Главная » Книги

Франковский Адриан Антонович - Андре Жид. Фальшивомонетчики, Страница 2

Франковский Адриан Антонович - Андре Жид. Фальшивомонетчики


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

провалиться. По-моему, я готов; главное, не быть усталым в тот день. Мне нужно покончить с этим как можно скорее. Правда, небольшой риск есть, но... я справлюсь, увидишь.
   Некоторое время они молчат. Свалилась вторая туфля.
   - Ты простудишься,- сказал Бернар.- Ляг и накройся.
   - Нет, ты должен лечь.
   - Ты шутишь! А ну, живо! - и он силою укладывает Оливье в раскрытую постель.
   - А ты? Где ты будешь спать?
   - Неважно. На полу. В углу. Мне надо привыкать.
   - Нет, послушай. Я хочу тебе что-то сказать, но я не смогу, пока не буду чувствовать, что ты совсем рядом. Ложись ко мне.- И после того, как Бернар, мигом раздевшись, лег рядом: - Знаешь, то, о чем я говорил тебе несколько дней назад... Это случилось... Я там был.
   Бернар понимает с полуслова. Он прижимает к себе своего друга, который продолжает:
   - Так знай, старина, это отвратительно. Ужасно... Потом у меня было желание плевать, меня тошнило, хотелось содрать с себя кожу, убить себя.
   - Ты преувеличиваешь!
   - Или убить ее.
   - Кто она была такая? Ты хоть был благоразумен?
   - Да, да, это девчонка, которую хорошо знает Дюрмер, он и познакомил меня с нею. Как отвратительно она разговаривала! Она болтала, не умолкая. Какая дура! Не понимаю, как можно не молчать в такие моменты. Мне хотелось заткнуть ей глотку, задушить ее...
   - Бедняга! Ты должен был, однако, заранее знать, что Дюрмер способен подсунуть только идиотку... Красивая хоть?
   - Неужели ты думаешь, что я ее разглядывал!
   - Ты идиот, купидон. Давай спать... По крайней мере, ты ее...
   - Черт! Это-то мне больше всего и отвратительно: то, что я мог все же... совсем так, словно я ее желал.
   - Послушай, старина, это потрясающе.
   - Замолчи, пожалуйста. Если любовь такова, то я сыт ею надолго.
   - Какой же ты еще младенец!
   - Хотел бы видеть тебя на моем месте!
   - О, ты ведь знаешь, я к этому не стремлюсь. Я сказал тебе, жду авантюры. А так, хладнокровно, меня к этому вовсе не тянет. Все равно, как если бы я...
   - Как если бы что?..
   - Как если бы она... Ничего.- Давай спать.- И он резко поворачивается спиною, отстраняясь немного от тела друга, чья теплота его волнует. Но через мгновение Оливье спрашивает:
   - Как ты думаешь... Баррес будет избран?
   - Черт... Это тебе важно?
   - Плевать мне! Скажи... Послушай...- Он облокачивается на плечо Бернара, и тот оборачивается.- У моего брата есть любовница.
   - У Жоржа?
   Малыш притворяется спящим, но все слышит; приподняв голову с подушки, он насторожился; когда те произнесли его имя, совсем затаил дыхание.
   - Какой дурак! Я говорю о Винценте. (Он старше Оливье, и он студент медицинского факультета.)
   - Он сказал тебе?
   - Нет. Я узнал об этом, хотя он и не подозревает. Родители ничего не знают.
   - Что они сказали, если б узнали?
   - Не знаю. Мама пришла бы в отчаяние. Папа потребовал бы порвать с нею или жениться.
   - Черт возьми! Порядочные буржуа не понимают, что можно быть честным по-другому, чем они. Как же ты узнал?
   - Вот как: с некоторых пор Винцент уходит ночью, когда родители уже в постели. Спускаясь по лестнице, он старается как можно меньше шуметь, но я узнаю его шаги на улице. На прошлой неделе - в среду, кажется,- ночь была такая душная, что я не мог спать. Я подошел к окну, чтобы легче было дышать. Вдруг услышал, что дверь внизу открылась и снова закрылась. Я высунулся из окна и узнал Винцента, когда он проходил мимо фонаря. Уже перевалило за полночь. Это было в первый раз. Я хочу сказать: в первый раз я заметил его уход. Но с тех пор как я об этом узнал, я наблюдаю - о, невольно! - и почти каждую ночь слышу, как он уходит. У него свой ключ, и родители устроили ему кабинет в комнате, где прежде помещались мы с Жоржем: там он будет принимать своих пациентов. Его комната в стороне, налево от прихожей, тогда как вся остальная квартира направо. Он может уходить и приходить, когда угодно, так что никто об этом не знает. Обыкновенно я не слышу, когда он приходит, но позавчера, в понедельник ночью, не знаю, что со мной было. Я обдумывал проект журнала Дюрмера... Не мог заснуть. До меня донеслись голоса на лестнице, я думал, это Винцент.
   - Который час был? - спрашивает Бернар, не столько из желания знать, сколько для того, чтобы проявить интерес к рассказу.
   - Думаю, три часа утра. Я встал и приложил ухо к двери. Винцент разговаривал с женщиной. Или, вернее, говорила она одна.
   - Как же ты узнал, что это Винцент? Все жильцы проходят мимо твоей двери.
   - Иногда даже они сильно мешают: чем более поздний час, тем с большим шумом поднимаются они по лестнице. Плевать им на людей, которые спят!.. Нет, это мог быть только он; я слышал, как женщина повторяла его имя. Она говорила ему... ах, мне противно передавать ее слова...
   - Что говорила?
   - Она говорила: "Винцент, возлюбленный мой, любовь моя, ах, не покидайте меня!"
   - Она обращалась к нему на "вы"?
   - Да. Не правда ли, любопытно?
   - Рассказывай дальше.
   - "Теперь вы не имеете права бросить меня. Что я буду делать? Куда пойду? Скажите мне что-нибудь. Ах, не молчите же!" И она снова называла его по имени и повторяла: "Возлюбленный мой, возлюбленный мой",- голосом все более и более печальным, все более и более слабеющим. Потом я услышал шум (они, должно быть, стояли на ступеньках лестницы) точно от падающего тела. Я думаю, она бросилась на колени.
   - А он по-прежнему ничего не отвечал?
   - Он, должно быть, взошел на последние ступеньки; я услышал, как хлопнула дверь его комнаты. Она оставалась еще долго, совсем рядом, почти у самой моей двери. Я слышал ее рыдания.
   - Ты должен был открыть.
   - Я не посмел. Винцент пришел бы в ярость, если бы узнал, что я в курсе его любовных дел. Кроме того, я боялся, как бы не смутить ее тем, что застал ее в слезах. Я не нашелся бы, что сказать ей.
   Бернар повернулся к Оливье:
   - На твоем месте я открыл бы...
   - О, ты молодец! Ты всегда себе все позволяешь. Делаешь все, что взбредет в голову.
   - Это упрек?
   - Нет, завидую.
   - Кто, по-твоему, эта женщина?
   - Откуда мне знать? Покойной ночи.
   - Скажи... ты уверен, что Жорж не слышал нас? - шепчет Бернар на ухо Оливье. Несколько мгновений они прислушиваются.
   - Нет, спит,- отвечает Оливье вслух,- потом он все равно бы не понял. Знаешь, что он спросил третьего дня у папы?.. Почему...
   На этот раз Жорж не выдерживает: он привстает на постели и кричит брату:
   - Дурак! Ты, значит, не понял, что я спрашивал нарочно?.. Да, черт возьми, я слышал все, что вы тут болтали, но вам нечего волноваться. Про Винцента я знал уже давно. Но, пожалуйста, крошки, говорите теперь тише, я хочу спать. Или замолчите.
   Оливье поворачивается лицом к стене. Бернару не спится, и он разглядывает комнату. От лунного света она кажется просторнее. Она мало знакома ему. Оливье никогда не бывает здесь днем; во время немногих приходов Бернара он принимал его в верхней комнате. Лунный свет касается теперь изголовья кровати, в которой Жорж наконец заснул; он слышал почти весь рассказ брата; ему будет сниться много снов. Над кроватью Жоржа виднеется маленькая этажерка с двумя полками, где расставлены его учебники. На столике около кровати Оливье Бернар замечает книгу большого формата; он протягивает руку, берет ее, чтобы посмотреть заглавие - "Токвиль", но, когда он хочет положить книгу обратно, она падает, и шум будит Оливье.
   - Ты читаешь Токвиля?
   - Дюбак мне дал.
   - Нравится?
   - Скучновато. Но кое-что сказано прекрасно.
   - Послушай. Что ты делаешь завтра?
   Завтра, в четверг, лицеисты свободны. Бернар думает, не встретиться ли ему снова с другом. Он не намерен больше возвращаться в лицей; хочет обойтись без последних уроков и самостоятельно приготовиться к экзамену.
   - Завтра,- ответил Оливье,- в половине двенадцатого я иду к дьеппскому поезду на вокзал Сен-Лазар встречать дядю Эдуарда, который возвращается из Англии. В три часа у меня свидание с Дюрмером в Лувре. Остальную часть дня мне нужно заниматься.
   - Дядю Эдуарда?
   - Да, он мамин сводный брат. Полгода был в отъезде, и я мало знаком с ним, но я очень его люблю. Он не знает, что я собираюсь встречать его, и боюсь, я его не узнаю. Он совсем не похож на других членов моей семьи. Он очень хороший.
   - Что он делает?
   - Пишет. Я прочел почти все его книги, но уже давно он, ничего не выпускал.
   - Романы?
   - Да, что-то вроде романов.
   - Почему ты мне никогда о нем не говорил?
   - Потому что ты захотел бы прочесть его книги, и если бы они тебе не понравились...
   - Ну?.. Что дальше?
   - То это было бы мне неприятно!
   - Почему же ты решил, что он очень хороший?
   - Право, не знаю. Я сказал тебе, что почти незнаком с ним. Это скорее предчувствие. Я чувствую, что его интересуют вещи, вовсе чуждые моим родителям, и с ним можно говорить обо всем. Однажды - незадолго перед своим отъездом - он завтракал у нас; разговаривая с отцом, он - я чувствовал - все время смотрел на меня, и это начало меня волновать; я хотел уже уйти из комнаты - дело было в столовой, где мы задержались после кофе, но он начал расспрашивать отца обо мне, что меня смутило еще больше. И вдруг папа встал и отправился за стихами, что я недавно сочинил и имел глупость ему показать.
   - За твоими стихами?
   - Ну да, знаешь, то самое стихотворение, которое, по-твоему, похоже на "Балкон" {Оливье подразумевает, вероятно, стихотворение Шарля Бодлера. (Прим. пер.).}. Я знал, что цена моим стихам - грош или почти грош, и был очень недоволен, что папа вспомнил о них. Какое-то время, пока папа искал эти стихи, мне пришлось остаться в столовой наедине с дядей Эдуардом, и я почувствовал, что страшно краснею; я никак не мог придумать, что бы такое сказать: смотрел по сторонам - и на него; впрочем, он сначала принялся крутить папироску, затем - конечно, для того, чтобы дать мне возможность оправиться от смущения,- встал и начал глядеть в окно. Он насвистывал. Вдруг он сказал: "Я взволнован больше, чем ты". Но думаю, это была простая деликатность. Наконец папа вернулся; он протянул стихи дяде Эдуарду, и тот принялся читать их. Я был на таких нервах, что, начни он говорить мне комплименты, ответил бы, кажется, какою-нибудь дерзостью. Папа, конечно, ожидал комплиментов; так как дядя ничего не говорил, он спросил: "Ну как? Каково твое мнение?" Но дядя сказал ему, смеясь: "Мне неловко высказывать о нем мнение в твоем присутствии". Тогда папа вышел, тоже смеясь. Когда мы снова остались одни, дядя сказал, что находит мои стихи очень плохими; однако этот отзыв доставил мне удовольствие; и еще больше мне понравилось, что он вдруг ткнул пальцем в два стиха - два единственных стиха, что нравились мне во всем стихотворении; он посмотрел на меня, улыбаясь, и сказал: "Вот это хорошо". Ну разве он не славный парень? И если бы ты знал, каким тоном сказал он это! Я бы расцеловал его. Затем он заметил, что ошибка моя заключается в том, что я исхожу из мысли и не позволяю себе довериться словам. Сначала я не понял его хорошенько; теперь же, мне кажется, для меня ясно, что он хотел сказать,- и он прав. Я тебе объясню это в другой раз.
   - Теперь я понимаю, почему ты хочешь встретить его на вокзале.
   - О, то, что я тебе рассказываю,- пустяки, и я не знаю, зачем я это тебе рассказываю. Мы говорили с ним еще о многих других вещах.
   - В половине двенадцатого, ты говоришь? Откуда же ты узнал, что он приезжает с этим поездом?
   - Потому что он прислал мне открытку. Кроме того, я проверил по расписанию.
   - Ты будешь завтракать с ним?
   - Нет, к двенадцати мне нужно возвратиться домой. Я успею только пожать ему руку; но этого мне достаточно... Ах, скажи, пожалуйста, пока я не уснул: когда я тебя снова увижу?
   - Не раньше, чем через несколько дней. Не раньше, чем я выпутаюсь из этой истории.
   - Но все же... может быть, я буду в состоянии оказать тебе какую-нибудь помощь.
   - Помощь? Нет. Тогда игра будет не настоящая. Мне будет казаться, что я плутую. Спи спокойно.
  

IV

  

Отец мой был глуп, но мать - женщина умная; она была квиетистка; маленькая, ласковая, она часто говорила мне: "Сын мой, вы будете осуждены на вечные муки". Но это нисколько ее не печалило.

Фонтенель

  
   Нет, не к любовнице ходил каждую ночь Винцент Молинье. Хотя он шагает быстро, последуем за ним. С улицы Нотр-Дам-де-Шан, где он живет, Винцент спускается на улицу Сен-Пласид, которая служит ее продолжением; потом идет по улице Бак, где еще попадаются запоздавшие буржуа. Он останавливается на улице Бабилон у входной двери, которая распахивается перед ним. Вот он у графа де Пассавана. Если бы Винцент не был здесь завсегдатаем, он не входил бы так непринужденно в этот роскошный особняк. Лакей, открывающий ему, отлично знает, сколько робости таится под этой напускной уверенностью. Винцент намеренно не дает ему своей шляпы, которую издали бросает на кресло. Однако Винцент приходит сюда не очень давно. Робер де Пассаван, называющий себя сейчас его другом,- друг множества людей. Не знаю толком, как Винцент познакомился с ним. В лицее, вероятно, хотя Робер де Пассаван значительно старше Винцента; несколько лет они не виделись друг с другом; затем, в самое последнее время, снова встретились как-то в театре, когда вопреки обыкновению Винцент был там вместе с братом Оливье; в антракте Пассаван угостил их обоих мороженым; в тот вечер он узнал, что Винцент только что окончил свои общие курсы и был в нерешительности, продолжать ли ему специализироваться в медицине; сказать по правде, естественные науки больше привлекали его, но необходимость зарабатывать... Словом, Винцент охотно принял сделанное ему вскоре Робером де Пассаваном выгодное предложение: ухаживать каждую ночь за старым графом, отцом Робера, болезненно переносившим последствия тяжелой операции; речь шла о перевязках, осмотре раны, уколах и еще каких-то - не сумею перечислить точно - манипуляциях, требовавших опытных рук. Но у виконта были еще и другие, тайные причины приблизить себе Винцента; последний, в свою очередь, имел тайные основания принять приглашение. Тайные причины Робера мы постараемся раскрыть в дальнейшем; что же касается оснований Винцента, то они были несложны: попросту он крайне нуждался в деньгах. Когда сердце ваше не испорчено, а здоровое воспитание с раннего возраста внушило вам чувство ответственности, то, принося женщине ребенка, вы сознаете некоторое обязательство по отношению к ней, особенно если она бросила из-за вас мужа. Винцент вел до сих пор довольно добродетельную жизнь. Связь с Лаурой казалась ему в разные часы дня то чудовищной, то совершенно естественной. Для получения чудовищного целого часто достаточно бывает сложить вместе множество мелких фактов, которые кажутся вполне простыми и естественными, если рассматривать их порознь. Он мысленно повторял все это по дороге к Роберу, но выхода не видел. Конечно, он никогда не предполагал полностью взять на себя заботы об этой женщине: жениться на ней после развода или жить вместе, не сочетаясь законным браком; он вынужден был признаться себе, что не чувствовал к ней большой любви; но он знал, что в Париже она без средств; он был причиной ее невзгод; он обязан был оказать ей, по крайней мере, первоначальную помощь, но с горечью сознавал, что сегодня у него меньше возможностей сделать это, чем вчера и все последние дни. Еще неделю назад у него было пять тысяч франков, терпеливо и ценою больших лишений накопленных матерью для облегчения первых шагов его врачебной практики; этих пяти тысяч франков, вероятно, хватило бы для оплаты расходов по содержанию его любовницы в клинике и для первых забот о ребенке. Какого демона он послушался тогда? Названная сумма мысленно уже была вручена им Лауре; он уже отдавал ее Лауре и счел бы преступлением прикоснуться к ней; какой же демон нашептал ему однажды вечером, что этих денег, пожалуй, будет недостаточно? Нет, не Робер де Пассаван. Робер никогда не говорил ничего подобного; но предложение ввести Винцента в игорный дом было сделано им как раз в тот вечер. И Винцент принял его.
   Коварный характер притона заключался в том, что игра шла между светскими людьми, между приятелями. Робер представил своего друга Винцента некоторым посетителям. Винцент, захваченный врасплох, не в состоянии был вести крупную игру в этот первый вечер. У него почти не было денег, и он отказался от нескольких кредитных билетов, предложенных ему взаймы виконтом. Но так как ему везло, то он пожалел, что ставил так мало, и обещал себе снова прийти сюда на следующий день.
   - Теперь здесь вас знают все, мне нет необходимости приезжать с вами,- сказал Робер.
   Все это происходило у Пьера де Брувиля, больше известного под кличкой Педро. Уже с первого вечера Робер де Пассаван предоставил свой автомобиль в распоряжение нового друга. Винцент приезжал к одиннадцати часам, четверть часа беседовал с Робером, выкуривал папиросу, затем поднимался на второй этаж и оставался подле графа столько времени, сколько требовалось в зависимости от настроения, терпения больного и его общего состояния; затем автомобиль доставлял его на улицу Сен-Флорентен, к Педро, а час спустя привозил домой - правда, не на самую улицу Нотр-Дам-де-Шан,- Винцент боялся привлечь к себе внимание,- а на ближайший перекресток.
   Позапрошлую ночь Лаура Дувье, сидя на ступеньках лестницы, ведущей в квартиру Молинье, ждала Винцента до трех утра. Впрочем, в эту ночь Винцент не ездил к Педро. Ему больше нечего было проигрывать. Уже два дня, как из пяти тысяч у него не оставалось больше ни единого су. Он известил об этом Лауру; написал ей, что теперь он ничего не может сделать для нее; что советует ей возвратиться к мужу или к отцу; во всем сознаться. Но это признание казалось невозможным Лауре; она не могла даже хладнокровно думать о нем. Жестокие советы любовника вызывали у нее лишь негодование, по временам сменявшееся отчаянием. Как раз в таком состоянии застал ее Винцент. Она хотела удержать его; он вырвался из ее объятий. Конечно, это стоило ему борьбы, потому что сердце у него было чувствительное; но скорее чувственный, чем любящий, он легко стал рассматривать свою суровость как долг. Он ничего не ответил на мольбы Лауры, на ее жалобы, и, как рассказывал потом Бернару подслушавший их Оливье, она долго еще рыдала в темноте, распростершись на ступеньках лестницы, после того как Винцент захлопнул перед нею дверь.
   С той ночи протекло уже более сорока часов. Вчера Винцент не пошел к Роберу де Пассавану, потому что старый граф чувствовал себя лучше, но сегодня вечером он получил телеграмму, приглашавшую его явиться. Робер хотел видеть его. Когда Винцент вошел в комнату, которая служила Роберу рабочим кабинетом и курительной, где он проводил большую часть дня и которую обставил и украсил по своему вкусу, Робер, не вставая, небрежно протянул ему руку через плечо.
   Робер пишет. Он сидит за письменным столом, заваленным книгами. Перед ним широко раскрыта стеклянная дверь, выходящая в ярко озаренный луною сад. Он говорит не оборачиваясь:
   - Знаете, что я сейчас пишу?.. Но не проболтайтесь никому об этом... обещайте мне... Манифест для первого номера журнала Дюрмера. Понятно, я не подписываюсь... тем более что расхваливаю там себя... Так как в конце концов всем станет известно, что деньги на издание журнала даю я, то пусть в течение некоторого времени публика не знает о моем сотрудничестве. Итак, молчок! Теперь же меня занимает вот что: вы, помнится, говорили, что ваш младший брат пишет? Как его имя?
   - Оливье,- ответил Винцент.
   - Да, Оливье, я забыл... Что же вы стоите? Садитесь в кресло. Вам не холодно? Хотите, я закрою окно?.. Он пишет стихи, не правда ли? Пусть он принесет их мне. Конечно, я не обещаю непременно принять... но все же я удивлюсь, если они окажутся плохими. У вашего брата очень умное лицо. Кроме того, чувствуется, что он в курсе современной литературы. Я хотел бы поговорить с ним. Скажите ему, чтобы пришел ко мне. Идет? Я полагаюсь на вас. Хотите папиросу? - и он протягивает Винценту серебряный портсигар.
   - С удовольствием.
   - Теперь слушайте, Винцент, мне нужно очень серьезно с вами поговорить. Вы вели себя как ребенок в тот вечер... и я тоже, впрочем. Я не говорю, что мне не следовало показывать ваде дорогу к Педро; но я чувствую себя до некоторой степени ответственным за проигранные вами деньги. Мне все кажется, что я виновник вашего проигрыша. Не знаю, можно ли назвать это угрызениями совести, но я начинаю терять сон и чувствую боль в желудке, право слово! Кроме того, я все думаю о той несчастной женщине, о которой вы мне рассказали... Но это из другой области; не будем касаться ее; это свято! Я только желаю, хочу,- да, безусловно,- предоставить в ваше распоряжение сумму, равную той, что вы проиграли. Пять тысяч франков, не так ли? Попробуйте снова рискнуть. Повторяю еще раз: я считаю себя виновником вашего проигрыша; я ваш должник, вам нечего благодарить меня. Если вы выиграете, то отдадите мне деньги. Если нет, что ж! Мы будем квиты. Поезжайте сегодня к Педро как ни в чем не бывало. Автомобиль отвезет вас, потом заедет за мной, и я отправлюсь к леди Гриффите; прошу и вас пожаловать к ней после игры; там и увидимся. Итак, я полагаюсь на вас. Автомобиль вернется за вами к Педро.
   Он открывает ящик, вынимает оттуда пять тысячных банкнотов и передает их Винценту:
   - Ступайте живо.
   - Но ваш отец...
   - Ах, забыл сказать вам: он умер, вот уже...- Он достает часы и восклицает: - Черт возьми, как поздно, скоро двенадцать!.. Отправляйтесь живо. Да, он умер четыре часа назад.
   Все это сказано без всякой торопливости, напротив, с деланной небрежностью.
   - И вы не остаетесь...
   - С покойником? - прервал Робер.- Нет, мой младший брат берет на себя эту обязанность, он там со своей старой няней, которая уживалась с покойником лучше меня...
   Так как Винцент не трогается с места, он продолжает:
   - Слушайте, дорогой друг, я не хотел бы показаться циником, но мне противны деланные чувства. Я лелеял в своем сердце, как и полагается, сыновнюю любовь к отцу, но любовь эта в первые времена была несколько расплывчатая, и я постепенно поумерил ее. Всю жизнь старик причинял мне одни неприятности, огорчения, досаду. Если в сердце его оставалось немного нежности, то уж, наверное, не мне давал он ее почувствовать. Мои первые порывы, с которыми я устремился к нему в том возрасте, когда не знал еще, что такое сдержанность, были встречены ледяным холодом; я получил горький урок. Вы сами наблюдали его во время ухода за ним... Поблагодарил он вас когда-нибудь? Добились вы от него хотя бы мимолетного взгляда, хотя бы беглой улыбки? Он всегда считал, что все перед ним в долгу. О, он имел, что называется, характер! Думаю, он причинял много страданий моей матери, которую, однако, любил, если вообще когда-нибудь пережил настоящую любовь. Я думаю, он причинял страдания всем своим окружающим: слугам, собакам, лошадям, любовницам, но не друзьям: их у него никогда не было. При известии о его смерти каждый вздохнет с облегчением. Этот человек, должно быть, высоко ценился членами "своей партии", но я никогда не мог узнать, что это за партия. Несомненно, он был очень умен. В глубине души я восхищался им; я сохранил это восхищение до сих пор. Но вытаскивать носовой платок... источать из глаз слезы... нет, для этого я слишком стар. Ступайте же скорее и через час приезжайте за мной к Лилиан. Что? Вас беспокоит, что вы не в смокинге? Какой вы глупыш! Зачем? Мы будем одни. Послушайте, обещаю вам остаться в пиджаке. Решено. Закурите сигару перед уходом и живо присылайте обратно машину; через час она за вами заедет.
   Он посмотрел на удаляющегося Винцента, пожал плечами, затем отправился в спальню переодеться в приготовленный для него на диване фрак.
  
   В одной из комнат второго этажа старый граф покоится на смертном одре. Ему положили на грудь распятие, но забыли сложить руки. Отросшая за несколько дней борода смягчает резко очерченный угол волевого подбородка. Рассекающие лоб поперечные морщины под щеткой седых волос кажутся менее глубокими и как бы разглаженными. Глаза, глубоко запавшие под густой растительностью бровей. Так как нам не придется больше видеть покойника, я долго гляжу на него. У изголовья постели кресло, в котором сидит Серафина, старуха-няня. Она встает. Подходит к столу, на котором стоит старомодная масляная лампа, слабо освещающая комнату; нужно поправить фитиль. Абажур отражает свет на книгу, которую читает юный Гонтран...
   - Вы устали, господин Гонтран. Шли бы лучше спать.
   Гонтран поднимает глаза и устремляет ласковый взгляд на Серафину. Откидываемые им со лба белокурые волосы слегка вьются на висках. Ему пятнадцать лет; его почти женское лицо выражает только нежность и любовь.
   - Ну а ты? - говорит он.- Это тебе следует пойти поспать, бедная моя Фина. Прошлую ночь ты почти все время была на ногах.
   - О, я не привыкла спать! Кроме того, я спала днем, а вы...
   - Нет, оставь... Я не устал; мне так удобно здесь размышлять и читать. Я очень мало знал папу, мне кажется, что совсем позабуду его, если хорошенько не насмотрюсь на него. Я буду бодрствовать подле него до рассвета. Сколько времени, Фина, ты служишь у нас?
   - Я поступила сюда за год до вашего рождения, а вам скоро шестнадцать.
   - Ты хорошо помнишь маму?
   - Помню ли я вашу маму? Вот так вопрос! Это все равно, если бы спросили меня, помню ли я, как меня зовут. Конечно же, я помню вашу маму.
   - Я тоже немного помню, но плохо... мне было всего пять лет, когда она умерла... Скажи... Папа часто разговаривал с нею?
   - Когда как. Папа ваш никогда не был особенно разговорчив и очень не любил, если кто первый заговаривал с ним. Но все же он говорил немного больше, чем в самое последнее время. Но не стоит копаться в воспоминаниях, предоставим Господу Богу судить обо всем этом.
   - Ты думаешь, Господь Бог действительно будет заниматься всем этим, милая Фина?
   - Если не Господь Бог, то кто же?
   Гонтран прижимался губами к покрасневшей руке Серафины.
   - Знаешь, что ты должна сделать? Пойти спать. Обещаю разбудить тебя, как только рассветет, и тогда я лягу. Прошу тебя.
   Едва Серафина оставила его в одиночестве, Гонтран бросается на колени перед ложем покойника, утыкается лбом в простыни, но ему не удается заплакать: ни один порыв не заставляет его сердце забиться сильнее. Глаза остаются безнадежно сухими. Тогда он встает. Рассматривает это бесстрастное лицо. В этот торжественный миг он хотел бы испытать возвышенные и необыкновенные чувства, услышать весть из загробного мира, умчаться мыслью в эфирные, сверхчувственные сферы,- но мысль его остается пригвожденною к земле. Он глядит на бескровные руки мертвеца и спрашивает себя, сколько еще времени будут расти ногти. Его оскорбляют несложенные руки. Он хотел бы сблизить их, соединить, заставить держать распятие. Да, это прекрасная мысль. Он представляет себе, как Серафина будет удивлена, когда увидит, что руки покойника сложены, и как его позабавит ее удивление; но тут же он начинает презирать себя за такие мысли. Все же он наклоняется над постелью. Он схватывает ту руку покойника, что лежит дальше от него. Рука уже закоченела и не хочет сгибаться. Гонтран делает усилие, чтобы согнуть ее, но сдвигает с места тело. Он берет другую руку, она кажется несколько более гибкой. Гонтрану почти удалось положить руку на грудь; он пытается всунуть в нее распятие, так, чтобы оно держалось между большим пальцем и ладонью, но от прикосновения к похолодевшему телу он вдруг слабеет. Думает, что с ним сейчас сделается дурно. У него возникает желание позвать Серафину. Он бросает все: распятие на измятой простыне, руку, которая безжизненно падает на прежнее место, и в наступившей жуткой тишине слышит вдруг: "Черт возьми!" - грубый возглас, наполняющий его ужасом: Гонтрану кажется, что в комнату кто-то вошел... Он оборачивается: никого, он один. Это у него вырвалось звучное ругательство, из глубины существа Гонтрана, который никогда не ругался. Он снова усаживается за стол и погружается в чтение.
  

V

  

В эту душу и в это тело никогда не проникало исступление.

Сент-Бев

  
   Лилиан, привстав, слегка коснулась пальцами светлых волос Робера.
   - Вы начинаете лысеть, мой друг. Обратите внимание. Вам только тридцать. Плешь совсем не красит вас. Вы, наверное, слишком серьезно относитесь к жизни.
   Робер поднимает голову и с улыбкой смотрит на нее.
   - Только не в вашем обществе, уверяю вас.
   - Вы сказали Молинье, чтобы он приехал к нам?
   - Да, ведь вы просили меня об этом. -- И... одолжили ему денег?
   - Пять тысяч франков, я же сказал вам, которые он снова проиграет у Педро.
   - Почему вы хотите, чтобы он проиграл?
   - Он азартный игрок. Я наблюдал за ним в первый вечер. Он совсем не умеет играть.
   - За это время он успел научиться... Хотите пари, что сегодня он выиграет?
   - Если вам угодно.
   - Ах, прошу вас, не принимайте мое предложение как жертву. Не люблю, когда делают что-нибудь без удовольствия.
   - Не сердитесь. Решено. Если он выиграет, он возвратит взятые у меня деньги вам. Но если проиграет, вы возместите мне потерянное. Согласны?
   Она нажала кнопку звонка:
   - Принесите токайского и три бокала. Если он возвратится с пятью тысячами франков, они будут оставлены ему, хорошо? Если он не проиграет и не выиграет...
   - Так никогда не бывает. Забавно, что вы им так интересуетесь.
   - Забавно, что вы не находите его интересным.
   - Вы находите его интересным, потому что влюблены в него.
   - Это правда, дорогой мой! С вами можно говорить откровенно. Но не потому он меня интересует. Наоборот: когда мужчина кружит мне голову, мой интерес к нему обычно остывает.
   Снова появился слуга, неся на подносе вино и бокалы.
   - Выпьем сначала за пари, а потом будем пить с выигравшим.
   Слуга налил вина, и они чокнулись.
   - Я нахожу вашего Винцента скучным, - заметил Робер.
   - Скажите пожалуйста! "Мой" Винцент!.. Как будто не вы познакомили меня с ним! И потом советую вам не повторять всюду, что он вам скучен. Все быстро поймут, почему вы так часто видитесь с ним.
   Робер, слегка повернувшись, прикоснулся губами к обнаженной ножке Лилиан, которую она тотчас отдернула и прикрыла веером.
   - Мне следует покраснеть? - спросил он.
   - В моем обществе не стоит стараться. Все равно вам это не удастся.
   Она осушила бокал и продолжала:
   - Хотите, я скажу вам, кто вы, дорогой мой? У вас все качества литератора: вы тщеславны, лицемерны, честолюбивы, непостоянны, эгоистичны.
   - Вы мне льстите.
   - Да, все это очаровательно. Но вы никогда не сделаетесь хорошим романистом.
   - Почему же?
   - Потому что не умеете слушать.
   - Мне кажется, что вас я слушаю очень внимательно.
   - Вам кажется? Он не литератор, а слушает меня куда внимательнее. Но когда мы вместе, больше слушаю, пожалуй, я.
   - Он почти не умеет говорить.
   - Это оттого, что все время разглагольствуете вы. Я вас знаю: вы не даете ему рта раскрыть.
   - Мне наперед известно все, что он может сказать.
   - Вы полагаете? Вы хорошо знаете его историю с этой женщиной?
   - О, сердечные дела, что может быть скучнее!
   - Я очень люблю также, когда он рассказывает что-нибудь из естествознания.
   - Естествознание еще более скучная материя, чем сердечные дела. Значит, он читает вам лекции?
   - Ах, если бы я умела пересказать вам все то, о чем он мне рассказывал... Как это увлекательно, дорогой мой! Он рассказал мне столько интересного о морских животных. Я всегда интересовалась всем, что живет в море. Вы знаете, в Америке строят теперь подводные лодки с окнами по бортам, чтобы видеть все кругом в глубинах океана. Открывается чудесная картина. Видны живые кораллы, видны - как их называют? - мадрепоры, губки, водоросли, стаи рыб. Винцент говорит, что есть породы рыб, которые гибнут, когда вода становится более соленой, и есть, напротив, другие, которые выносят различные степени солености; эти последние держатся обыкновенно подле морских течений, где вода становится преснее, и пожирают первых, когда те ослабевают. Вы должны попросить его рассказать вам... Уверяю вас, это очень интересно. Когда он говорит об этом, он делается необыкновенным. Вы не узнали бы его... Но вы не умеете заставить его разговориться... А как он рассказывает о своем романе с Лаурой Дувье... Да, так зовут эту женщину... Знаете, как он познакомился с нею?
   - Он рассказал вам?
   - Мне говорят всё. Вы хорошо это знаете, несносный! - И она провела по его щеке перьями сложенного веера.- А известно ли вам, что он приходил сюда ежедневно с того вечера, как вы его привели ко мне?
   - Ежедневно! Честное слово, никак не мог бы подумать.
   - На четвертый день он не мог больше удержаться; рассказал все. Но каждый день потом прибавлял какую-нибудь подробность.
   - И вам не докучали эти рассказы! Удивительная вы женщина.
   - Сказала же я вам, что люблю его.- И она в экстазе схватила Робера за руку.
   - А он... он любит эту женщину?
   Лилиан расхохоталась:
   - Он любил ее. О, сначала мне пришлось притвориться, будто я страшно ею интересуюсь. Я должна была даже плакать вместе с ним. И, однако, я испытывала жуткую ревность. Сейчас больше не ревную. Слушайте, как все началось: они оба были в По, в санатории, куда врачи послали их, подозревая туберкулез. В действительности же ни он, ни она больны не были. Но оба считали себя очень больными. Они не были знакомы. В первый раз они увидели друг друга, когда лежали рядом в саду на террасе, каждый в шезлонге, вместе с другими больными, лечение которых состоит в том, что они остаются весь день на свежем воздухе. Так как они считали себя обреченными, то были убеждены, что все совершаемое ими не повлечет никаких последствий. Он беспрестанно повторял ей, что им осталось жить не больше месяца; дело происходило весной. Она была там совсем одна. Муж ее - скромный преподаватель французского языка в Англии. Она рассталась с ним и приехала в По. Она была замужем всего три месяца. Муж, должно быть, отдал последнее, чтобы послать ее в По. Писал ей ежедневно. Эта молодая женщина из очень почтенной семьи, прекрасно воспитанная, очень сдержанная, робкая. Но там... Не знаю точно, что такого Винцент мог сказать ей, но на третий день Лаура призналась, что, хотя спала с мужем и принадлежала ему, не изведала, что такое наслаждение.
   - Что же он ответил ей?
   - Он взял ее руку, которая бессильно свисала с шезлонга, и прильнул к ней долгим поцелуем.
   - А что сказали вы, когда он рассказал все это?
   - Я! Это ужасно... представьте себе, что я безумно расхохоталась. Я не в силах была сдержаться и не в силах была остановиться... Не столько его рассказ рассмешил меня, сколько участливый и опечаленный вид, который я должна была напустить, чтобы побудить его продолжать. Я боялась, что выгляжу слишком уж веселой. А, в сущности, история была очень красивая и печальная. Он был так взволнован, когда рассказывал ее мне! Никому он не говорил об этом ни слова. Его родители, понятно, ничего не знают.
   - Это вам следовало бы писать романы.
   - Черт возьми, дорогой мой, если бы только я знала, на каком языке!.. Никогда я не могла бы решиться сделать выбор между русским, английским и французским... Наконец, в ближайшую ночь он пришел в комнату своей новой подруги и открыл ей все то, чему не умел научить ее муж и чему, мне кажется, Винцент научил ее как нельзя лучше. Но на беду они были убеждены, что жить им остается очень недолго, и, понятно, не приняли никаких предосторожностей; понятно также, что немного времени спустя, благодаря деятельной помощи любви, они оба начали чувствовать себя гораздо лучше. Когда она убедилась, что беременна, ошеломлены были оба. Это случилось в последний месяц их пребывания в санатории. Начиналась жара. Летом По невыносим. Они вместе возвратились в Париж. Муж ее думает, что она у своих родителей, которые держат пансион около Люксембургского сада; но у нее не хватило решимости поселиться у них. Родители же убеждены, что она еще в По; но в конце концов все очень скоро откроется. Винцент сначала клялся, что не покинет ее; он предлагал ей отправиться с ним куда-то на край света, не то в Америку, не то в Океанию. Но им нужны были деньги. Как раз тогда он встретился с вами и начал играть.
   - Ничего этого он мне не рассказывал.
   - Только не вздумайте передать ему то, что я вам разболтала!..
   Она замолчала и прислушалась:
   - Я думала, это он... Он говорил, будто по дороге из По в Париж ему показалось, что она сходит с ума. Она едва освоилась с мыслью, что у нее начинается беременность. Она сидела напротив него в купе вагона; они были одни. Она не сказала ему ни единого слова с самого утра; ему пришлось взять на себя все хлопоты по отъезду; она позволяла делать с собою что угодно; казалось, она перестала сознавать что-либо. Он сжал ее руки; но она пристально смотрела перед собой бессмысленным взором и как будто не видела его; губы ее шевелились. Он наклонился к ней. Она шептала: "Любовник! Любовник! У меня есть любовник". Она монотонно повторяла эту фразу; и все время на язык ей навертывалось одно и то же слово, как если бы других она не знала... Уверяю вас, дорогой мой, что после его рассказа у меня больше не возникало желания смеяться. Никогда в жизни я не слышала ничего более патетического. И все же по мере того, как он говорил, мне становилось ясно, что он удаляется от этого. Казалось, будто его чувство умирает вместе с произносимыми им словами. Казалось, словно он благодарен моему волнению за то, что оно немного облегчало его собственное.
   - Не знаю, как бы вы выразили это по-русски или по-английски, но уверяю вас, что по-французски вышло превосходно.
   - Благодарю вас. Я так и думала. После этого он стал рассказывать мне из зоологии; и я постаралась убедить его, что было бы чудовищно пожертвовать карьерой ученого ради любви.
   - Иначе говоря, вы посоветовали ему пожертвовать любовью. И предложили себя взамен этой любви?
   Лилиан промолчала.
   - На сей раз, думаю, это он,- продолжал Робер, вставая.- Скажите всего одно слово, пока он еще не вошел. Несколько часов тому назад умер мой отец.
   - А! - только и сказала она.
   - Как бы вы отнеслись к тому, чтобы стать графиней де Пассаван?
   Лилиан вдруг откинулась и звонко расхохоталась.
   - Но, дорогой мой... если я хорошо помню, у меня уже есть муж, которого я забыла где-то в Англии. Как! Неужели я не говорила вам об этом?
   - Должно быть, нет.
   - Вы и сами могли бы догадаться: леди не бывает без лорда...
   Граф де Пассаван, никогда не веривший в подлинность титула своей приятельницы, улыбнулся. Лилиан продолжала:
   - Еще одно слово. Вам пришло в голову сделать мне это предложение, чтобы создать приличный фасад вашей жизни? Нет, дорогой, нет. Останемся такими, какие мы есть. Друзьями, идет? - и она протянула де Пассавану руку, которую тот поцеловал.
   &n

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 167 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа