Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок, Страница 14

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

головой трещали пальмы и проносились цветные птички. Океанские пароходы терлись бортами о пристани Рио-де-Жанейро. Сметливые бразильские купчины на глазах у всех занимались кофейным демпингом, и в открытых ресторанах местные молодые люди развлекались спиртными напитками.
   - Командовать парадом буду я! - воскликнул великий комбинатор.
   Потушив свет, он вышел из конторы и кратчайшим путем направился на Малую Касательную улицу. Бледные циркульные ноги прожекторов раздвигались по небу, спускались вниз, внезапно срезали кусок дома, открывая балкон с фикусами или стеклянную арнаутскую галерею с остолбеневшей от неожиданности парочкой. Из-за угла навстречу Остапу, раскачиваясь и стуча гусеничными лентами, выехали два маленьких танка с круглыми грибными шляпками. Кавалерист, нагнувшись с седла, расспрашивал прохожего, как ближе проехать к старому рынку. В одном месте Остапу преградила путь артиллерия. Он проскочил улицу в интервале между двумя батареями. В другом - милиционеры торопливо прибивали к воротам дома доску с черной надписью: "Газоубежище".
   Остап торопился. Его подгоняло аргентинское танго. Не обращая внимания на окружающее, он вошел в дом Корейко и постучал в знакомую дверь.
   - Кто там? - послышался голос подпольного миллионера.
   - Телеграмма, - ответил великий комбинатор, подмигнув в темноту.
   Дверь открылась, и он вошел, зацепившись папкой за дверной косяк.
   На рассвете далеко за городом сидели в овраге уполномоченный и курьер. Они пилили гири. Носы их были перепачканы чугунной пылью. Рядом с Паниковским лежала на траве манишка. Он ее снял - она мешала работать. Под гирями предусмотрительный нарушитель конвенции разостлал газетные листы, дабы ни одна пылинка драгоценного металла не пропала зря. Молочные братья изредка важно переглядывались и принимались пилить с новой силой. В утренней тишине слышалось только посвистывание сусликов и скрежетание нагревшихся ножовок.
   - Что такое, - сказал вдруг Балаганов, переставая работать, - три часа уже пилю, а оно все еще не золотое?
   Паниковский не ответил. Он уже все понял и последние полчаса водил ножовкой только для виду.
   - Ну-с, попилим еще! - бодро сказал рыжеволосый Шура.
   - Конечно, надо пилить! - заметил Паниковский, стараясь оттянуть страшный час расплаты.
   Он закрыл лицо ладонью и сквозь растопыренные пальцы смотрел на мерно двигавшуюся широкую спину Балаганова.
   - Ничего не понимаю! - сказал Шура, допилив до конца и разнимая гирю на две яблочные половины. - Это не золото.
   - Пилите, пилите, - пролепетал Паниковский.
   Но Балаганов, держа в каждой руке по чугунному полушарию, стал медленно подходить к нарушителю конвенции.
   - Не подходите ко мне с этим железом! - завизжал Паниковский, отбегая в сторону. - Я вас презираю!
   Но тут Шура размахнулся и, застонав от натуги, метнул в интригана обломок гири. Услышав над своей головой свист снаряда, интриган лег на землю. Схватка уполномоченного с курьером была непродолжительна. Разозлившийся Балаганов сперва с наслаждением топтал ногами манишку, а потом приступил к ее собственнику. Нанося удары, Шура приговаривал:
   - Кто выдумал эти гири? Кто растратил казенные деньги? Кто Бендера ругал?
   Кроме того, первенец лейтенанта вспомнил о нарушении сухаревской конвенции, что обошлось Паниковскому в несколько лишних тумаков.
   - Вы мне ответите за манишку! - злобно кричал Паниковский, закрываясь локтями. - Имейте в виду, манишки я вам никогда не прощу! Теперь таких манишек нет в продаже!..
   В заключение Балаганов отобрал у противника ветхий кошелечек с тридцатью восемью рублями.
   - Это за твой кефир, гадюка! - сказал он при этом.
   В город возвращались без радости.
   Впереди шел рассерженный Шура, а за ним, припадая на одну ножку и громко плача, тащился Паниковский.
   - Я бедный и несчастный старик! - всхлипывал он. - Вы мне ответите за манишку! Отдайте мне мои деньги!
   - Ты у меня получишь! - говорил Шура, не оглядываясь. - Все Бендеру скажу! Авантюрист!
  

Глава двадцать первая

  
   Варвара Птибурдукова была счастлива. Сидя за круглым столом, она обводила взором свое хозяйство. В комна те Птибурдуковых стояло много мебели, так что свободного места почти не было. Но и той площади, которая оставалась, было достаточно для счастья. Лампа бросала свет за окно, где, как дамская брошь, дрожала маленькая зеленая веточка. На столе лежало печенье, конфеты и маринованный судак в круглой железной коробочке. Штепсельный чайник собрал на своей кривой поверхности весь уют птибурдуковского гнезда. В нем отражалась и кровать, и белые занавески, и ночная тумбочка. Отражался и сам Птибурдуков, сидевший напротив жены в синей пижаме со шнурками. Он тоже был счастлив. Пропуская сквозь усы папиросный дым, он выпиливал лобзиком из фанеры игрушечный дачный нужник. Работа была кропотливая. Необходимо было выпилить стенки, наложить косую крышу, устроить внутреннее оборудование, застеклить окошечко и приделать к двери микроскопический крючок. Птибурдуков работал со страстью, он считал выпиливание по дереву лучшим отдыхом.
   Закончив работу, инженер радостно засмеялся, похлопал жену по толстой, теплой спине и придвинул к себе коробочку с судаком. Но в эту минуту послышался сильный стук в дверь, мигнула лампа, и чайник сдвинулся с проволочной подставки.
   - Кто бы это так поздно? - молвил Птибурдуков, открывая дверь.
   На лестнице стоял Васисуалий Лоханкин. Он по самую бороду был завернут в белое марсельское одеяло, из-под которого виднелись волосатые ноги. К груди он прижимал книгу "Мужчина и женщина", толстую и раззолоченную, как икона. Глаза Васисуалия блуждали.
   - Милости просим, - ошеломленно сказал инженер, делая шаг назад. - Варвара, что это?
   - Я к вам пришел навеки поселиться, - ответил Лоханкин гробовым ямбом, - надеюсь я найти у вас приют!
   - Как приют? - сказал Птибурдуков, багровея. - Что вам угодно, Васисуалий Андреевич?
   На площадку выбежала Варвара.
   - Сашук! Посмотри, он голый! - закричала она. - Что случилось, Васисуалий? Да войди же, войдите!
   Лоханкин переступил порог босыми ногами и, бормоча "несчастье, несчастье", начал метаться по комнате. Концом одеяла он сразу смахнул на пол тонкую столярную работу Птибурдукова. Инженер отошел в угол, чувствуя, что ничего хорошего уже не предвидится.
   - Какое несчастье? - допытывалась Варвара. - Почему ты в одном одеяле?
   - Я к вам пришел навеки поселиться! - повторил Лоханкин коровьим голосом.
   Его желтая барабанная пятка выбивала по чистому восковому полу тревожную дробь.
   - Что ты ерунду мелешь? - набросилась Варвара на бывшего мужа. - Ступай домой и проспись. Иди! Уйди отсюда! Иди, иди домой.
   - Уж дома нет, - сказал Васисуалий, продолжая дрожать, - сгорел до основанья! Пожар, пожар погнал меня сюда. Спасти успел я только одеяло и книгу спас любимую притом. Но раз вы так со мной жестокосерды, уйду я прочь и прокляну притом.
   Васисуалий, горестно шатаясь, пошел к выходу. Но Варвара с мужем удержали его. Они просили прощения, говорили, что не разобрали сразу, в чем дело, и вообще захлопотали. На свет были извлечены новый пиджачный костюм Птибурдукова, белье и ботинки.
   Пока Лоханкин одевался, супруги совещались в коридоре.
   - Куда его устроить? - шептала Варвара. - Он не может у нас ночевать, у нас одна комната!
   - Я тебе удивляюсь, - сказал добрый инженер, - у человека несчастье, а ты думаешь только о своем благополучии.
   Когда супруги вернулись в комнату, погорелец сидел за столом и прямо из железной коробочки ел маринованную рыбу. Кроме того, с полочки были сброшены два тома "сопротивления материалов", и их место заняла раззолоченная "Мужчина и женщина".
   - Неужели весь дом сгорел? - сочувственно спросил Птибурдуков. - Вот ужас!
   - А я думаю, что, может быть, так надо, - сказал Васисуалий, приканчивая хозяйский ужин, - может быть, я выйду из пламени преобразившимся?
   Но он не преобразился.
   Когда обо всем было переговорено, Птибурдуковы стали устраиваться на ночь. Васисуалию постелили матрасик на том самом остатке площади, которого еще час назад было достаточно для счастья. Окно закрыли, потушили свет, и в комнате стало тепло и темно, как между ладонями. Минут двадцать все лежали молча, время от времени ворочаясь и тяжело вздыхая. Потом с пола донесся тягучий шепот Лоханкина:
   - Варвара! Варвара! Слушай, Варвара!
   - Чего тебе? - негодующе спросила бывшая жена.
   - Почему ты от меня ушла, Варвара?
   Не дождавшись ответа на этот принципиальный вопрос, Васисуалий заныл:
   - Ты самка, Варвара! Ты волчица! Волчица ты, тебя я презираю...
   Инженер недвижимо лежал в постели, задыхаясь от злости и сжимая кулаки.
   "Воронья слободка" загорелась в двенадцать часов вечера, в то самое время, когда Остап Бендер танцевал танго в пустой конторе, а молочные братья Балаганов и Паниковский выходили из города, сгибаясь под тяжестью золотых гирь.
   В длинной цепи приключений, которые предшествовали пожару в квартире номер три, первым звеном была ничья бабушка. Она, как известно, жгла на своей антресоли керосин, так как не доверяла электричеству. После порки Васисуалия Андреевича в квартире давно уже не происходило никаких интересных событий, и беспокойный ум камергера Митрича томился от вынужденного безделья. Поразмыслив хорошенько о бабушкиных привычках, он встревожился.
   - Сожжет, старая, всю квартиру, - бормотал он, - ей что, а у меня один рояль, может быть, две тысячи стоит.
   Придя к такому заключению, Митрич застраховал от огня все свое движимое имущество. Теперь он мог быть спокоен и равнодушно глядел, как бабушка тащила к себе наверх большую, мутную бутыль с керосином, держа ее на руках, как ребенка. Первым об осторожном поступке Митрича узнал гражданин Гигиенишвили и сейчас же истолковал его по-своему. Он подступил к Митричу в коридоре и, схватив его за грудь, угрожающе сказал:
   - Поджечь всю квартиру хочешь? Страховку получить хочешь? Ты думаешь, Гигиенишвили дурак? Гигиенишвили все понимает!
   И страстный квартирант в тот же день сам застраховался на большую сумму. При этом известии ужас охватил "Воронью слободку". Люция Францевна Пферд прибежала на кухню с вытаращенными глазами.
   - Они нас сожгут, эти негодяи! Вы как хотите, граждане, а я сейчас же иду страховаться! Гореть все равно будем, хоть страховку получу. Я из-за них по миру идти не желаю.
   На другой день застраховалась вся квартира, за исключением Лоханкина и ничьей бабушки. Лоханкин читал "Родину" и ничего не замечал, а бабушка не верила в страховку, как не верила в электричество. Никита Пряхин принес домой страховой полис с сиреневой каемкой и долго рассматривал на свет водяные знаки.
   - Это выходит, значит, государство навстречу идет? - сказал он мрачно. - Оказывает жильцам помощь? Ну, спасибо. Теперь, значит, как пожелаем, так и сделаем!
   И, спрятав полис под рубаху, Пряхин удалился в свою комнату. Его слова вселили такой страх, что в эту ночь в "Вороньей слободке" никто не спал. Дуня связывала вещи в узлы, а остальные коечники разбрелись ночевать по знакомым. Днем все следили друг за другом и по частям выносили имущество из дому.
   Все было ясно. Дом был обречен. Он не мог не сгореть. И, действительно, в двенадцать часов ночи он запылал, подожженный сразу с шести концов.
   Последним из дому, который уже наполнился самоварным дымом с прожилками огня, выскочил Лоханкин, прикрываясь белым одеялом. Он изо всех сил кричал "Пожар! Пожар!", хотя никого не смог удивить этой новостью. Все жильцы "Вороньей слободки" были в сборе. Пьяный Пряхин сидел на своем сундучке с коваными углами. Он бессмысленно глядел на мерцающие окна, приговаривая: "Как пожелаем, так и сделаем!" Гигиенишвили брезгливо нюхал свои руки, которые отдавали керосином, и каждый раз после этого вытирал их о штаны. Первая огненная пружина вырвалась из форточки и, роняя искры, развернулась под деревянным карнизом. Лопнуло и со звоном вывалилось первое стекло. Ничья бабушка страшно завыла.
   - Сорок лет стоял дом, - степенно разъяснял Митрич, расхаживая в толпе, - при всех властях стоял, хороший был дом. А при советской сгорел. Такой печальный факт, граждане!
   Женская часть "Вороньей слободки" сплотилась в одну кучу и не сводила глаз с огня. Орудийное пламя вырывалось уже из всех окон. Иногда огонь исчезал, и тогда потемневший дом, казалось, отскакивал назад, как пушечное тело после выстрела. И снова красно-желтое облако выносилось из окон, парад­но освещая Лимонный переулок. Стало горячо. Возле дома уже невозможно было стоять, и общество перекочевало на противоположный тротуар.
   Один лишь Никита Пряхин дремал на сундучке посреди мостовой. Вдруг он вскочил, босой и страшный.
   - Православные! - закричал он, раздирая на себе рубаху. - Граждане!
   Он боком побежал прочь от огня, врезался в толпу и, выкликая непонятные слова, стал показывать рукою на горящий дом. В толпе возник переполох.
   - Ребенка забыли! - уверенно сказала женщина в соломенной шляпе.
   Никиту окружили. Он отпихивался руками и рвался к дому.
   - На кровати лежит! - исступленно кричал Пряхин. - Пусти, говорю!
   По его лицу катились огненные слезы. Он ударил по голове Гигиенишвили, который преграждал ему дорогу, и бросился во двор. Через минуту он выбежал оттуда, неся лестницу.
   - Остановите его! - закричала женщина в соломенной шляпе. - Он сгорит!
   - Уйди, говорю! - вопил Никита Пряхин, приставляя лестницу к стене и отталкивая молодых людей из толпы, которые хватали его за ноги. - Не дам ей пропасть! Душа горит!
   Он лягался ногами и лез вверх, к дымящемуся окну второго этажа.
   - Назад! - кричали из толпы. - Зачем полез? Сгоришь!
   - На кровати лежит! - продолжал выкликать Никита. - Цельная бутылка хлебного вина! Что ж, пропадать ей, православные граждане?
   С неожиданным проворством Пряхин ухватился за оконный слив и мигом исчез, втянутый внутрь воздушным насосом. Последние слова его были: "Как пожелаем, так и сделаем". В переулке наступила тишина, прерванная колоколом и трубными сигналами пожарного обоза. Во двор вбежали топорники в негнущихся брезентовых костюмах с широкими синими поясами.
   Через минуту после того как Никита Пряхин совершил единственный за всю свою жизнь героический поступок, от дома отделилось и грянуло оземь горящее бревно. Крыша, треща, разошлась и упала внутрь дома. К небу поднялся сия­ющий столб, словно бы из дома выпустили ядро на луну.
   Так погибла квартира номер три, известная больше под названием "Вороньей слободки".
   Внезапно в переулке послышался гром копыт. В блеске пожара промчался на извозчике инженер Талмудовский. На коленях у него лежал заклеенный ярлыками чемодан. Подскакивая на сиденье, инженер наклонялся к извозчику и кричал:
   - На вокзал! Ноги моей здесь не будет при таком окладе жалования! Пошел скорей!
   И тотчас же его жирная, освещенная огнями и пожарными факелами спина скрылась за поворотом.
  

Глава двадцать вторая

  
   Я умираю от скуки, мы с вами беседуем только два часа, а вы уже надоели мне так, будто я знал вас всю жизнь. С таким строптивым характером хорошо быть миллионером в Америке. У нас миллионер должен быть более покладистым.
   - Вы сумасшедший! - ответил Александр Иванович.
   - Не оскорбляйте меня, - кротко сказал Бендер, - я сын турецко-подданного и, следовательно, потомок янычаров. Я вас не пощажу, если вы будете меня обижать. Янычары не знают жалости ни к женщинам, ни к детям, ни к подпольным советским миллионерам.
   - Уходите, гражданин! - сказал Корейко голосом геркулесовского бюрократа. - Уже третий час ночи, я хочу спать, мне рано на службу идти.
   - Верно, верно, я и забыл! - воскликнул Остап. - Вам нельзя опаздывать на службу. Могут уволить без выходного пособия. Все-таки двухнедельный оклад - двадцать три рубля! При вашей экономии можно прожить полгода!
   - Не ваше дело. Оставьте меня в покое. Слышите? Убирайтесь!
   - Но эта экономия вас погубит. Вам, конечно, небезопасно показывать свои миллионы. Однако вы чересчур стараетесь. Вы подумали над тем, что с вами произойдет, если вы, наконец, сможете тратить деньги? Воздержание - вещь опасная! Знакомая мне учительница французского языка Эрнестина Иосифовна Пуанкаре никогда в жизни не пила вина. И что же! На одной вечеринке ее угостили рюмкой коньяку. Это ей так понравилось, что она выпила целую бутылку и тут же, за ужином, сошла с ума. И на свете стало меньше одной учительницей французского языка. То же может произойти и с вами.
   - Чего вы, черт возьми, хотите от меня добиться?
   - Того, чего хотел добиться друг моего детства Коля Остен-Бакен от подруги моего же детства, польской красавицы Инги Зайонц. Он добивался любви. И я добиваюсь любви. Я хочу, чтобы вы, гражданин Корейко, меня полюбили и в знак своего расположения выдали мне один миллион рублей.
   - Вон! - негромко сказал Корейко.
   - Ну вот, опять вы забыли, что я потомок янычаров.
   С этими словами Остап поднялся с места. Теперь собеседники стояли друг против друга. У Корейки было штормовое лицо, в глазах мелькали белые барашки. Великий комбинатор сердечно улыбался, показывая белые кукурузные зубы. Враги подошли близко к настольной лампочке, и на стену легли их исполинские тени.
   - Тысячу раз я вам повторял, - произнес Корейко, сдерживаясь, - что никаких миллионов у меня нет и не было. Поняли? Поняли? Ну, и убирайтесь. Я на вас буду жаловаться!
   - Жаловаться на меня вы никогда не будете, - значительно сказал Остап, - а уйти я могу, но не успею я выйти на вашу Малую Касательную улицу, как вы с плачем побежите за мной и будете лизать мои янычарские пятки, умоляя меня вернуться.
   - Почему же это я буду вас умолять?
   - Будете. Так надо, как любит выражаться мой друг Васисуалий Лоханкин, именно в этом сермяжная правда. Вот она.
   Великий комбинатор положил на стол папку и, медленно развязывая ее ботиночные тесемки, продолжал:
   - Только давайте условимся. Никаких эксцессов. Вы не должны меня душить, не должны выбрасываться из окна и, самое главное, не умирайте от паралича сердца. Если вы вздумаете тут же скоропостижно скончаться, то поставите меня этим в глупое положение. Погибнет плод длительного добросовестного труда. В общем, давайте потолкуем. Уже не секрет, что вы меня не любите. Никогда я не добьюсь того, чего Коля Остен-Бакен добился от Инги Зайонц, подруги моего детства. Поэтому я не стану вздыхать напрасно, не стану хватать вас за талию. Считайте серенаду законченной. Утихли балалайки, гусли и позолоченные арфы. Я пришел к вам, как юридическое лицо к юридическому лицу. Вот папка в три-четыре кило. Она продается и стоит миллион рублей, тот самый миллион, который вы из жадности не хотите мне подарить. Купите.
   Корейко склонился над столом и прочел на папке: "Дело Александра Ивановича Корейко. Начато 25 июня 1930 г. Окончено 10 августа 1930 г.".
   - Какая чепуха! - сказал он, разводя руками. - Что за несчастье такое! То вы приходили ко мне с какими-то деньгами, теперь дело выдумали. Просто смешно.
   - Ну что, состоится покупка? - настаивал великий комбинатор. - Цена невысокая. За кило замечательнейших сведений из области подземной коммерции беру всего по триста тысяч.
   - Какие там еще сведения! - грубо спросил Корейко, протягивая руку к папке.
   - Самые интересные! - ответил Остап, вежливо отводя его руку. - Сведения о вашей второй и главной жизни, которая разительно отличается от вашей первой, сорокашестирублевой, геркулесовской. Первая ваша жизнь всем известна. От 10ти до 4х вы за советскую власть. Но вот о вашей второй жизни, от 4х до 10ти, знаю я один. Вы учли ситуацию?
   Корейко не ответил. Тень лежала в ефрейторских складках его лица.
   - Нет, - решительно сказал великий комбинатор, - вы произошли не от обезьяны, как все граждане, а от коровы. Вы соображаете очень туго, совсем как парнокопытное млекопитающее. Это я говорю вам как специалист по коровам и копытам. Итак, еще раз: у вас, по моим сведениям, миллионов семь-восемь. Папка продается за миллион. Если вы ее не купите, я сейчас же отнесу ее в другое место. Там мне за нее ничего не дадут, ни копейки. Но вы погибнете. Это я говорю вам, как юридическое лицо юридическому лицу. Я останусь таким же бедным поэтом и многоженцем, каким был, но до самой смерти меня будет тешить мысль, что я избавил общественность от великого сквалыжника.
   - Покажите дело, - сказал Корейко задумчиво.
   - Не суетитесь, - заметил Остап, раскрывая папку, - командовать парадом буду я. В свое время вы были извещены об этом по телеграфу. Так вот, парад наступил, и я, как вы можете заметить, командую им.
   Александр Иванович взглянул на первую страницу дела и, увидев наклеенную на ней собственную фотографию, неприятно улыбнулся и сказал:
   - Что-то не пойму, чего вы от меня хотите? Посмотреть разве из любопытства.
   - Я тоже из любопытства, - заявил великий комбинатор. - Ну что ж, давайте приступим, исходя из этого в конце концов невинного чувства. Господа присяжные заседатели, Александр Иванович Корейко родился в... Впрочем, счастливое детство можно опустить. В то голубенькое время маленький Саша еще не занимался коммерческим грабежом. Дальше идет розоватое отрочество. Пропустим еще страницу. А вот и юность, начало жизни, "иду красивый, двадцатидвухлетний". Здесь уже можно остановиться. Из любопытства. Первый арест. Страница шестая дела!..
   Остап перевернул страницу шестую и огласил содержание седьмой, восьмой и далее, по двенадцатую включительно.
   - И вот, господа присяжные заседатели, перед вами только что прошли первые крупные делишки моего подзащитного, как то: торговля казенными медикаментами во время голода и тифа, а также работа по снабжению, которая привела к исчезновению железнодорожного маршрута с продовольствием, шедшего в голодающее Поволжье. Все эти факты, господа присяжные заседатели, интересуют нас с точки зрения чистого любопытства.
   Остап говорил в скверной манере дореволюционного присяжного поверенного, который, ухватившись за какое-нибудь словечко, уже не выпускает его из зубов и тащит его за собой в течение всех десяти дней большого процесса.
   - Не лишено также любопытства появление моего подзащитного в Москве в 1922 году...
   Лицо Александра Ивановича сохраняло нейтральность, но его руки бесцельно шарили по столу, как у слепого.
   - Позвольте, господа присяжные заседатели, задать вам один вопрос. Конечно, из любопытства. Какой доход могут принести человеку две обыкновенные бочки, наполненные водопроводной водой? Двадцать рублей? Три рубля? Восемь копеек? Нет, господа присяжные заседатели! Александру Ивановичу они принесли четыреста тысяч золотых рублей ноль ноль копеек. Правда, бочки эти носили выразительное название: "Промысловая артель химических продуктов "Реванш"". Однако пойдем дальше. Страницы сорок вторая - пятьдесят третья. Место действия - маленькая доверчивая республика. Синее небо, верблюды, оазисы и пижоны в золотых тюбетейках. Мой подзащитный помогает строить электростанцию. Подчеркиваю - помогает. Посмотрите на его лицо, господа присяжные заседатели!..
   Увлекшийся Остап повернулся к Александру Ивановичу и указал на него пальцем. Но эффектно описать рукой плавную дугу, как это делывали присяжные поверенные, ему не удалось. Подзащитный неожиданно захватил руку на лету и молча стал ее выкручивать. В то же время г. подзащитный другой рукой вознамерился вцепиться в горло г. присяжного поверенного. С полминуты противники ломали друг друга, дрожа от напряжения. На Остапе расстегнулась рубашка, и в просвете мелькнула татуировка. Наполеон по-прежнему держал пивную кружку, но был так красен, словно бы успел основательно нализаться.
   - Не давите на мою психику! - сказал Остап, оторвав от себя Корейко и переводя дыхание. - Невозможно заниматься!
   - Негодяй! Негодяй! - шептал Александр Иванович. - Вот негодяй!
   Он сел на пол, кривясь от боли, причиненной ему потомком янычаров.
   - Заседание продолжается! - молвил Остап как ни в чем не бывало. - И, как видите, господа присяжные заседатели, лед тронулся. Подзащитный пытался меня убить. Конечно, из дет­ского любопытства. Он просто хотел узнать, что находится у меня внутри. Спешу это любопытство удовлетворить. Там внутри: благородное и очень здоровое сердце, отличные легкие и печень без признака камней. Прошу занести этот факт в протокол. А теперь - продолжим наши игры, как говорил редактор юмористического журнала, открывая очередное заседание и строго глядя на своих сотрудников.
   Игры чрезвычайно не понравились Александру Ивановичу. Командировка, из которой Остап вернулся, дыша молодым вином и юным барашком, оставила в деле обширные следы. Тут была копия заочного приговора, снятые на кальку планы благотворительного комбината, выписки из Счета Прибылей и Убытков, а также фотографии электрического ущелья и кинокоролей.
   - И, наконец, господа присяжные заседатели, третий этап деятельности моего драчливого подзащитного - скромная конторская работа в ГЕРКУЛЕС'е для общества и усиленная торгово-подземная деятельность - для души. Просто из любопытства отметим спекуляции валютой, камушками и прочими компактными предметами первой необходимости. И, наконец, остановимся на серии самовзрывающихся акционерных обществ под цветистыми нахально-кооперативными названиями: "Интенсивник", "Трудовой кедр", "Пилопомощь" и "Южный лесорубник". И всем этим вертел не господин Фунт, узник част­ного капитала, а мой друг подзащитный.
   При этом великий комбинатор снова указал рукой на Корейко и описал ею давно задуманную эффектную дугу. Затем Остап в напыщенных выражениях попросил у воображаемого суда разрешения задать подсудимому несколько вопросов и, подождав из приличия одну минуту, начал:
   - Не имел ли подсудимый каких-либо внеслужебных дел с геркулесовцем Берлагой? Не имел. Правильно. А с геркулесовцем Скумбриевичем? Тоже нет. Чудесно. А с геркулесовцем Полыхаевым?
   Миллионер-конторщик молчал.
   - Вопросов больше не имею. Ф-фу!.. Я устал и есть хочу. Скажите, Александр Иванович, нет ли у вас холодной котлеты за пазухой? Нету? Удивительная бедность, в особенности если принять во внимание величину суммы, которую вы при помощи Полыхаева выкачали из доброго ГЕРКУЛЕС'а. Вот собственноручные объяснения Полыхаева, единственного геркулесовца, который знал, кто скрывается под видом сорокашестирублевого конторщика. Но и он по-настоящему не понимал, кто вы такой. Зато это знаю я. Да, господа присяжные заседатели, мой подзащитный грешен. Это доказано. Но я все-таки позволю себе просить о снисхождении, при том, однако, условии, что подзащитный купит у меня папку. Я кончил.
   К концу речи великого комбинатора Александр Иванович успокоился. Заложив руки в карманы легких брюк, он подошел к окну. Молодой день в трамвайных бубенцах уже шумел по городу. За палисадом шли осоавиахимовцы, держа винтовки вкривь и вкось, будто несли мотыги. По оцинкованному карнизу, стуча красными вербными лапками и поминутно срываясь, прогуливались голуби. Александр Иванович, приучивший себя к экономии, потушил настольную лампу и сказал:
   - Так это вы посылали мне дурацкие телеграммы?
   - Я, - ответил Остап, - "грузите апельсины бочках братья карамазовы". Разве плохо?
   - Глуповато.
   - А нищий-полуидиот? - спросил Остап, чувствуя, что парад удался. - Хорош?
   - Мальчишеская выходка! И книга о миллионерах - тоже. А когда вы пришли в виде киевского надзирателя, я сразу понял, что вы мелкий жулик. К сожалению, я ошибся. Иначе черта с два вы меня бы нашли.
   - Вы ошиблись! И на старуху бывает разруха, как сказала Инга Зайонц через месяц после свадьбы с другом моего детства Колей Остен-Бакеном.
   - Ну, ограбление - это еще понятно, но гири! Почему вы украли у меня гири?
   - Какие гири? Никаких гирь я не крал.
   - Вам просто стыдно признаться. И вообще вы наделали массу глупостей.
   - Возможно, - заметил Остап, - я не ангел. У меня есть недочеты. Однако я с вами заболтался. Меня ждут мулаты. Прикажете получить деньги?
   - Да, деньги! - сказал Корейко. - С деньгами заминка. Папка хорошая, слов нет, купить можно, но, подсчитывая мои доходы, вы совершенно упустили из виду расходы и прямые убытки. Миллион - это несуразная цифра.
   - До свидания, - холодно сказал Остап, - и, пожалуйста, побудьте дома полчаса. За вами приедут в чудной решетчатой карете.
   - Так дела не делают, - сказал Корейко с купеческой улыбкой.
   - Может быть, - вздохнул Остап, - но я, знаете, не финансист. Я - свободный художник и холодный философ.
   - За что ж вы хотите получить деньги? Я их заработал, а вы...
   - Я не только трудился. Я даже пострадал. После разговоров с Берлагой, Скумбриевичем и Полыхаевым я потерял веру в человечество. Разве это не стоит миллиона рублей, вера в человечество?
   - Стоит, стоит, - успокоил Александр Иванович.
   - Значит, пойдем в закрома? - спросил Остап. - Кстати, где вы держите свою наличность? Надо полагать, не в сберкассе?
   - Пойдем, - ответил Корейко. - Там увидите.
   - Может быть, далеко? - засуетился Остап. - Я могу машину.
   Но миллионер от машины отказался и заявил, что идти недалеко и что вообще не нужно лишней помпы. Он учтиво пропустил Бендера вперед и вышел, захватив со стола небольшой пакетик, завернутый в газетную бумагу. Спускаясь с лестницы, Остап напевал: "Под небом знойной Аргентины".
  

Глава двадцать третья

  
   На улице Остап взял Александра Ивановича под руку, и оба комбинатора быстро пошли по направлению к вокзалу.
   - А вы лучше, чем я думал, - дружелюбно сказал Бендер. - И правильно. С деньгами нужно расставаться легко, без стонов.
   - Для хорошего человека и миллиона не жалко, - ответил конторщик, к чему-то прислушиваясь.
   Когда они повернули на улицу Меринга, над городом пронесся воющий звук сирены. Звук был длинный, волнистый и груст­ный. От такого звука в туманную ночь морякам становится не по себе, хочется почему-то просить прибавки к жалованью по причине опасной службы. Сирена продолжала надрываться. К ней присоединились сухопутные гудки и другие сирены, более далекие и еще более грустные. Прохожие вдруг заторопились, будто бы их погнал ливень. При этом все ухмылялись и поглядывали на небо. Торговки семечками, жирные старухи, бежали, выпятив животы, и в их камышовых корзинках среди сыпучего товара подскакивали стеклянные стаканчики. Через улицу вкось промчался Адольф Николаевич Бомзе. Он благополучно успел проскочить в вертящуюся дверь ГЕРКУЛЕС'а. Прогалопировал на разноцветных лошадках взвод конного резерва милиции. Промелькнул краснокрестный автомобиль. Улица внезапно очистилась. Остап заметил, что далеко впереди от бывшего кафе "Флорида" отделился табунчик пикейных жилетов. Размахивая газетами, канотье и панамскими шляпами, старики затрусили по мостовой. Но не успели они добраться до угла, как раздался оглушающий пушечный выстрел, пикейные жилеты пригнули головы, остановились и сейчас же побежали обратно. Полы их чесучовых пиджаков раздулись.
   Поведение пикейных жилетов рассмешило Остапа. Пока он любовался их удивительными жестами и прыжками, Александр Иванович успел развернуть захваченный из дому пакет.
   - Скабрезные старики! Опереточные комики! - сказал Остап, оборачиваясь к Корейко.
   Но Корейки не было. Вместо него на великого комбинатора смотрела потрясающая харя со стеклянными водолазными очами и резиновым хоботом, в конце которого болтался жестяной цилиндр цвета хаки. Остап так удивился, что даже подпрыгнул.
   - Что это за штуки? - грозно сказал он, протягивая руку к противогазу. - Гражданин подзащитный, призываю вас к порядку.
   Но в эту минуту набежала группа людей в таких же противогазах, и среди десятка одинаковых резиновых харь уже нельзя было найти Корейко. Придерживая свою папку, Остап сразу же стал смотреть на ноги чудовищ, но едва ему показалось, что он различил вдовьи брюки Александра Ивановича, как его взяли под руки, и молодецкий голос сказал:
   - Товарищ! Вы отравлены!
   - Кто отравлен? - закричал Остап, вырываясь. - Пустите!
   - Товарищ, вы отравлены газом, - радостно повторил санитар. - Вы попали в отравленную зону! Видите, газовая бомба.
   На мостовой действительно лежал ящичек, из которого поспешно выбирался густой дым. Подозрительные брюки были уже далеко. В последний раз они сверкнули между двух потоков дыма и пропали. Остап молча и яростно выдирался. Его держали уже шесть масок.
   - Кроме того, товарищ, вы ранены осколком в руку. Не сердитесь, товарищ! Будьте сознательны. Вы же знаете, что идут маневры. Сейчас мы вас перевяжем и отнесем в газоубежище.
   Великий комбинатор никак не мог понять, что сопротивление бесполезно. Игрок, ухвативший на рассвете счастливую талию и удивлявший весь стол, неожиданно, в десять минут спустил все забежавшему мимоходом, из любопытства, молодому человеку. И уже не сидит он, бледный и торжествующий, и уже не толкутся вокруг него марафоны, выклянчивая мелочь на счастье. Домой он пойдет пешком.
   К Остапу подбежала комсомолка с красным крестом на перед­нике. Она вытащила из брезентовой сумки бинты и вату и, хмуря брови, чтобы не рассмеяться, обмотала руку великого комбинатора поверх рукава. Закончив акт милосердия, девушка все-таки засмеялась и убежала к следующему раненому, ­который покорно отдал ей свою ногу. Остапа потащили к ­носилкам. Там произошла новая схватка, во время которой раскачивались хоботы, а первый санитар-распорядитель громким лекторским голосом продолжал пробуждать в Остапе сознательность и другие гражданские доблести.
   - Братцы! - бормотал великий комбинатор, в то время как его пристегивали к носилкам ремнями. - Сообщите, братцы, моему покойному папе, турецко-подданному, что любимый сын его, бывший специалист по рогам и копытам, пал смертью храбрых на поле брани.
   Последние слова потерпевшего на поле брани были:
   - Спите, орлы боевые. Соловей, соловей, пташечка.
   После этого Остапа понесли, и он замолчал, устремив глаза в небо, где начиналась кутерьма. Катились плотные, как сердца, светлые клубки дыма. На большой высоте неровным углом шли прозрачные целлулоидные самолеты. От них расходилось звонкое дрожание, словно бы все они были связаны между собой жестяными нитями. В коротких промежутках между орудийными ударами продолжали выть сирены.
   Остапу пришлось вытерпеть еще одно унижение. Его несли мимо ГЕРКУЛЕС'а. Из окон всех четырех этажей лесоучреждения выглядывали служащие. Весь финсчет стоял на подоконниках. Лапидус-младший пугал Кукушкинда, делая вид, что хочет столкнуть его вниз. Берлага сделал большие глаза и поклонился носилкам. В окне второго этажа на фоне пальм стояли, обнявшись, Полыхаев и Скумбриевич. Заметив связанного Остапа, они зашептались и быстро захлопнули окно.
   Перед вывеской "Газоубежище No 34" носилки остановились, Остапу помогли подняться, и, так как он снова попытался вырваться, санитару-распорядителю пришлось снова воззвать к его сознательности.
   Газоубежище расположилось в домовом клубе. Это был длинный и светлый полуподвал с серебристым потолком, к которому на проволоках были подвешены модели военных и почтовых самолетов. В глубине клуба помещалась маленькая сцена, на заднике которой были нарисованы два синих окна с луною и звездами и коричневая дверь. Под стеной с надписью: "Войны не хотим, но к отпору готовы" - мыкались пикейные жилеты, захваченные всем табунчиком. По сцене расхаживал лектор в зеленом френче и, недовольно поглядывая на дверь, с шумом пропускавшую новые группы отравленных, с военной отчетливостью говорил:
   - По характеру действия боевые отравляющие вещества делятся на удушающие, слезоточивые, общеядовитые, нарывные, раздражающие и т. д. В числе слезоточивых отравляющих веществ можем отметить хлорпикрин, бромистый бензил, бром-ацетон, хлорацетофенон...
   Остап перевел мрачный взор с лектора на слушателей. Молодые люди смотрели оратору в рот или записывали лекцию в книжечки, или возились у щита с винтовочными частями. Во втором ряду одиноко сидела девушка спортивного вида, задумчиво глядя на театральную луну.
   "Хорошая девушка, - решил Остап, - жалко, времени нет. О чем она думает? Уж наверно не о бромистом бензиле. Ай-яй-яй! Еще сегодня утром я мог прорваться с такой девушкой куда-нибудь в Океанию, на Фиджи или острова Жилтоварищества, или в Рио-де-Жанейро".
   При мысли об утраченном Рио Остап заметался по убежищу.
   Пикейные жилеты в числе сорока человек уже оправились от потрясения, подвинтили свои крахмальные воротнички и с жаром толковали о Пан-Европе, о морской конференции трех держав и о гандизме.
   - Слышали? - говорил один жилет другому. - Ганди приехал в Данди.
   - Ганди это голова! - вздохнул тот. - И Данди это голова.
   Возник спор. Одни жилеты утверждали, что Данди это город и головою быть не может. Другие с сумасшедшим упорством доказывали противное. В общем, все сошлись на том, что Черноморск будет объявлен вольным городом в ближайшие же дни.
   Лектор снова сморщился, потому что дверь открылась, и в помещение со стуком прибыли новые жильцы - Балаганов и Паниковский. Газовая атака застала их при возвращении из ночной экспедиции. После работы над гирями они были перепачканы, как шкодливые коты. При виде командора молочные братья потупились.
   - Вы что, на именинах у архиерея были? - хмуро спросил Остап.
   Он боялся расспросов о ходе "дела Корейко", поэтому сердито соединил брови и перешел в нападение.
   - Ну, гуси-лебеди, где были, что поделывали?
   - Ей-богу, - сказал Балаганов, прикладывая руку к груди. - Это все Паниковский затеял.
   - Паниковский? - строго сказал командор.
   - Честное, благородное слово! - воскликнул нарушитель конвенции. - Вы же знаете, Бендер, как я вас уважаю! Это балагановские штуки!
   - Шура! - еще более строго молвил Остап.
   - И вы ему поверили? - с упреком сказал уполномоченный по копытам. - Ну, как вы думаете, разве я без вашего разрешения взял бы эти гири?
   - Так это вы взяли гири? - закричал Остап. - Зачем же?
   - Паниковский сказал, что они золотые.
   Остап посмотрел на Паниковского. Только сейчас он заметил, что под его пиджаком нет уже полтинничной манишки и оттуда на свет божий глядит голая грудь. Не говоря ни слова, великий комбинатор свалился на стул. Он затрясся, ловя руками воздух. Потом из его горла вырвались вулканические раскаты, из глаз выбежали слезы, и смех, в котором сказалось все утомление ночи, все разочарование в борьбе с Корейко, так жалко спародированной молочными братьями, ужасный смех раздался в газоубежище. Пикейные жилеты вздрогнули, а лектор еще громче и отчетливей заговорил о боевых отравляющих веществах.
   Смех еще покалывал Остапа тысячью нарзанных иголочек, а он уже чувствовал себя освеженным и помолодевшим, как человек, прошедший все парикмахерские инстанции: и дружбу с бритвой, и знакомство с ножницами, и одеколонный дождик, и даже причесывание бровей специальной щеточкой. Лаковая океанская волна уже плеснула в его сердце, и на вопрос Балаганова о делах он ответил, что все идет превосходно, если не считать неожиданного бегства миллионера в неизвестном направлении.
   &nbs

Другие авторы
  • Анненкова Прасковья Егоровна
  • Навроцкий Александр Александрович
  • Сизова Александра Константиновна
  • Никольский Юрий Александрович
  • Аггеев Константин, свящ.
  • Первухин Михаил Константинович
  • Пешков Зиновий Алексеевич
  • Радищев Николай Александрович
  • Миллер Федор Богданович
  • Муравьев Никита Михайлович
  • Другие произведения
  • Тургенев Иван Сергеевич - Речи (1863—1880)
  • Батюшков Константин Николаевич - Батюшков К. Н.: биобиблиографическая справка
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Эдмон Ростан. Принцесса Греза
  • Пушкин Александр Сергеевич - История русского народа, сочинение Николая Полевого
  • Кавана Джулия - Белянка и Чернушка
  • Вонлярлярский Василий Александрович - Байя
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Несколько дней...
  • Бестужев Николай Александрович - Известие о разбившемся российском бриге Фальке в Финском заливе...
  • Толстой Алексей Николаевич - В снегах
  • Гончаров Иван Александрович - И. А. Гончаров в воспоминаниях современников
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 260 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа