Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок, Страница 10

Ильф Илья, Петров Евгений - Золотой теленок


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

объявлении адресу.
  

Глава тринадцатая

  
   Ровно в 16 часов 40 минут Васисуалий Лоханкин объявил голодовку. Он лежал на клеенчатом диване, отвернувшись от всего мира, лицом к выпуклой диванной спинке. Лежал он в подтяжках и зеленых носках, которые в Черноморске называются также карпетками.
   Поголодав минут двадцать в таком положении, Лоханкин застонал, перевернулся на другой бок и посмотрел на жену. При этом зеленые карпетки описали в воздухе небольшую дугу. Жена бросала в крашеный дорожный мешок свое добро: фигурные флаконы, резиновый валик для массажа, два платья с хвостами и одно старое без хвоста, фетровый кивер со стеклянным полумесяцем, медные патроны с губной помадой и трикотажные рейтузы.
   - Варвара! - сказал Лоханкин в нос.
   Жена молчала, громко дыша.
   - Варвара! - повторил он. - Неужели ты в самом деле уходишь от меня к Птибурдукову?
   - Да, - ответила жена. - Я ухожу. Так надо.
   - Но почему же, почему? - сказал Лоханкин с коровьей страстностью.
   Его и без того крупные ноздри горестно зашевелились. За­дрожала фараонская бородка.
   - Потому что я его люблю.
   - А я как же?
   - Васисуалий! Я еще вчера поставила тебя в известность. Я тебя больше не люблю.
   - Но я! Я же тебя люблю, Варвара.
   - Это твое частное дело, Васисуалий. Я ухожу к Птибурдукову. Так надо.
   - Нет! - воскликнул Лоханкин. - Не может один человек уйти, если другой его любит!
   - Может, - раздраженно сказала Варвара, глядя в карманное зеркальце. - И вообще перестань дурить, Васисуалий.
   - В таком случае, я продолжаю голодовку! - закричал несчастный муж. - Я буду голодать до тех пор, покуда ты не вернешься! День! Неделю! Год буду голодать!
   Лоханкин снова перевернулся и уткнул толстый нос в скользкую холодную клеенку.
   - Так вот и буду лежать в подтяжках, - донеслось с дивана, - пока не умру. И во всем будешь виновата ты с этим ничтожным Птибурдуковым.
   Жена подумала, вздела на белое невыпеченное плечо свалившуюся бретельку и вдруг заголосила.
   - Ты не смеешь так говорить о Птибурдукове! Он выше тебя!
   Этого Лоханкин не снес. Он дернулся, словно электрический разряд пробил его во всю длину, от подтяжек до зеленых карпеток.
   - Ты самка, Варвара, - тягуче заныл он. - Ты публичная девка!
   - Васисуалий, ты дурак! - спокойно ответила жена.
   - Волчица ты, - продолжал Лоханкин в том же тягучем тоне. - Тебя я презираю. К любовнику уходишь от меня. К Птибурдукову от меня уходишь. К ничтожному Птибурдукову нынче ты, мерзкая, уходишь от меня. Так вот к кому ты от меня уходишь! Ты похоти предаться хочешь с ним. Волчица старая и мерзкая притом.
   Упиваясь своим горем, Лоханкин даже не замечал, что говорит пятистопным ямбом, хотя никогда стихов не писал и не любил их читать.
   - Васисуалий. Перестань паясничать! - сказала волчица, застегивая мешок. - Посмотри, на кого ты похож. Хоть бы умылся! Я ухожу. Так надо. Прощай, Васисуалий! Твою хлебную карточку я оставляю на столе.
   И Варвара, подхватив мешок, пошла к двери. Увидев, что заклинания не помогли, Лоханкин живо вскочил с дивана, подбежал к столу и с криком: "Спасите!" - порвал карточку. Варвара испугалась. Ей представился муж, иссохший от голода, с затихшими пульсами и холодными конечностями.
   - Что ты сделал? - сказала она. - Ты не смеешь голодать!
   - Буду, - упрямо заявил Лоханкин.
   - Это глупо, Васисуалий. Это бунт индивидуальности!
   - И этим я горжусь! - ответил Лоханкин подозрительным по ямбу тоном. - Ты недооцениваешь значение индивидуальности и вообще интеллигенции.
   - Общественность тебя осудит!
   - Пусть осудит, - решительно сказал Васисуалий и снова повалился на диван.
   Варвара молча швырнула мешок на пол, поспешно стащила с головы соломенный капор и, бормоча: "Взбесившийся самец!", "тиран" и "собственник", торопливо сделала бутерброд с баклажанной икрой.
   - Ешь! - сказала она, поднося пищу к пунцовым губам мужа. - Слышишь, Лоханкин? Ешь сейчас же! Ну!
   - Оставь меня, - сказал он, отводя руку жены.
   Пользуясь тем, что рот голодающего на мгновение открылся, Варвара ловко втиснула бутерброд в отверстие, образовавшееся между фараонской бородкой и подбритыми московскими усиками. Но голодающий сильным ударом языка вытряхнул пищу наружу.
   - Ешь, негодяй! - в отчаянии крикнула Варвара, тыча бутербродом. - Интеллигент!
   Но Лоханкин отводил лицо от бутерброда и отрицательно мычал. Через несколько минут разгорячившаяся и вымаранная зеленой икрой Варвара отступила. Она села на свой мешок и заплакала ледяными слезами.
   Лоханкин смахнул с бороды затесавшиеся туда крошки, бросил на жену осторожный, косой взгляд и затих на своем диване. Ему очень не хотелось расставаться с Варварой. Наряду с множеством недостатков у Варвары были два существенных достижения: большая белая грудь и служба. Сам Васисуалий никогда и нигде не служил. Служба помешала бы ему думать о значении русской интеллигенции, к каковой социальной прослойке он причислял и себя. Так что продолжительные думы Лоханкина сводились к приятной и близкой теме: "Васисуалий Лоханкин и его значение", "Лоханкин и трагедия русского либерализма" и "Лоханкин и его роль в русской революции". Обо всем этом было легко и покойно думать, разгуливая по комнате в фетровых сапожках, купленных на варварины деньги, и поглядывая на любимый шкаф, где мерцали церковным золотом корешки брокгаузского энциклопедического словаря. Подолгу стаивал Васисуалий перед шкафом, переводя взоры с корешка на корешок. По ранжиру вытянулись там дивные образцы переплетного искусства: большая медицинская энциклопедия, "Жизнь животных" Брэма, гнедичевская "История искусств", пудовый том "Мужчина и женщина", а также "Земля и люди" Элизе Реклю.
   "Рядом с этой сокровищницей мысли, - неторопливо думал Васисуалий, - делаешься чище, как-то духовно растешь".
   Придя к такому заключению, он радостно вздыхал, вытаскивал из-под шкафа "Родину" за 1899 год в переплете цвета морской волны с пеной и брызгами, рассматривал картинки англо-бурской войны, объявление неизвестной дамы под названием: "Вот как я увеличила свой бюст на шесть дюймов" и прочие интересные штуки.
   С уходом Варвары исчезла бы и материальная база, на которой покоилось благополучие достойнейшего представителя мыслящего человечества.
   Вечером пришел Птибурдуков. Он долго не решался войти в комнаты Лоханкиных и мыкался по кухне среди длиннопламенных примусов и протянутых накрест веревок, на которых висело сухое гипсовое белье с подтеками синьки. Квартира оживилась. Хлопали двери, проносились тени, светились глаза жильцов, и где-то страстно вздохнули: "Мужчина пришел".
   Птибурдуков снял фуражку, дернул себя за инженерский ус и, наконец, решился.
   - Варя, - умоляюще сказал он, входя в комнату, - мы же условились...
   - Полюбуйся, Сашук! - закричала Варвара, хватая его за руку и подталкивая к дивану. - Вот он! Лежит! Самец! Подлый собственник! Понимаешь, этот барбос объявил голодовку из-за того, что я хочу от него уйти!
   Увидев Птибурдукова, голодающий сразу же пустил в ход пятистопный ямб.
   - Птибурдуков, тебя я презираю, - заныл он. - Жены моей касаться ты не смей, ты хам, Птибурдуков, мерзавец! Куда жену уводишь от меня?..
   - Товарищ Лоханкин! - ошеломленно сказал Птибурдуков, хватаясь за усы.
   - Уйди, уйди, тебя я ненавижу, - продолжал Васисуалий, раскачиваясь, как старый еврей на молитве, - ты гнида жалкая и мерзкая притом! Не инженер ты - хам, мерзавец, сволочь, ползучий гад и сутенер притом!
   - Как вам не стыдно, Васисуалий Андреич, - сказал заскучавший Птибурдуков, - даже просто глупо. Ну, подумайте, что вы делаете? На втором году пятилетки...
   - Он мне посмел сказать, что это глупо! Он, он, жену укравший у меня! Уйди, Птибурдуков, не то тебе по вые, по шее то есть, вам я надаю.
   - Больной человек, - сказал Птибурдуков, стараясь оставаться в рамках приличия.
   Но Варваре эти рамки были тесны. Она схватила со стола уже засохший зеленый бутерброд и подступила к голодающему. Лоханкин защищался с таким отчаянием, словно бы его собирались кастрировать. Совестливый Птибурдуков отвернулся и смотрел в окно на конский каштан, цветущий белыми свечками. Позади себя он слышал отвратительное мычание Лоханкина и крики Варвары: "Ешь, подлый человек! Ешь, крепостник!"
   На другой день, расстроенная неожиданным препятствием, Варвара не пошла на службу. Голодающему стало хуже.
   - Вот уже и рези в желудке начались, - сообщал он печально, - а там цинга на почве недоедания, выпадение волос и зубов...
   Птибурдуков привел брата - военного врача. Птибурдуков-второй долго прикладывал ухо к туловищу Лоханкина и прислушивался к работе его органов с той внимательностью, с какой кошка прислушивается к движению мыши, залезшей в сахарницу. Во время осмотра Васисуалий глядел на свою грудь, мохнатую, как демисезонное пальто, полными слез глазами. Ему было очень жалко себя. Птибурдуков-второй посмотрел на Птибурдукова-первого и сообщил, что больному диеты соблюдать не надо. Не исключена рыба. Курить можно, конечно, соблюдая меру. Пить не советует, но для аппетита неплохо было бы вводить в организм рюмку хорошего портвейна. В общем, доктор плохо разобрался в душевной драме Лоханкина. Сановито отдуваясь и стуча сапогами, он ушел, заявив на прощание, что больному не возбраняется даже купаться в море и ездить на велосипеде.
   Но больной не думал вводить в организм ни компота, ни рыбы, ни котлет, ни прочих разносолов. Он не пошел к морю купаться, а продолжал лежать на диване, осыпая окружающих бранчливыми ямбами. Варвара почувствовала к нему жалость. "Из-за меня голодает, - размышляла она с удовлетворением, - какая все-таки страсть! Способен ли Сашук на такое высокое чувство?" И она бросала беспокойные взгляды на Сашука, вид которого показывал, что любовные переживания не мешают ему регулярно вводить в организм обеды и ужины. И даже один раз, когда Птибурдуков вышел из комнаты, она назвала Васисуалия бедненьким. При этом у рта Васисуалия снова появился бутерброд.
   "Еще немного выдержки, - подумал Лоханкин, - и не видать Птибурдукову моей Варвары".
   Он с удовольствием прислушивался к голосам из соседней комнаты.
   - Он умрет без меня, - говорила Варвара, - придется нам подождать. Ты же видишь, что я сейчас не могу уйти.
   Ночью Варваре приснился страшный сон. Иссохший от высокого чувства Васисуалий глодал белые шпоры на сапогах военного врача. Это было ужасно. На лице врача было покорное выражение, словно у коровы, которую доит деревенский вор. Шпоры гремели, зубы лязгали. В страхе Варвара проснулась.
   Желтое японское солнце светило в упор, затрачивая всю свою силу на освещение такой мелочишки, как граненая пробочка от пузырька с одеколоном "Турандот". Клеенчатый диван был пуст. Варвара повела очами и увидела Васисуалия. Он стоял у открытой дверцы буфета, спиной к кровати, и громко чавкал. От нетерпения и жадности он наклонялся, притопывал ногой в зеленом чулке и издавал носом свистящие и хлюпающие звуки. Опустошив высокую баночку консервов, он осторожно снял крышку с кастрюли и, погрузив пальцы в холодный борщ, извлек оттуда кусок мяса. Если бы Варвара поймала мужа за этим занятием даже в лучшие времена их брачной жизни, то и тогда Васисуалию пришлось бы худо. Теперь же участь его была решена.
   - Лоханкин! - сказала она ужасным голосом.
   От испуга голодающий выпустил мясо, которое шлепнулось обратно в кастрюлю, подняв фонтанчик из капусты и морковных звезд. С жалобным воем кинулся Васисуалий к дивану. Варвара молча и быстро одевалась.
   - Варвара! - сказал он в нос. - Неужели ты в самом деле уходишь от меня к Птибурдукову?
   Ответа не было.
   - Волчица ты, - неуверенно объявил Лоханкин, - тебя я презираю, к Птибурдукову ты уходишь от меня...
   Но было уже поздно. Напрасно хныкал Васисуалий о любви и голодной смерти. Варвара ушла навсегда, волоча за собой дорожный мешок с цветными рейтузами, фетровой шляпой, фигурными флаконами и прочими предметами дамского обихода.
   И в жизни Васисуалия Андреевича наступил период мучительных дум и моральных страданий. Есть люди, которые не умеют страдать, как-то не выходит. А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих. Лоханкин же страдал открыто, величаво, он хлестал свое горе чайными стаканами, он упивался им. Великая скорбь давала ему возможность лишний раз поразмыслить о значении русской интеллигенции, а равно о трагедии русского либерализма.
   "А может быть, так надо, - думал он, - может быть, это искупление и я выйду из него очищенным. Не такова ли судьба всех, стоящих выше толпы, людей с тонкой конституцией. Галилей! Милюков! А.Ф.Кони! Да, да. Варвара права, так надо!"
   Душевная депрессия не помешала ему, однако, дать в газету объявление о сдаче внаем второй комнаты.
   "Это все-таки материально поддержит меня на первых порах", - решил Васисуалий.
   И снова погрузился в туманные соображения о страданиях плоти и значении души, как источника прекрасного. От этого занятия его не могли отвлечь даже настоятельные указания соседей на необходимость тушить за собой свет в уборной. Находясь в расстройстве чувств, Лоханкин постоянно забывал это делать, что очень возмущало экономных жильцов.
   Между тем жильцы большой коммунальной квартиры номер три, в которой обитал Лоханкин, считались людьми своенравными и известны были всему дому частыми скандалами. Квартиру номер три прозвали даже "Вороньей слободкой". Продолжительная совместная жизнь закалила этих людей, и они не знали страха. Квартирное равновесие поддерживалось блоками между отдельными жильцами. Иногда обитатели "Вороньей слободки" объединялись все вместе против какого-либо одного квартиранта, и плохо приходилось такому квартиранту. Центростремительная сила сутяжничества подхватывала его, втягивала в канцелярии юрисконсультов, вихрем проносила через прокуренные судебные коридоры и в камеры товарищеских и народных судов. И долго еще скитался непокорный квартирант в поисках правды, добираясь до самого всесоюзного старосты, товарища Калинина. И до самой своей смерти квартирант будет сыпать юридическими словечками, которых понаберется в разных присутственных местах, будет говорить не "наказывается", а "наказуется", не "поступок", а "деяние". Себя будет называть не "товарищ Жуков", как положено ему со дня рождения, а "потерпевшая сторона". Но чаще всего и с особенным наслаждением он будет произносить выражение "вчинить иск". И жизнь его, которая и прежде не текла молоком и медом, станет совсем уж дрянной.
   Задолго до семейной драмы Лоханкиных летчик Севрюгов, к несчастью своему, проживавший в буйной квартире номер три, вылетел по срочной командировке Осоавиахима за Полярный круг. Весь мир, волнуясь, следил за полетом Севрюгова. Пропала без вести иностранная экспедиция, шедшая к полюсу, и Севрюгов должен был ее отыскать. Мир жил надеждой на успешные действия летчика. Переговаривались радиостанции всех материков, метеорологи предостерегали отважного Севрюгова от магнитных бурь, коротковолновики наполняли эфир позывными, и польская газета "Курьер Поранный", близкая к министерству иностранных дел, уже требовала расширения Польши до границ 1772 года. Целый месяц жилец квартиры номер три летал над ледяной пустыней, и грохот его моторов был слышен во всем мире.
   Наконец Севрюгов совершил то, что совершенно сбило с толку газету, близкую к польскому министерству иностранных дел. Он нашел затерянную среди торосов экспедицию, успел сообщить точное ее местонахождение, но после этого вдруг исчез сам. При этом известии земной шар переполнился криками восторга. Имя Севрюгова произносилось на трехстах двадцати языках и наречиях, включая сюда язык черноногих индейцев, портреты Севрюгова в звериных шкурах появились на каждом свободном листке бумаги. В беседе с представителями печати Габриэль д'Аннунцио заявил, что только что закончил новый роман и сейчас же вылетает на поиски отважного русского. Появился чарльстон: "Мне тепло с моей крошкой на полюсе". И старые московские халтурщики Усышкин-Вертер, Леонид Трепетовский и Борис Аммиаков, издавна практиковавшие литературный демпинг и выбрасывавшие на рынок свою продукцию по бросовым ценам, уже писали обозрение под названием "А вам не холодно?". Одним словом, наша планета переживала великую сенсацию.
   Но еще большую сенсацию вызвало это сообщение в квартире номер три, находящейся в доме номер восемь по Лимонному переулку и известной больше под именем "Вороньей слободки".
   - Пропал наш квартирант! - радостно говорил отставной дворник Никита Пряхин, суша над примусом валяный сапог. - Пропал, миленький. А не летай, не летай. Человек ходить должен, а не летать. Ходить должен, ходить.
   И он переворачивал валенок над стонущим огнем.
   - Долетался, желтоглазый! - бормотала бабушка, имени-фамилии которой никто не знал. Жила она на антресолях, над кухней, и, хотя вся квартира освещалась электричеством, бабушка жгла у себя наверху керосиновую лампу с рефлектором. Электричеству она не доверяла. - Вот и комната освободилась, площадь.
   Бабушка первой произнесла слово, которое давно уже тяжелило сердца обитателей "Вороньей слободки". О комнате пропавшего летчика заговорили все: и бывший князь, а ныне трудящийся Востока, гражданин Гигиенишвили, и Дуня, арендовавшая койку в комнате тети Паши, и сама тетя Паша - торговка и горькая пьяница, и Александр Дмитриевич Суховейко,бывший камергер двора его императорского величества, которого в квартире звали просто Митричем, и прочая квартирная сошка во главе с ответственной съемщицей Люцией Францевной Пферд.
   - Что ж, - сказал Митрич, поправляя золотые очки, когда кухня наполнилась жильцами, - раз товарищ исчез, надо делить. Я, например, давно имею право на дополнительную площадь.
   - Почему ж мужчине площадь? - возразила коечница Дуня. - Надо женщине. У меня, может, другого такого случая в жизни не будет, чтоб мужчина вдруг пропал.
   И долго она еще толкалась между собравшимися, приводя различные доводы в свою пользу и часто произнося слово "мущина".
   Во всяком случае, жильцы сходились на том, что комнату нужно забрать немедленно.
   В тот же день мир задрожал от новой сенсации. Смелый Севрюгов нашелся. Нижний Новгород, Квебек и Рейкьявик услышали позывные Севрюгова. Он сидел с подмятым шасси на 84 параллели. Эфир сотрясался от сообщений: "Смелый русский чувствует себя отлично", "Севрюгов шлет рапорт президиуму Осоавиахима", "Чарльз Линдберг считает Севрюгова лучшим летчиком в мире", "Семь ледоколов вышли на помощь Севрюгову и обнаруженной им экспедиции". В промежутках между этими сообщениями газеты печатали только фотографии каких-то ледяных кромок и берегов. Без конца слышались слова: "Севрюгов, Нордкап, параллель, Земля Франца-Иосифа, Шпицберген, Кингсбей, пимы, горючее, Севрюгов".
   Уныние, охватившее при этом известии "Воронью слободку", вскоре сменилось спокойной уверенностью. Ледоколы продвигались медленно, с трудом разбивая ледяные поля.
   - Отобрать комнату и все! - говорил Никита Пряхин. - Ему хорошо там на льду сидеть, а тут, например, Дуня все права имеет. Тем более по закону жилец не имеет права больше двух месяцев отсутствовать.
   - Как вам не стыдно, гражданин Пряхин! - возражала Варвара, в то время еще Лоханкина, размахивая "Известиями". - Ведь это герой! Ведь он сейчас на 84 параллели...
   - Что еще за параллель такая, - смутно отзывался Митрич, - может, никакой такой параллели и вовсе нету. Этого мы не знаем. В гимназиях не обучались.
   Митрич говорил сущую правду. В гимназиях он не обучался. Он окончил Пажеский корпус.
   - Да вы поймите! - кипятилась Варвара, поднося к носу камергера газетный лист. - Вот статья. Видите? "Среди торосов и айсбергов".
   - Айсберги! - говорил Митрич насмешливо. - Это мы понять можем. Десять лет как жизни нет. Все Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи. Верно Пряхин говорит. Отобрать - и все. Тем более что вот и Люция Францевна подтверждает насчет закона.
   - А вещи на лестницу выкинуть, к чертям собачьим! - грудным голосом воскликнул бывший князь, а ныне трудящийся Востока, гражданин Гигиенишвили.
   Варвару быстро заклевали, и она побежала жаловаться мужу.
   - А может, так надо, - ответил муж, поднимая фараонскую бородку, - может, устами простого мужика Митрича говорит великая сермяжная правда. Вдумайся только в роль русской интеллигенции, в ее значение...
   В тот великий день, когда ледоколы достигли наконец палатки Севрюгова, гражданин Гигиенишвили взломал замок на севрюговской двери и выбросил в коридор все имущество героя, в том числе висевший на стене красный пропеллер. В комнату вселилась Дуня, немедленно впустившая к себе за плату шестерых коечников. На завоеванной площади всю ночь длился пир. Никита Пряхин играл на гармонии, и камергер Митрич плясал русскую с пьяной тетей Пашей.
   Будь у Севрюгова слава хоть чуть поменьше той всемирной, которую он приобрел своими замечательными полетами над Арктикой, не увидел бы он никогда своей комнаты, засосала бы его центростремительная сила сутяжничества, и до самой своей смерти называл бы он себя не "отважным Севрюговым", не "ледовым героем", а "потерпевшей стороной". Но на этот раз "Воронью слободку" основательно прищемили. Комнату вернули (Севрюгов вскоре переехал в новый дом), а бравый Гигиенишвили за самоуправство просидел в тюрьме четыре месяца и вернулся оттуда злой как черт.
   Именно он сделал осиротевшему Лоханкину первое представление о необходимости регулярно тушить за собой свет, покидая уборную. При этом глаза у него были решительно дьявольские. Рассеянный Лоханкин не оценил важности демарша, предпринятого гражданином Гигиенишвили, и таким образом проморгал начало конфликта, который привел вскоре к ужасающему, небывалому даже в жилищной практике, событию.
   Вот как обернулось это дело. Васисуалий Андреевич по-прежнему забывал тушить свет в помещении общего пользования. Да и мог ли он помнить о таких мелочах быта, когда ушла жена, когда остался он без копейки, когда не было еще точно уяснено все многообразное значение русской интеллигенции. Мог ли он думать, что жалкий бронзовый светишко восьмисвечовой лампы вызовет в соседях такое большое чувство. Сперва его предупреждали по нескольку раз в день. Потом прислали ­письмо, составленное Митричем и подписанное всеми жильцами. И, наконец, перестали предупреждать и уже не слали ­писем. Лоханкин еще не постигал значительности происходящего, но уже смутно почудилось ему, что некое кольцо готово сомкнуться.
   Во вторник вечером прибежала тетипашина девчонка и одним духом отрапортовала:
   - Они последний раз говорят, чтоб тушили.
   Но как-то так случилось, что Васисуалий Андреевич снова забылся, и лампочка продолжала преступно светить сквозь паутину и грязь. Квартира вздохнула. Через минуту в дверях лоханкинской комнаты показался гражданин Гигиенишвили. Он был в голубых полотняных сапогах и в плоской шапке из коричневого барашка.
   - Идем, - сказал он, маня Васисуалия пальцем.
   Он крепко взял его за руку и повел по темному коридору, где Васисуалий Андреевич почему-то затосковал и стал даже легонько брыкаться, и ударом по спине вытолкнул его на середину кухни. Уцепившись за бельевые веревки, Лоханкин удержал равновесие и испуганно оглянулся. Здесь собралась вся квартира. В молчании стояла здесь Люция Францевна Пферд. Фиолетовые химические морщины лежали на властном лице ответственной съемщицы. Рядом с нею, пригорюнившись, сидела на плите пьяненькая тетя Паша. Усмехаясь, смотрел на оробевшего Лоханкина босой Никита Пряхин. С антресолей свешивалась голова ничьей бабушки. Дуня делала знаки Митричу. Бывший камергер двора его императорского величества улыбался, пряча что-то за спиной.
   - Что? Общее собрание будет? - спросил Васисуалий Андреевич тоненьким голосом.
   - Будет, будет, - сказал Никита Пряхин, приближаясь к Лоханкину. - Все тебе будет. Кофе тебе будет, какава. Ложись! - закричал он вдруг, дохнув на Васисуалия не то водкой, не то скипидаром.
   - В каком смысле ложись? - спросил Васисуалий Андреевич, начиная дрожать.
   - А что с ним говорить, с нехорошим человеком, - сказал гражданин Гигиенишвили.
   И, присев на корточки, принялся шарить по талии Лоханкина, отстегивая подтяжки.
   - На помощь! - шепотом сказал Васисуалий, устремляя безумный взгляд на Люцию Францевну.
   - Свет надо было тушить, - сурово ответила гражданка Пферд.
   - Мы не буржуи электрическую энергию зря жечь, - добавил камергер Митрич, окуная что-то в ведро с водой.
   - Я не виноват, - запищал Лоханкин, вырываясь из рук бывшего князя, а ныне трудящегося Востока.
   - Все не виноваты, - бормотал Никита Пряхин, придерживая трепещущего жильца.
   - Я же ничего такого не сделал.
   - Все ничего такого не сделали.
   - У меня душевная депрессия.
   - У всех душевная.
   - Вы не смеете меня трогать. Я малокровный.
   - Все, все малокровные.
   - От меня жена ушла! - надрывался Васисуалий.
   - У всех жена ушла, - отвечал Никита Пряхин.
   - Давай, давай, Никитушко, - хлопотливо молвил камергер Митрич, вынося к свету мокрые, блестящие розги, - за разговорами до свету не справимся.
   Васисуалия Андреевича положили животом на пол. Ноги его молочно засветились. Гражданин Гигиенишвили размахнулся изо всей силы, и розга тонко пискнула в воздухе.
   - Мамочка! - завизжал Васисуалий.
   - У всех мамочка! - наставительно сказал Никита, прижимая Лоханкина коленом.
   И тут Васисуалий вдруг замолчал.
   "А может, так надо, - подумал он, дергаясь от ударов и разглядывая темные, панцирные ногти на ноге Никиты, - может, именно в этом искупление, очищение, великая жертва".
   И покуда его пороли, покуда Дуня конфузливо смеялась, а бабушка покрикивала с антресолей: "Так его, болезного, так его, родименького", - Васисуалий Андреевич сосредоточенно думал о значении русской интеллигенции и о том, что Галилей тоже потерпел за правду.
   Последним взял розги Митрич.
   - Дай-кось, я попробую, - сказал он, занося руку. - Надаю ему лозанов по филейным частям.
   Но Лоханкину не пришлось отведать камергерской лозы. В дверь черного хода постучали. Дуня бросилась открывать. (Парадный ход "Вороньей слободки" был давно заколочен по той причине, что жильцы никак не могли решить, кто первый должен мыть лестницу. По этой же причине была наглухо заперта и ванная комната.)
   - Васисуалий Андреевич, вас незнакомый мужчина спрашивает, - сказала Дуня как ни в чем не бывало.
   И все действительно увидели стоявшего в дверях незнакомого мужчину в белых джентльменских брюках. Васисуалий Андреевич живо вскочил, поправил свой туалет и с ненужной улыбкой обратил лицо к вошедшему Бендеру.
   - Я вам не помешал? - учтиво спросил великий комбинатор, щурясь.
   - Да, да, - пролепетал Лоханкин, шаркая ножками, - видите ли, тут я был, как бы вам сказать, немножко занят... Но... кажется... я уже освободился?..
   И он искательно посмотрел по сторонам. Но в кухне уже не было никого, кроме тети Паши, заснувшей на плите во время экзекуции. На дощатом полу валялись отдельные прутики и белая полотняная пуговица с двумя дырочками.
   - Пожалуйте ко мне.
   - А может быть, я вас все-таки отвлек? - спросил Остап, очутившись в первой комнате Лоханкина. - Нет? Ну, хорошо. Так это у вас "Сд. пр. ком. в. уд. в. н. м. од. ин. хол."? А она на самом деле "пр." и имеет "в.уд."?
   - Совершенно верно, - оживился Васисуалий, - прекрасная комната, все удобства. И недорого возьму. Пятьдесят рублей в месяц.
   - Торговаться я не стану, - вежливо сказал Остап, - но вот соседи... Как они?
   - Прекрасные люди, - ответил Васисуалий, - и вообще все удобства. И цена дешевая.
   - Но ведь они, кажется, ввели в этой квартире телесные наказания?
   - Ах, - сказал Лоханкин проникновенно, - ведь в конце концов кто знает! Может быть, так надо! Может быть, именно в этом великая сермяжная правда!
   - Сермяжная? - задумчиво повторил Бендер. - Она же посконная, домотканая и кондовая? Так, так. В общем, скажите, из какого класса гимназии вас вытурили за неуспешность? Из шестого?
   - Из пятого, - ответил Лоханкин.
   - Золотой класс! Значит, до физики Краевича вы не дошли? И с тех пор вели исключительно интеллектуальный образ жизни? Впрочем, мне все равно. Завтра я к вам переезжаю.
   - А задаток? - спросил бывший гимназист.
   - Вы не в церкви, вас не обманут, - весело сказал великий комбинатор. - Будет и задаток. С течением времени.
  

Глава четырнадцатая

  
   Когда Остап вернулся в гостиницу "Карлсбад" и, отразившись несчетное число раз в вестибюльных, лестничных и коридорных зеркалах, которыми так любят украшаться подобного рода учреждения, вошел к себе, его смутил господствовавший в номере беспорядок. Красное плюшевое кресло лежало кверху куцыми ножками, обнаруживая непривлекательную джутовую изнанку. Бархатная скатерть с позументами съехала со стола. Даже картина "Явление Христа народу" и та покосилась набок, потерявши в этом виде большую часть поучительности, которую вложил в нее художник. С балкона дул свежий пароходный ветер, передвигая разбросанные по кровати денежные знаки. Между ними валялась железная коробка от папирос "Кавказ". На ковре, сцепившись и выбрасывая ноги, молча катались Паниковский и Балаганов.
   Великий комбинатор брезгливо перешагнул через дерущихся и вышел на балкон. Внизу, на бульваре, безумно лепетали гуляющие, перемалывая под ногами гравий, реяло над черными кленами слитное дыхание симфонического оркестра. В темной глубине порта кичился огнями и гремел железом строящийся холодильник. За брекватером ревел и чего-то требовал невидимый пароход, вероятно, просился в гавань.
   Возвратившись в номер, Остап увидел, что молочные братья уже сидят друг против друга на полу и, устало отпихиваясь ладонями, бормочут: "А ты кто такой?"
   - Не поделились? - спросил Остап, задергивая портьеру.
   Паниковский и Балаганов быстро вскочили на ноги и принялись рассказывать. Каждый из них приписывал весь успех себе и чернил действия другого. Обидные для себя подробности они, не сговариваясь, опускали, приводя взамен их большое количество деталей, рисующих в выгодном свете их молодечество и расторопность.
   - Ну, довольно, - молвил Остап, - не стучите лысиной по паркету. Картина битвы мне ясна. Так вы говорите, с ним была девушка? Это хорошо. Итак, маленький служащий запросто носит в кармане... вы, кажется, уже посчитали? Сколько там? Ого! Десять тысяч! Жалование господина Корейко за двадцать лет беспорочной службы. Зрелище для богов, как пишут наиболее умные передовики. Но не помешал ли я вам? Вы что-то делали тут на полу? Вы делили деньги? Продолжайте, продолжайте, я посмотрю.
   - Я хотел честно, - сказал Балаганов, собирая деньги с кровати, - по справедливости. Всем поровну, по две с половиной тысячи.
   И, разложив деньги на четыре одинаковые кучки, он скромно отошел в сторону, сказавши:
   - Вам, мне, ему и Козлевичу.
   - Очень хорошо, - заметил Остап. - А теперь пусть разделит Паниковский, у него, как видно, имеется особое мнение.
   Оставшийся при особом мнении Паниковский принялся за дело с большим азартом. Наклонившись над кроватью, он шевелил толстыми губами, слюнил пальцы и без конца переносил бумажки с места на место, будто раскладывал Большой Королевский пасьянс. После всех ухищрений на одеяле образовались три стопки: одна - большая, из чистых новеньких бумажек, вторая - такая же, но из бумажек погрязнее, и третья - маленькая и совсем грязная.
   - Нам с вами по четыре тысячи, - сказал он Бендеру, - а Балаганову две. Он и на две не наработал.
   - А Козлевичу? - спросил Балаганов, в гневе закрывая глаза.
   - За что же Козлевичу? - завизжал Паниковский. - Это грабеж! Кто такой Козлевич, чтобы с ним делиться! Я не знаю никакого Козлевича!
   - Все? - спросил великий комбинатор.
   - Все, - ответил Паниковский, не отводя глаз от пачки с чистыми бумажками. - Какой может быть в этот момент Козлевич?
   - А теперь буду делить я, - по-хозяйски сказал Остап.
   Он не спеша соединил кучки воедино, сложил деньги в железную коробочку, а коробочку засунул в карман белых джентльменских брюк.
   - Все эти деньги, - заключил он, - будут сейчас же возвращены потерпевшему гражданину Корейко. Вам нравится такой способ дележки?
   - Нет, не нравится! - вырвалось у Паниковского.
   - Бросьте шутить, Бендер! - недовольно сказал Балаганов. - Надо разделить по справедливости.
   - Этого не будет, - холодно сказал Остап. - И вообще, в этот полночный час я с вами шутить не собираюсь.
   Паниковский всплеснул старческими лиловатыми ладонями. Он с ужасом посмотрел на великого комбинатора, отошел в угол и затих. Изредка только сверкал оттуда золотой зуб нарушителя конвенции.
   У Балаганова сразу сделалось мокрое, как бы сварившееся на солнце, лицо.
   - Зачем же мы работали? - сказал он, отдуваясь. - Так нельзя. Это... Объясните...
   - Вам, - вежливо сказал Остап, - любимому сыну лейтенанта, я могу повторить только то, что я говорил в Арбатове. Я чту Уголовный кодекс. Я не налетчик, а идейный борец за денежные знаки. В мои четыреста честных способов отъема денег ограбление не входит, как-то не укладывается. И потом мы прибыли сюда не за десятью тысячами. Этих тысяч мне лично нужно по крайней мере пятьсот.
   - Зачем же вы послали нас? - спросил Балаганов, остывая. - Мы старались...
   - Иными словами, вы хотите спросить, известно ли достопочтенному командору, с какой целью он предпринял последнюю операцию? На это отвечу - да, известно. Дело в том...
   В эту минуту в углу потух золотой зуб. Паниковский развернулся, опустил голову и с криком "А ты кто такой?" вне себя бросился на Остапа. Не переменяя позы и даже не повернув головы, великий комбинатор толчком собранного каучукового кулака вернул взбесившегося нарушителя конвенции на прежнее место и продолжал:
   - Дело в том, Шура, что это была проверка. У служащего с сорокарублевым жалованием оказалось в кармане десять тысяч рублей, что несколько странно и дает нам большие шансы, позволяет, как говорят марафоны и беговые жуки, надеяться на куш. Пятьсот тысяч - это безусловно куш. И получим мы его так. Я возвращу Корейке десять тысяч, и он возьмет. Хотел бы я видеть человека, который не взял бы своих денег. И вот тут ему придет конец. Его погубит жадность. И едва только он сознается в своем богатстве, я возьму его голыми руками. Как человек умный, он поймет, что часть меньше целого, и отдаст мне эту часть из опасения потерять все. И тут, Шура, на сцену появится некая тарелочка с некоей каемкой...
   - Правильно! - воскликнул Балаганов. - Замечательно!
   В углу плакал Паниковский.
   - Отдайте мне мои деньги, - шепелявил он, - я совсем бедный. Я год не был в бане. Я старый. Меня девушки не любят.
   - Обратитесь во Всемирную Лигу Сексуальных Реформ, - сказал Бендер. - Может быть, там вам помогут.
   - Меня никто не любит, - продолжал Паниковский, содрогаясь.
   - А за что вас любить? Таких, как вы, девушки не любят. Они любят молодых, длинноногих, политически грамотных. А вы скоро умрете. И никто не напишет о вас в газете: "Еще один сгорел на работе". И на могиле не будет сидеть прекрасная вдова с персидскими глазами. И заплаканные дети не будут спрашивать: "Папа, папа, слышишь ли ты нас?"
   - Не говорите так! - закричал перепугавшийся Паниковский. - Я всех вас переживу. Вы не знаете Паниковского. Паниковский вас всех продаст и купит. Отдайте мои деньги!
   - Вы лучше скажите, будете служить или нет? Последний раз спрашиваю!
   - Буду! - ответил Паниковский, утирая медленные стариковские слезы.
  

* * *

  
   Ночь, ночь, ночь лежала над всей страной.
   В Черноморском порту легко поворачивались краны, спуская стальные стропы в глубокие трюмы иностранцев, и снова поворачивались, чтобы осторожно, с кошачьей любовью опустить на пристань сосновые ящики с оборудованием дляТракторстроя. Розовый кометный огонь рвался из высоких труб силикатных заводов. Пылали звездные скопления Днепростроя, Магнитогорска и Сталинграда. На севере взошла Краснопутиловская звезда, за нею зажглось великое множество звезд первой величины. Были тут фабрики, комбинаты, электростанции, новостройки. Светилась вся пятилетка, затмевая блеском старое, примелькавшееся еще египтянам небо.
   И молодой человек, засидевшись с любимой в рабочем клубе, торопливо зажигал электрифицированную карту пятилетки и шептал:
   - Посмотри, вон красный огонек. Там будет Сибкомбайн. Мы поедем туда. Хочешь?
   И любимая тихо смеялась, высвобождая руки.
   Ночь, ночь, ночь, как уже было сказано, лежала над всей страной.
   Стонал во сне монотонно Хворобьев, которому привиделась огромная профсоюзная книжка. В поезде, на верхней полке, храпел инженер Талмудовский, кативший из Харькова в Ростов, куда манил его лучший оклад жалования. Качались на широкой атлантической волне американские джентльмены, увозя на "сухую" родину рецепт прекрасного пшеничного самогона. Ворочался на своем диване Васисуалий Лоханкин, потирая рукой пострадавшие места. Старый ребусник Синицкий зря жег электричество, сочиняя для журнала "Водопроводное дело" загадочную картинку: "Где председатель этого общего собрания рабочих и служащих, собравшихся на выборы месткома насосной станции?" При этом он старался не шуметь, чтобы не разбудить Зосю. Полыхаев лежал в постели с Серной Михайловной. Прочие геркулесовцы спали тревожным сном в разных частях города. Александр Иванович Корейко не мог заснуть, мучимый мыслью о своем богатстве. Если бы этого богатства не было вовсе, он спал бы спокойно. Что делали Бендер, Балаганов и Паниковский уже известно. И только о Козлевиче, водителе и собственнике Антилопы-Гну ничего сейчас не будет сказано, хотя уже стряслась с ним беда чрезвычайно политичного свойства.
  

* * *

  
   Рано утром Бендер раскрыл свой акушерский саквояж, вынул оттуда милицейскую фуражку с гербом города Киева и, засунув ее в карман, отправился к Александру Ивановичу Корейко. По дороге он задирал молочниц, ибо час этих оборотистых женщин уже наступил, в то время как час служащих еще не начинался, и мурлыкал слова романса: "И радость первого свиданья мне не волнует больше кровь". Великий комбинатор немного кривил душой. Первое свиданье с миллионером-конторщиком возбуждало его. Войдя в дом No 16 по Малой Касательной улице, он напялил на себя официальную фуражку и, сдвинув брови, постучал в дверь.
   Посредине комнаты стоял Александр Иванович. Он был в сетке-безрукавке и успел уже надеть вдовьи брюки мелкого служащего. Комната была обставлена с примерной бедностью, принятой в дореволюционное время в сиротских приютах и тому подобных организациях, состоявших под покровительством императрицы Марии Федоровны. Здесь находились три предмета: железная лазаретная кроватка,

Другие авторы
  • Шапир Ольга Андреевна
  • Кервуд Джеймс Оливер
  • Отрадин В.
  • Гиляровский Владимир Алексеевич
  • Мельников-Печерский Павел Иванович
  • Зарин Андрей Ефимович
  • Ганзен Анна Васильевна
  • Суворин Алексей Сергеевич
  • Лубкин Александр Степанович
  • Дмитриев-Мамонов Матвей Александрович
  • Другие произведения
  • Гаршин Всеволод Михайлович - Вторая выставка "Общества выставок художественных произведений"
  • Слетов Петр Владимирович - М. Литов. Свобода движения
  • Тургенев Иван Сергеевич - (Предисловие к отдельному изданию "Дыма")
  • Жаколио Луи - Месть каторжника
  • Ростопчин Федор Васильевич - Сообщение о деятельности крестьянских партизанских отрядов против армии Наполеона в Московской губернии
  • Сологуб Федор - Красногубая гостья
  • Андреев Леонид Николаевич - Стена
  • Федоров Николай Федорович - Мефистофель, как выразитель "светской культуры"
  • Герцык Аделаида Казимировна - Стихи 1907-1925 годов
  • Слетов Петр Владимирович - Мастерство
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 260 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа