действительно не знал, что делается. Когда встали из-за стола, выяснилось, что молодой человек успел заплатить за всех. Он ни за что не соглашался взять деньги у миллионеров, уверяя, что послезавтра все равно получит жалование, а до этого времени как-нибудь обернется.
   - Ну, а веселье? Как город веселится? - уже без экстаза спрашивал Остап. - Тимпаны, кимвалы?
   - Разве вы не знаете? - удивился заведующий музеем. - На прошлой неделе у нас открылась городская филармония. Большой симфонический квартет имени Бебеля и Паганини. Едем сейчас же! Как это я упустил из виду!
   После того как он заплатил за обед, отказаться от посещения филармонии было невозможно из этических соображений. Выйдя оттуда, Александр-Ибн-Иванович сказал дворницким голосом:
   - Городская фисгармония!
   Великий комбинатор покраснел.
   По дороге в гостиницу молодой человек неожиданно остановил возницу, высадил миллионеров, взял их за руки и, подымаясь от распиравшего его восторга на цыпочки, подвел к маленькому камню, отгороженному решеточкой.
   - Здесь будет стоять обелиск! - сказал он значительно. - Колонна марксизма!
   Прощаясь, молодой человек просил приезжать почаще. Добродушный Остап пообещал обязательно приехать, потому что никогда не проводил такого радостного дня, как сегодня.
   - Я на вокзал, - сказал Корейко, оставшись наедине с Бендером.
   - Поедем в другой город кутить? - спросил Остап. - В Ташкенте можно весело провести дня три.
   - С меня хватит, - ответил Александр Иванович, - я поеду на вокзал сдавать чемодан на хранение, буду здесь служить где-нибудь в конторщиках. Подожду капитализма. Тогда и повеселюсь.
   - Ну и ждите, - сказал Остап довольно грубо, - а я поеду. Сегодняшний день - это досадное недоразумение, перегибы на местах. Золотой теленочек в нашей стране еще имеет кое-какую власть!
   На вокзальной площади они увидели толпу литерных корреспондентов, которые после смычки совершали экскурсионную поездку по Средней Азии. Они окружали Ухудшанского. Обладатель "Торжественного комплекта" самодовольно поворачивался на все стороны, показывая свои приобретения. На нем была бархатная шапка, отороченная шакальим хвостом, и халат, скроенный из ватного одеяла.
   Предсказания плюшевого пророка продолжали исполняться.
  

Глава тридцать вторая

  
   В тот печальный и светлый осенний день, когда в московских скверах садовники срезают цветы и раздают их детям, главный сын лейтенанта Шмидта Шура Балаганов спал на скамье в пассажирском зале Казанского вокзала. Он лежал, положив голову на деревянный бортик. Мятая кепка была надвинута на нос. По всему было видно, что бортмеханик Антилопы и уполномоченный по копытам несчастлив и нищ. К его небритой щеке прилипла раздробленная яичная скорлупа. Парусиновые туфли потеряли форму и цвет и напоминали скорее молдаванские постолы. Ласточки летали под высоким потолком двухсветного зала.
   За большими немытыми окнами виднелась блокировка, семафоры и прочие предметы, нужные в железнодорожном хозяйстве. Побежали носильщики, и вскоре через зал потянулось население прибывшего поезда. Последним с перрона вошел пассажир в чистой одежде. Под расстегнутым легким макинтошем виднелся костюм в мельчайшую калейдоскопическую клетку. Брюки спускались водопадом на лаковые туфли. Заграничный вид пассажира дополняла мягкая шляпа, чуть скошенная на лоб. Услугами носильщика он не воспользовался и нес чемодан сам. Пассажир лениво шел по опустевшему залу и, несомненно, очутился бы в вестибюле, если б внезапно не заметил плачевной фигуры Балаганова. Он сощурился, подошел поближе и некоторое время разглядывал спящего. Потом осторожно, двумя пальцами в перчатке приподнял кепку с лица бортмеханика и улыбнулся.
   - Вставайте, граф! Вас ждут великие дела! - сказал он, расталкивая Балаганова.
   Шура сел, потер лицо рукою и только тогда признал пассажира.
   - Командор! - закричал он.
   - Нет, нет, - заметил Бендер, защищаясь ладонью, - не обнимайте меня. Я теперь гордый.
   Балаганов завертелся вокруг командора. Он не узнавал его. Переменился не только костюм. Остап похудел, в глазах появилась рассеянность, лицо было покрыто колониальным загаром.
   - Забурел, забурел! - радостно вскрикивал Балаганов. - Вот забурел!
   - Да, я забурел, - сообщил Бендер с достоинством. - Посмотрите на брюки. Европа - "А". А это видели? Безымянный палец моей левой руки унизан бриллиантовым перстнем. Четыре карата. Ну, каковы ваши достижения? Все еще в сыновьях?
   - Да так, - замялся Шура, - больше по мелочам.
   В буфете Остап потребовал белого вина и бисквитов для себя и пива с бутербродами для бортмеханика.
   - Скажите, Шура, честно, сколько вам нужно денег для счастья? - спросил Остап. - Только подсчитайте все.
   - Сто рублей, - ответил Балаганов, с сожалением отрываясь от хлеба с колбасой.
   - Да нет, вы меня не поняли. Не на сегодняшний день, а вообще. Для счастья. Ясно? Чтобы вам было хорошо на свете.
   Балаганов долго думал, несмело улыбаясь, и наконец объ­явил, что для полного счастья ему нужно 6400 рублей и что с этой суммой ему будет на свете очень хорошо.
   - Ладно, - сказал Остап, - получите пятьдесят тысяч.
   Он расстегнул на коленях квадратный саквояж и сунул Балаганову пять белых пачек, перевязанных шпагатом. У бортмеханика сразу же пропал аппетит. Он перестал есть, запрятал деньги в карманы и уже не вынимал оттуда рук.
   - Неужели тарелочка? - спрашивал он восхищенно.
   - Да, да, тарелочка, - отвечал Остап равнодушно. - С голубой каемкой. Подзащитный принес в зубах. Долго махал хвостом, прежде чем я согласился взять. Теперь я командую парадом! Чувствую себя отлично.
   Последние слова он произнес нетвердо.
   Парад, надо сказать правду, не ладился, и великий комбинатор лгал, утверждая, что чувствует себя отлично. Справедливее было бы сказать, что он ощущает некую неловкость, в чем, однако, не хочет сознаться даже самому себе.
   С тех пор как он расстался с Александром Ивановичем у камеры хранения ручного багажа, куда подпольный миллионер сдал свой чемоданишко, прошел месяц.
   В первом же городе, в который Остап въехал с чувствами завоевателя, он не сумел достать номера в гостинице.
   - Я заплачу сколько угодно! - высокомерно сказал великий комбинатор.
   - Ничего не выйдет, гражданин, - отвечал портье, - конгресс почвоведов приехал в полном составе осматривать опытную станцию. Забронировано за представителями науки.
   И вежливое лицо портье выразило почтение перед конгрессом. Остапу захотелось закричать, что он главный, что его нужно уважать и почитать, что у него в мешке миллион, но он почел за благо воздержаться и вышел на улицу в крайнем раздражении. Весь день он ездил по городу на извозчике. В лучшем ресторане он полтора часа томился в ожидании, покуда почвоведы, обедавшие всем конгрессом, не встанут из-за стола. В театре в этот день давался спектакль для почвоведов, и билеты вольным гражданам не продавались. К тому же Остапа не пустили бы в зрительный зал с мешком в руках, а девать его было некуда. Чтобы не ночевать в интересах науки на улице, миллионер в тот же вечер уехал, отоспавшись в международном вагоне.
   Утром Бендер сошел в большом волжском городе. С деревьев, вертясь винтом, слетали желтые прозрачные листья. Волга дышала ветром. Номеров не было ни в одной гостинице.
   - Разве что через месяц, - с сомнением говорили отельные заведующие с бородками, и без бородок, и усатые, и просто бритые, - покуда на электроцентрали не смонтируют третий агрегат, и не надейтесь. Все под специалистов отдано. И потом - окружной съезд комсомола. Ничего не можем поделать.
   Пока великий комбинатор торчал у высоких конторок портье, по гостиничным лестницам торопились инженеры, техники, иностранные специалисты и комсомольцы - делегаты съезда. И снова Остап провел день на извозчике, с нетерпением дожидаясь курьерского поезда, где можно умыться, отдохнуть и почитать газету.
   Великий комбинатор провел пятнадцать ночей в разных поездах, переезжая из города в город, потому что номеров нигде не было. В одном месте воздвигали домну, в другом - холодильник, в третьем - цинковый завод. Все было переполнено деловыми людьми. В четвертом месте Остапу поперек дороги стал пионерский слет, и в номере, где миллионер мог бы нескучно провести вечер с подругой, галдели дети. В дороге он обжился, завел чемодан для миллиона, дорожные вещи и экипировался. Уже Остап замышлял долгое и покойное путешествие во Владивосток, рассчитав, что поездка в оба конца займет три недели, когда вдруг почувствовал, что если сейчас же не осядет на землю, то умрет от какой-нибудь загадочной железнодорожной болезни. И он сделал то, что делывал всегда, когда был счастливым обладателем пустых карманов. Он стал выдавать себя за другого, телеграфируя вперед, что едет инженер, или врач-общественник, или тенор, или писатель. К его удивлению, для всех людей, приезжавших по делу, номера находились, и Остап немножко отошел после поездной качки. Один раз для получения номера пришлось даже выдать себя за сына лейтенанта Шмидта. После этого эпизода великий комбинатор предался невеселым размышлениям.
   "И это путь миллионера! - думал он с огорчением. - Где уважение? Где почет? Где слава? Где власть?"
   Даже Европа - "А", которой Остап хвастался перед Балагановым, - костюм, туфли и шляпа - были куплены в комиссионном магазине и при всей своей превосходной доброте имели изъян - это были вещи не свои, не родные, с чужого плеча. Их уже кто-то носил, может быть, час, минуту, но все-таки таскал кто-то чужой. Обидно было и то, что правительство не обращает никакого внимания на бедственное положение миллионеров и распределяет жизненные блага в плановом порядке. И вообще было плохо. Начальник станции не брал под козырек, что в былые времена проделывал перед любым купчиной с капиталишкой в пятьдесят тысяч, отцы города не приезжали в гостиницу представляться, пресса не торопилась брать интервью и вместо фотографии миллионера печатала портреты каких-то ударников, зарабатывающих сто двадцать рублей в месяц.
   Остап каждый день считал свой миллион, и все был миллион без какой-то мелочи. Он прилагал все усилия, обедал несколько раз в день, пил коллекционные вина, раздавал непомерные чаевые, купил перстень, японскую вазу и шубу на хорьках. Шубу и вазу пришлось подарить номерному, потому что Остап не любил возиться в дороге с громоздкими вещами. Кроме того, в случае надобности он мог накупить еще множество шуб и ваз. За месяц, однако, истрачено было только шесть тысяч.
   Нет! Парад решительно не удавался, хотя все было на месте. Вовремя были высланы линейные, к указанному сроку прибы

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
Просмотров: 207 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа