Главная » Книги

Франковский Адриан Антонович - Андре Жид. Фальшивомонетчики, Страница 6

Франковский Адриан Антонович - Андре Жид. Фальшивомонетчики


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

ть подходящих фраз; ничто не приходило на ум; тогда, решившись действовать напрямик, он постучал. Чей-то голос, мягкий, как голос его сестры, и - ему показалось - немножко робкий, произнес:
   - Войдите.
  
   На Лауре было совсем простое черное платье; могло показаться, что она в трауре. В течение нескольких дней пребывания в Париже она смутно ожидала чего-то или кого-то, кто вывел бы ее из тупика. Она пошла по ложному пути, в этом не было сомнений; чувствовала, что заблудилась. У нее была жалкая привычка больше рассчитывать на обстоятельства, чем на саму себя. Она не лишена была нравственного мужества, но ощущала себя бессильной, покинутой. При появлении Бернара она поднесла руку к лицу, как человек, сдерживающий крик или желающий прикрыть глаза от слишком яркого света. Она стояла, выпрямившись во весь рост, затем попятилась к окну и ухватилась за занавеску.
   Бернар ждал, что она обратится к нему с вопросом; но она молчала, ожидая, что заговорит он. Сердце его замерло, он смотрел на нее, тщетно стараясь выдавить улыбку.
   - Извините, сударыня,- начал он наконец,- что я так бесцеремонно врываюсь к вам. Сегодня утром в Париж приехал Эдуард X., с которым, как мне известно, вы знакомы. У меня к нему неотложное дело: мне пришло в голову, что вы могли бы дать мне его адрес, и... извините, что я столь нескромно обращаюсь к вам с этой просьбой.
   Если бы Бернар не был так молод, он, вероятно, сильно напугал бы Лауру. Но перед ней стоял почти мальчик с таким открытым взглядом, таким ясным лбом, такими робкими жестами, таким неуверенным голосом, что страх ее уже сменялся любопытством, интересом и той непреодолимой симпатией, которую пробуждает в нас существо наивное и очень красивое. Впрочем, голос Бернара становился увереннее.
   - Но я не знаю его адреса,- сказала Лаура.- Если он в Париже, то, надеюсь, он не замедлит прийти ко мне. Скажите, кто вы. Я ему передам.
   "Пришел момент поставить все на карту",- подумал Бернар. Какое-то безумие вдруг овладело им. Он посмотрел прямо в глаза Лауре:
   - Кто я?.. Друг Оливье Молинье...- Он колебался, все еще не решаясь; но, видя, что она бледнеет при этом имени, набрался смелости: - Друг Оливье, брата Винцента, вашего любовника, который так подло вас бросает...
   Он должен был замолчать: Лаура покачнулась. Откинув обе руки назад, она с отчаянием искала опоры. Но больше всего взволновал Бернара стон, который она издала; почти нечеловеческий вопль, похожий, скорее, на крик раненого зверя (от него даже охотнику вдруг становится стыдно, он чувствует себя палачом), вопль столь странный, столь отличный от всего, что мог ожидать Бернар, что его бросило в дрожь. Он внезапно понял, что стоит лицом к лицу с живой жизнью, с подлинным страданием, и все, что было им испытано до сих пор, показалось ему теперь рисовкой и игрой. В груди его поднималась волна чувства, столь для него нового, что он не мог с ним совладать; оно подступало к горлу... Что это? Кто это рыдает? Возможно ли? Это он, Бернар!.. Он бросается поддержать ее, опускается перед ней на колени, бормочет сквозь рыдания:
   - Ах, простите... простите! Я сделал вам больно... Я знал, что вы всеми покинуты, и... хотел бы помочь вам.
   Но Лаура задыхается и чувствует, что вот-вот упадет в обморок. Она ищет глазами, где бы сесть. Бернар, чей взгляд устремлен на нее, понял ее желание. Он подбегает к креслицу, стоящему подле кровати, и порывистым движением пододвигает его; она грузно опускается в него.
   Тут произошел забавный эпизод, который я не решаюсь рассказать; но именно он неожиданно вывел Бернара и Лауру из затруднения и окончательно определил их отношения. Поэтому не стану пытаться приукрашивать сцену.
   За деньги, которые платила Лаура (я хочу сказать: за те деньги, что хозяин гостиницы требовал с нее), жилец не мог рассчитывать на изящную обстановку, но он имел полное право на прочную мебель. Между тем низкое креслице, которое Бернар пододвинул Лауре, немножко хромало; иными словами, имело большую склонность припадать на одну из ножек, как делает это птица, пряча ее под крыло; но что естественно для птицы, то необычно и достойно сожаления для кресла; вот почему креслице, о котором речь, старательно скрывало свое уродство под густой бахромой. Лаура знала особенности кресла и то, что с ним следует обращаться крайне осторожно; но в своем волнении она об этом забыла и вспомнила лишь, когда почувствовала, что оно покачнулось под ней. Она вдруг вскрикнула -- причем ее крик на этот раз был совсем не похож на недавний долгий стон,- соскользнула с кресла и мгновение спустя очутилась на ковре в объятиях Бернара, который поспешил ей на помощь. Это маленькое происшествие привело в замешательство и в то же время позабавило его. Ему пришлось стать на колени, так что лицо Лауры было совсем близко; он увидел, что она краснеет. Она сделала усилие, чтобы подняться. Он ей помог.
   - Вы не ушиблись?
   - Нет, спасибо, благодаря вам. Это-смешное кресло, его чинили уже два раза... Я думаю, если выпрямить ножку, оно будет стоять.
   - Сейчас я это устрою,- сказал Бернар.- Готово!.. Хотите попробовать? - Но тут он оборвал себя: - Или позвольте... Благоразумнее сначала попробовать мне. Видите, как оно прочно стоит теперь. Я могу даже болтать ногами,- (что он и сделал, смеясь). Затем, вставая: - Можете спокойно садиться, и если вы позволите мне остаться еще на минутку, то я возьму себе стул. Я сажусь подле вас и не дам вам упасть, не бойтесь... Мне хотелось бы сделать для вас еще кое-что.
   В его словах было столько горячности, в манерах - сдержанности, а в жестах - грации, что Лаура не могла удержаться от улыбки:
   - Вы не сказали мне вашего имени.
   - Бернар.
   - Хорошо, как ваша фамилия?
   - У меня нет фамилии.
   - Ну а фамилия ваших родителей?
   - У меня нет родителей. Иными словами, я тот, кем будет ребенок, которого вы ждете: бастард.
   Улыбка вдруг исчезла с лица Лауры; она была обижена этим настойчивым вторжением в ее интимную жизнь и разоблачением ее тайны.
   - Но откуда вы это знаете?.. Кто вам сказал?.. Вы не имеете права знать...
   Бернар закусил удила; он говорил теперь громко и дерзко:
   - Я знаю и то, что известно моему другу Оливье, и то, что известно вашему другу Эдуарду. Но каждый из них знает пока только половину вашей тайны. Я, вероятно, единственный, кроме вас, человек, которому она известна целиком. Итак, вы видите: необходимо, чтобы я стал вашим другом,- прибавил он более мягким тоном.
   - Как неделикатны мужчины,- печально промолвила Лаура.- Но... если вы не видели Эдуарда, он не мог вам сказать. Значит, он вам написал?.. Неужели это он прислал вас?..
   Бернар запутывался в противоречиях; он слишком поспешно раскрыл свои карты, уступая искушению слегка прихвастнуть. Он отрицательно покачал головою. Лицо Лауры омрачалось все больше и больше. В этот момент в дверь постучали.
   Желают они этого или нет, но общее волнение связывает этих людей. Бернар чувствовал, что попал в западню; Лаура досадовала, что ее застали в обществе постороннего мужчины. Они переглянулись, точно заговорщики. Стук раздался снова. Оба одновременно вскрикнули:
   - Войдите!
  
   Уже несколько минут Эдуард подслушивал у двери: настолько он был поражен, что в комнате Лауры раздаются голоса. По последним фразам Бернара он догадался в чем дело. Невозможно было сомневаться в их смысле: не было никаких сомнений, что говоривший был человеком, укравшим его чемодан. Решение тотчас было принято. Ибо Эдуард принадлежит к числу тех людей, чьи, способности, обычно притуплённые монотонной повседневностью, внезапно пробуждаются и обостряются при столкновении с непредвиденным. Итак, он открыл дверь, но остался на пороге, улыбаясь и поглядывая то на Бернара, то на Лауру, которые оба встали.
   - Простите, дорогой друг,- сказал он Лауре, жестом показывая, что он хочет несколько отложить излияния.- Мне нужно сперва сказать несколько слов вашему гостю, пусть он благоволит выйти на минутку в коридор.
   Улыбка его стала более иронической, едва Бернар подошел к нему.
   - Я так и думал, что найду вас здесь.
   Бернар понял, что попался. Ему оставалось лишь играть в открытую; он так и поступил, чувствуя, что это его последняя ставка:
   - Я надеялся встретиться здесь с вами.
   - Прежде всего, если только вы уже не сделали этого (ибо я хочу верить, что это и была цель вашего прихода), ступайте вниз, в контору, и оплатите счет госпожи Дувье деньгами, которые вы нашли в моем чемодане и которые должны быть при вас. Не поднимайтесь наверх раньше чем через десять минут.
   Все это было сказано тоном достаточно внушительным, но не содержавшим никакой угрозы. Тем временем к Бернару вернулся весь его апломб:
   - Я действительно пришел ради этого. Вы не ошиблись. И я начинаю думать, что тоже не ошибся.
   - Что вы хотите этим сказать?
   - Что вы как раз такой, как я и предполагал.
   Эдуард тщетно старался принять серьезный вид. Все это крайне забавляло его. Он сделал насмешливый полупоклон:
   - Очень вам благодарен. Остается и мне подвергнуть вас испытанию. Так как вы находитесь здесь, то, я думаю, вы прочли мои бумаги?
   Бернар, который, не моргнув, выдержал взгляд Эдуарда, в ответ улыбнулся смелой, насмешливой и дерзкой улыбкой и промолвил, отвешивая поклон:
   - Не извольте сомневаться. Я к вашим услугам.
   Затем, как эльф, полетел по лестнице.
   Когда Эдуард вошел в комнату, Лаура рыдала. Он приблизился к ней. Она уткнулась лбом в его плечо. Внешнее проявление обуревавших ее чувств стесняло его, было почти невыносимо. Он вдруг с изумлением заметил, что нежно похлопывает ее по спине, словно ребенка, который закашлялся.
   -- Бедняжка Лаура,- приговаривал он,- ну, довольно, довольно... Будьте благоразумны...
   - Ах, позвольте мне чуть поплакать, от слез мне легче. - Все же нужно выяснить, что вы теперь будете делать. Что же прикажете мне делать? Куда идти? К кому обратиться?
   - Ваши родители... - Но ведь вы знаете их. Обратиться к ним - значило бы повергнуть их в отчаяние. Они все сделали, чтобы я была счастлива.
   - А Дувье?..
   - Никогда я не решусь вернуться к нему. Он так добр. Не думайте, что я его не люблю... Если бы вы знали... Если бы знали... Ах, скажите, что вы не очень презираете меня.
   - Напротив, милая Лаура, напротив. Как могло это взбрести вам в голову? - И он снова стал похлопывать ее по спине.
   - А ведь правда: рядом с вами я больше не чувствую стыда.
   - Сколько дней вы здесь?
   - Не знаю, право. Я жила только ожиданием вас. Временами мне становилось невмочь. Теперь мне кажется, что больше ни дня я не в силах оставаться здесь.
   И она зарыдала еще громче, почти переходя на крик, но голос ее был глух.
   - Уведите меня. Уведите меня.
   Эдуард все больше и больше приходил в замешательство.
   - Послушайте, Лаура... Успокойтесь. Тот... другой... не знаю даже, как его имя...
   - Бернар,- прошептала Лаура.
   - Сейчас сюда войдет Бернар. Ну, возьмите же себя в руки. Нельзя, чтобы он видел вас такой. Больше мужества. Мы что-нибудь придумаем, ручаюсь вам. Полно! Вытрите глаза. Слезы делу не помогут. Посмотрите на себя в зеркало. Вы покраснели. Смочите лицо одеколоном. Когда я вижу вас плачущей, я не могу ни о чем думать... Ну, вот и он, я слышу его шаги.
   Он направился к двери и впустил Бернара; пока Лаура, повернувшись к ним спиной, приводила себя в порядок перед туалетным столиком, он обратился к Бернару:
   - Теперь, сударь, могу я спросить вас, когда мне будет дозволено снова вступить во владение моими вещами?
   Он сказал это, смотря Бернару прямо в лицо, по-прежнему иронически улыбаясь.
   - Когда вам будет угодно, сударь; но должен признаться вам, что в этих недостающих вам вещах вы нуждаетесь гораздо меньше, чем я. Я уверен, что это станет вам совершенно понятно, как только вы узнаете мою историю. Достаточно будет сказать вам, что с сегодняшнего утра я без крова, без очага, без семьи и был готов броситься в Сену, если бы не встретился с вами. Я долго издали следил за вами сегодня утром, когда вы разговаривали с моим другом Оливье. Он столько мне рассказывал о вас! Мне хотелось подойти к вам. Я искал предлога, повода... Когда вы уронили багажную квитанцию, я благословил судьбу. О, не принимайте меня за вора. Если я завладел вашим чемоданом, то для того, чтобы познакомиться с вами.
   Бернар выпалил все это одним духом. Необыкновенное пламя оживляло его речь и его черты; казалось, он взывал о милости. По улыбке Эдуарда было видно, что он находил его очаровательным.
   - А теперь?..- спросил он.
   Бернар понял, что дело принимает благоприятный поворот:
   - А теперь... не нужен ли вам секретарь? Не могу допустить, что буду плохо исполнять его функции, ибо примусь за работу с большой радостью.
   Тут Эдуард уже не выдержал и покатился со смеху. Лаура повеселела, глядя на них.
   - Вот как!.. Что ж, об этом мы подумаем. Вы найдете меня завтра здесь в этот самый час, если позволит госпожа Дувье... потому что и с ней мне предстоит решить множество вопросов. Вы живете в гостинице, я полагаю? О, я вовсе не хочу знать в какой! Меня это не волнует.
   Он протянул ему руку.
   - Сударь,- сказал Бернар.- вы, может быть, разрешите мне перед уходом напомнить вам, что в предместье Сент-Оноре живет один старый, несчастный преподаватель музыки по фамилии, если не ошибаюсь, Лаперуз: вы, несомненно, доставите ему большое удовольствие, навестив его.
   - Черт возьми, для начала недурно: вы правильно понимаете ваше будущие обязанности.
   - Значит... Вы действительно согласились бы?
   - Поговорим об этом завтра. До свиданья.
  
   Пробыв еще немного у Лауры, Эдуард отправился к Молинье. Он надеялся вновь увидеть Оливье, с которым ему хотелось поговорить о Бернаре. Но он застал одну Полину и так и не дождался никого, хотя крайне затянул свой визит.
   В это самое время Оливье, получивший утром через брата приглашение от графа де Пассавана непременно зайти, направлялся к автору "Турника".
  

XV

  
   - Я боялся, что ваш брат не исполнит моего поручения,- сказал Робер де Пассаван, увидев входящего Оливье.
   - Я не опоздал? - спросил Оливье, ступая робко, почти на цыпочках. В руке он держал шляпу, которую Робер у него отобрал.
   - Положите же ее сюда. Располагайтесь поудобнее. Вот в этом кресле, мне кажется, вы будете чувствовать себя как дома. Вы нисколько не опоздали, если судить по часам, но мое желание видеть вас опережало время. Вы курите?
   - Благодарю вас,- сказал Оливье, отстраняя портсигар, который протягивал граф де Пассаван. Он отказывался из скромности, хотя ему очень хотелось отведать тонких душистых папирос, вероятно русских, аккуратными рядами лежащих в портсигаре.
   - Да, я очень рад, что вы смогли прийти. Я боялся, что вы слишком заняты подготовкой к экзаменам. Когда они у вас?
   - Через десять дней письменный. Но теперь я мало занимаюсь. Мне кажется, что я готов и больше всего боюсь переутомиться.
   - Однако не отказались бы вы взять на себя сейчас еще одну работу?
   - Нет... если только она не слишком обременительна.
   - Я сейчас объясню, для чего просил вас прийти ко мне. Прежде всего, чтобы доставить себе удовольствие снова видеть вас. Как-то в театральном фойе мы начали в антракте один разговор... То, что вы мне тогда сказали, меня сильно заинтересовало. Вы, наверное, уже забыли об этом, не правда ли?
   - О, нет, помню,- ответил Оливье, которому казалось, что тогда разговор шел о пустяках.
   - Сейчас у меня есть одно предложение к вам... Я думаю, вы знаете некоего юношу по фамилии Дюрмер? Ведь это один из ваших товарищей?
   - Я только что расстался с ним.
   - Ах, вы встречаетесь?
   - Да, мы должны были встретиться в Лувре, чтобы поговорить о журнале, который он будет редактировать.
   Робер разразился громким, принужденным смехом:
   - Ха! ха! ха! Редактор... Дюрмер - редактор... Он высоко берет... Он в самом деле сказал вам это?
   - Уже давно твердит мне об этом.
   - Да, я думаю об этом уже довольно давно. Как-то случайно я спросил его, согласен ли он читать со мной рукописи; он сейчас же назвал это - быть главным редактором; я не мешал ему, и вдруг... Это в его стиле, вы не находите? Каков хват! Его следует немного одернуть... Вы в самом деле не курите?
   - Пожалуй, но немного,- сказал Оливье, беря на этот раз папиросу.- Спасибо.
   - Позвольте мне сказать вам, Оливье... вы ничего не имеете против того, чтобы я называл вас Оливье? Мне как-то странно обращаться к вам "господин": вы слишком молоды; с другой стороны, я слишком близок с вашим братом Винцентом, чтобы называть вас Молинье. Так вот, позвольте мне сказать вам, Оливье, что я неизмеримо больше доверяю вашему вкусу, чем вкусу Сиди Дюрмера. Не согласитесь ли вы взять на себя литературное руководство журналом? Понятно, в какой-то степени под моим наблюдением, по крайней мере на первых порах. Но я предпочитаю, чтобы моя фамилия не стояла на обложке. Потом объясню вам почему... Может быть, выпьете стаканчик портвейну, а? У меня он весьма недурен.
   Он достал из стоявшего подле него шкафчика бутылку и два бокала, разлил вино.
   - Ну, что скажете?
   - Действительно превосходный портвейн.
   - Я спрашиваю вас не о вине.- смеясь, сказал Робер,- а о сделанном мной предложении.
   Оливье притворился, что не понимает. Он боялся слишком поспешно выразить свое согласие и тем выдать свою радость. Он слегка покраснел и смущенно пробормотал:
   - Мой экзамен не...
   - Вы только что сказали, что подготовка к нему не отнимает у вас много времени,- перебил его Робер.- Кроме того, журнал выйдет еще не скоро. Я даже думаю, не лучше ли приурочить выпуск первого номера к моменту начала занятий в школах. Во всяком случае, мне важно узнать ваши взгляды. До октября следовало бы подготовить несколько номеров, и нам необходимо будет часто видеться этим летом, чтобы всесторонне обсудить вопрос. Что вы собираетесь делать на каникулах?
   - О, я еще точно не знаю. Мои родители отправятся, вероятно, как всегда, в Нормандию.
   - И вам нужно будет сопровождать их?.. Может быть, в этот раз вы ненадолго разлучитесь с ними?..
   - Мама не согласится.
   - Сегодня я обедаю с вашим братом; вы позволите мне поговорить с ним об этом?
   - О, Винцент с нами не поедет.- Затем, сообразив, что эта фраза не относится к делу, он прибавил: - К тому же это ни к чему не приведет.
   - Но если представить вашей маме серьезные доводы?
   Оливье ничего не ответил. Он нежно любил свою мать, и тон, взятый Робером по отношению к ней, ему не понравился. Робер понял, что немного перехватил.
   - Так вам нравится мой портвейн? - спросил он, чтобы сменить тему.- Хотите еще стаканчик?
   - Нет, нет, спасибо... Но он превосходен.
   - Да, тогда в театре меня поразили зрелость и уверенность ваших суждений. У вас нет склонности писать критические статьи?
   - Нет.
   - А стихи?.. Мне известно, что вы пишете стихи.
   Оливье снова покраснел.
   - Да, брат вас выдал. И вы, наверное, знаете других молодых людей, которые могли бы сотрудничать... Надо, чтобы этот журнал стал платформой, объединяющей молодежь. В этом его смысл. Мне хотелось бы, чтобы вы помогли мне составить своего рода проспект-манифест, который намечал бы, не слишком их уточняя, новые веяния. Мы еще поговорим об этом. Нужно будет выбрать два или три эпитета, только не неологизмы, а самые стертые, старые слова, которым мы придадим совсем новый, действенный смысл. После Флобера были в моде "благозвучный и ритмичный"; после Леконта де Лиля "иератический и определенный"... Слушайте, что вы скажете об эпитете "жизненный"? А?.. "Бессознательный и жизненный"... Нет? "Стихийный, крепкий и витальный"?
   - Мне кажется, что можно было бы подобрать получше,- осмелился заметить Оливье, улыбаясь не слишком одобрительно.
   - Может, еще портвейну...
   - Только, пожалуйста, немного.
   - Видите ли, огромным недостатком символизма является то, что он дал одну эстетику: все большие литературные школы давали кроме нового стиля новую этику, новые заповеди, новый список обязанностей, новую манеру видеть, новое понимание любви, новое отношение к жизни. Символист весьма упростил свою задачу: он вовсе устранился из жизни, не старался понять ее, отрицал ее, повернувшись к ней спиною. Разве вы не находите, что это нелепо? Эти люди лишены аппетита к жизни и даже не гурманы. Совсем не то, что мы... не правда ли?
   Оливье допил второй бокал портвейна и выкурил вторую папиросу. Он полузакрыл глаза, развалился в удобном кресле и, не произнося ни слова, выражал свое одобрение легкими кивками. В этот момент раздался звонок, и почти тотчас вошел лакей и подал Роберу визитку. Робер взял ее, взглянул и положил рядом на письменном столе:
   - Хорошо. Попросите его минуту подождать. - Лакей вышел.- Слушайте, дорогой Оливье, вы мне очень нравитесь, и думаю, мы вполне можем столковаться. Но сейчас ко мне пришел один визитер, которого мне непременно нужно принять и переговорить с ним наедине.
   Оливье встал.
   - Я провожу вас через сад, если разрешите... Вот хорошо, что вспомнил: не хотите ли иметь мою новую книгу? У меня как раз есть экземпляр на голландской бумаге...
   - Я не стал дожидаться, пока получу ее от вас и уже прочел,- сказал Оливье, которому не очень нравилась книга Пассавана; он старался поэтому высказать о ней суждение без лести, но соблюдая полную учтивость. Уловил ли Пассаван в тоне фразы легкий оттенок пренебрежения? Он тот час же ответил:
   - Не будем говорить о ней. Если вы скажете мне, что она вам нравится, я вынужден буду отнестись с недоверием либо к вашему вкусу, либо к вашей искренности. Нет, лучше, чем кому-либо, мне известны недостатки этой книги. Я писал ее чересчур торопливо. По правде говоря, все время, пока я ее писал, я думал о своей следующей книге. Вот она - другое дело: ею я дорожу. Ею я очень дорожу. Вы увидите, увидите... Мне очень жаль, но сейчас я принужден просить вас покинуть меня... Если только не... Но нет, нет, мы еще недостаточно знакомы, и ваши родители, наверное, ожидают вас к обеду. Итак, до свидания. До скорого... Я надпишу вам книгу, разрешите?
   Он встал и подошел к письменному столу. Пока он надписывал книгу, Оливье шагнул вперед и искоса посмотрел на принесенную лакеем визитку:
  

ВИКТОР СТРУВИЛУ

  
   Это имя ему ничего не говорило.
   Пассаван протянул Оливье экземпляр "Турника"; едва Оливье собрался прочитать надпись, Робер сказал, засовывая книгу ему под мышку:
   - Потом прочтете.
   Только на улице Оливье познакомился с эпиграфом, надписанным графом де Пассаваном; он был извлечен из той самой книги, которую украшал, и гласил следующее:
  

"Ради Бога, Орландо, еще несколько шагов. Я вполне

уверен, что смею как следует вас понимать".

  

И внизу:

  

"Оливье Молите -

вероятный его друг

граф Робер де Пассаван".

  
   Эпиграф двусмысленный, который заставил Оливье призадуматься, но он был волен в конце концов толковать его как заблагорассудится.
   Оливье возвратился домой через несколько минут после ухода Эдуарда, который устал его дожидаться.
  

XVI

  
   Винцент по природе был человек добрый, и суровое обращение с Лаурой стоило ему усилий и борьбы; поэтому он легко склонялся рассматривать свое поведение по отношению к ней как победу воли над чувствительностью.
   Внимательно рассматривая развитие характера Винцента в этой интриге, я различаю несколько стадий, которые хочу отметить в назидание читателю:
   1. Период добрых намерений. Честность. Совестливое желание загладить свою вину. В данном случае: нравственная обязанность предоставить Лауре сумму, которую с таким трудом накопили его родители, чтобы облегчить ему первые шаги на поприще врача. Разве это не самопожертвование? Разве это не свидетельствует о благородстве, великодушии, милосердии?
   2. Период душевной тревоги. Сомнения. Разве усомниться в том, что посвященная Лауре сумма окажется достаточной, не означает готовность Винцента уступить, когда дьявол станет соблазнять его возможностью увеличить эту сумму?
   3. Стойкость и душевная твердость. Потребность чувствовать себя "выше несчастья" после проигрыша этой суммы. Эта самая "душевная твердость" позволяет ему признаться Лауре в своем проигрыше; она же позволяет ему по той же причине порвать с Лаурой.
   4. Отречение от добрых намерений, рассматриваемых как несчастное заблуждение в свете новой этики, которую Винцент считает себя обязанным изобрести для оправдания своего поведения, ибо он остается человеком нравственным и дьявол сумеет убедить его, лишь снабдив самооправданиями. Теория самодовлеющей, исчерпывающей полноты мгновения; теория нечаянной, непосредственной и незаслуженной радости.
   5. Опьянение выигрышем. Презрение к сдержанности. Вседозволенность.
   Начиная с этого момента партия дьявола выиграна.
   Начиная с этого момента существо, которое считает себя беспредельно свободным, становится простым его орудием. Поэтому дьявол не уймется, пока Винцент не выдаст своего брата отпетому сообщнику дьявола - Пассавану.
   Винцент не является, однако, дурным человеком. Вопреки всему он остается неудовлетворенным, самочувствие его неважное. Прибавим еще несколько слов.
   "Экзотизмом" называют, мне кажется, всякую пеструю складку покрова Майи, перед которою душа наша чувствует себя чужой и которая лишает ее точек опоры. Возможно, добродетель устояла бы, если бы дьявол, прежде чем покуситься на нее, не перенес нас в другую страну. Если бы они не находились под новыми небесами, вдали от своих родителей, вдали от воспоминаний о своем прошлом, вдали от всего, что поддерживало постоянство в их душах, то, вероятно, Лаура не уступила бы домогательствам Винцента, а Винцент не сделал бы попытки ее соблазнить. Вероятно, им показалось, что этот акт любви там, на чужбине, в счет не идет... Можно бы многое сказать на эту тему, но и сказанного для нас достаточно, чтобы лучше понять Винцента. Подле Лилиан он тоже чувствовал себя словно в чужой стране.
   - Не смейся надо мною, Лилиан,- говорил он в тот вечер.- Я знаю, что ты не поймешь меня, и все же я чувствую потребность говорить с тобой, как если бы ты меня понимала, потому что отныне я не могу не думать о тебе.
   Он полулежал в ногах Лилиан, вытянувшейся на низенькой кушетке; любовница нежно ласкала его голову, которую он в любовной истоме положил ей на колени.
   - Причиной моей утренней озабоченности... пожалуй, был страх. Можешь ты побыть серьезной хоть одно мгновение? Чтобы понять меня, можешь ты забыть на мгновение не то, во что веришь, потому что ты не веришь ни во что, но именно забыть, что ты ни во что не веришь? Я тоже ни во что не верил, ты знаешь; я верил, что я больше ни во что не верю, ни во что, кроме нас двоих, тебя, меня, и в то, чем я могу быть с тобой, в то, кем благодаря тебе я стану...
   - Робер придет в семь,- прервала Лилиан.- Я говорю это не для того, чтобы торопить тебя,- но, если ты не перейдешь скорее к делу, он прервет нас как раз в тот момент, когда ты начнешь становиться интересным. Я ведь полагаю, ты не захочешь продолжить в его присутствии. Ты сегодня находишь нужным принимать удивительно много предосторожностей. Ты похож на слепого, который, прежде чем ступить, ощупывает палкой каждый уголок. Ты видишь, однако, что я абсолютно серьезна. Почему у тебя нет уверенности?
   - С тех пор, как я знаком с тобой, я во всем уверен,- продолжал Винцент.- Я могу многое, я чувствую это, и, ты видишь, мне все удается. Но как раз это и ужасает меня. Нет, нет, молчи... Весь день сегодня я думал о том, что ты рассказала мне утром, о гибели "Бургундии" и о руках, которые отсекали тем, кто хотел взобраться в лодку. Мне все кажется, что кто-то хочет взобраться в мою лодку - я пользуюсь твоим образом, чтобы ты меня поняла,- что-то такое, чему я хотел бы помешать...
   - И ты хочешь, чтобы я помогла тебе утопить все это, старый трус!..
   Он продолжал, не глядя на нее:
   - Что-то такое, что я отталкиваю, но чей голос доносится до меня... голос, который ты никогда не слышала, голос, который я слышал в детстве...
   - Что же говорит тебе этот голос? Ты не решаешься повторить. Это меня не удивляет. Держу пари, что в его речи было что-то из катехизиса. Да?
   - Но, Лилиан, пойми меня: единственная возможность избавиться от этих мыслей - высказать их тебе. Если ты будешь смеяться над ними, я затаю их в себе, и они меня отравят.
   - Тогда говори, сказала она с таким видом, точно подчинялась неприятной необходимости. Затем - - так как он молчал и по-детски прятал лицо в коленях Лилиан: - Ну! Чего же ты ждешь?
   Она потянула его за волосы и заставила поднять голову.
   - Да он в самом деле принимает эти мысли всерьез, право слово! Он побледнел. Послушай, мой мальчик, если ты хочешь разыгрывать младенца, то мне это не подходит. Нужно хотеть то, чего хочешь. Кроме того, ты знаешь: я не люблю тех, кто плутует в игре. Когда ты пытаешься втащить исподтишка в свою лодку того, кто только и хочет забраться туда, ты плутуешь. Я очень хочу играть с тобою, но играть честно; и я прямо заявляю тебе об этом, чтобы ты мог добиться успеха. Мне кажется, что ты можешь стать человеком весьма значительным; я чувствую в тебе большой ум и большую силу. Я хочу тебе помочь. Есть много женщин, которые губят карьеру своих возлюбленных; я же хочу поступить как раз наоборот. Ты уже говорил о своем желании бросить медицину и посвятить себя изучению естественных наук, выражал сожаление, что у тебя нет денег для этого... Теперь ты выиграл, пятьдесят тысяч франков - деньги немалые. Обещай же, что ты бросишь игру. Я предоставлю в твое распоряжение столько денег, сколько понадобится, при условии, что у тебя хватит сил пожать плечами, когда тебе будут говорить, что ты находишься на содержании.
   Винцент встал и подошел к окну. Лилиан продолжала:
   - Прежде всего, чтобы покончить с Лаурой, я считаю, что можно бы послать ей обещанные тобой пять тысяч франков. Теперь, когда у тебя есть деньги, почему бы тебе не сдержать слово? Из желания чувствовать себя еще более виновным по отношению к ней? Это мне совсем не нравится. Я питаю отвращение к грязным поступкам. Ты не умеешь опрятно отсекать рук. Итак, решено: мы отправимся на лето туда, где будут наиболее благоприятные условия для твоих работ. Ты говорил мне о Роскофе; я предпочла бы Монако, потому что знакома с князем, который может предложить нам яхту и устроить тебя в своем институте.
   Винцент молчал. Ему было неприятно сообщить Лилиан - и он рассказал ей об этом лишь впоследствии,- что перед приходом к ней он побывал в гостинице, где Лаура с такой тоской и таким отчаянием ожидала его. Желая чувствовать себя наконец расквитавшимся с нею, он засунул в конверт те несколько банкнотов, на которые она больше уже не рассчитывала. Он вручил этот конверт коридорному и стал ждать в вестибюле подтверждения, что конверт передан ей в руки. Несколько мгновений спустя посланный сбежал вниз и вручил Винценту тот же конверт, на котором рукою Лауры было написано:
  
   "Слишком поздно".
  
   Лилиан позвонила, велела принести манто. Когда служанка вышла, она сказала:
   - Ах, я хотела сказать тебе, пока он не приехал: если Робер предложит тебе поместить твои пятьдесят тысяч франков, остерегись принимать его предложение. Он очень богат, но постоянно ищет деньги. Посмотри: мне кажется, я слышу рожок его автомобиля. Он приехал на полчаса раньше, тем лучше... Насчет же того, о чем мы говорили...
  
   - Я приехал пораньше,- сказал, входя, Робер,- потому что подумал: хорошо бы отправиться обедать в Версаль. Нравится вам моя идея?
   - Нет,- отвечала леди Гриффитс,- бассейны нагоняют на меня тоску. Поедем лучше в Рамбуйе, времени у нас достаточно. Кормят там похуже, но зато нам будет удобнее разговаривать. Я хочу, чтобы Винцент рассказал тебе о рыбах. Он знает массу поразительных вещей. Не знаю, правда ли, что он говорит, но это занятнее, чем самые лучшие в мире романы.
   - Романист, может быть, будет другого мнения на сей счет,- заметил Винцент.
   Робер де Пассаван держал в руке вечернюю газету.
   - Вы знаете, что Брюньяр назначен сегодня секретарем министра юстиции? Очень подходящий момент для награждения вашего отца,- сказал он, оборачиваясь к Винценту. Последний пожал плечами.- Мой дорогой Винцент,- продолжал Пассаван,- позвольте вам сказать, что вы очень его обидите, не попросив этого маленького одолжения,- он будет так счастлив отказать вам.
   - Если только вы покажете пример, попросив его об этом одолжении для себя,- отпарировал Винцент.
   Робер скорчил кислую гримасу:
   - Нет, я кокетничаю своею неспособностью краснеть, даже получив орденскую ленточку.- Потом, обращаясь к Лилиан: - Вы знаете, в наши дни редко встречаются люди, достигающие сорока без сифилиса и орденов.
   Лилиан улыбнулась, пожав плечами:
   - Ради остроты он готов даже состариться!.. Скажите, пожалуйста, это цитата из вашей будущей книги? Она прозвучит свежо... Ступайте вниз, я надену манто и догоню вас.
  
   - Я думал было, что вы не хотите больше видеться с ним? - сказал Винцент Роберу на лестнице.
   - С кем? Брюньяром?
   - Вы находили его таким дураком.
   - Дорогой друг,- медленно отвечал Пассаван, остановившись на ступеньке и удерживая Молинье, ибо в это время он заметил леди Гриффитс и желал, чтобы она его услышала,- поверьте, у меня еще не было друга, который, после более или менее продолжительного знакомства со мной не представил бы доказательств своей глупости. Уверяю вас, Брюньяр выдерживал испытание дольше многих других.
   - Чем я, может быть? - спросил Винцент.
   - Что не мешает мне оставаться вашим лучшим другом, как видите.
   - И это называется в Париже остроумием! - сказала Лилиан, подходя к ним.- Будьте начеку, Робер: ничто не увядает так быстро.
   - Успокойтесь, дорогая: слова увядают лишь после того, как они напечатаны.
   Они сели в автомобиль, который умчал их. Так как их разговор продолжал быть весьма остроумным, то мне не стоит передавать его здесь. Они выбрали столик на террасе, открытой в сад, который наступившие сумерки наполняли тенью. Вечер мало-помалу настраивал беседу на серьезный лад; подстрекаемый Лилиан и Робером, говорил почти исключительно Винцент.
  

XVII

  
   - Я бы больше интересовался животными, если бы меня меньше увлекали люди,- заявил Робер.
   - Может быть,- отвечал Винцент,- это объясняется тем, что вы считаете, будто люди слишком отличаются от животных. Нет ни одного крупного открытия в зоотехнике, которое не способствовало бы познанию человека. Тут все соприкасается, все связано одно с другим, и я думаю, что для романиста, который мнит себя хорошим психологом, никогда не проходит безнаказанно его невнимание к природе и незнание ее законов. В "Дневнике" Гонкуров, который вы дали мне почитать, я наткнулся на рассказ о посещении братьями естественнонаучных галерей зоопарка, где ваши очаровательные авторы жалуются на недостаток воображения у природы. Эта жалкая хула говорит об ограниченности и непонятливости их крохотных умишек. Напротив, какое разнообразие! Кажется, будто природа перепробовала один за другим все способы быть живой, развиваться, использовала все возможности материи и ее законов. Какой урок кроется в последовательном отказе от некоторых неразумных и неизящных палеонтологических начинаний! Какую экономию сделало возможным существование определенных форм! Внимательное их изучение объясняет мне заброшенность других форм. Даже ботаника может быть поучительной для нас. Когда я рассматриваю ветку дерева, то замечаю, что у черенка каждого листа ютится почка, способная через год, в свою очередь, дать росток. Когда я наблюдаю, что из множества почек распускаются самое большее две, которые благодаря самому своему произрастанию обрекают на истощение все прочие, я не могу удержаться от мысли, что так же точно бывает у человека. Произрастающие почки - это, понятно, всегда верхушечные почки, иными словами: наиболее удаленные от семейного ствола. Лишь подрезание или загибание, заставляя сок течь обратно, приводит к оживлению почек, расположенных поблизости от ствола, которые без этой операции не развились бы. Таким способом обращают во фруктовые деревья самые упрямые породы, которые, будучи предоставлены самим себе, произвели бы, несомненно, одну листву. Ах какая прекрасная школа - плодовый сад! И какими прекрасными педагогами могли бы быть многие садоводы! Достаточно самой малой наблюдательности, чтобы на птичьем дворе, на псарне, в аквариуме, в кроличьем садке, в хлеву приобрести гораздо больше знаний, чем мы получаем из книг и даже, поверьте мне, из общения с людьми, у которых все в большей или меньшей степени фальсифицировано.
   Потом Винцент заговорил об отборе. Он изложил метод, обычно практикуемый экспериментаторами для получения наилучших сеянцев,- выбор ими самых крепких экземпляров; он перешел далее к экспериментальным прихотям одного садовода-фантазера, который из отвращения к рутине - можно сказать даже, бросив ей вызов,- решился, наоборот, подобрать самые хилые экземпляры, и какого бесподобного цветения он добился.
   Робер, который сначала слушал Винцента вполуха, как человек, не ожидающий ничего, кроме скуки, больше не пытался его перебивать. Внимание Робера восхищало Лилиан, как дань уважения ее любовнику.
   - Ты должен нам рассказать,- обратилась она к нему,- то, что, помнишь, рассказывал мне о рыбах и об их приспособленности к различным степеням солености моря... Правильно я говорю?
   - За исключением некоторых регионов,- начал Винцент,- эта степень солености является величиной почти постоянной, и морская фауна выносит обыкновенно лишь самые незначительные отклонения от нормы. Но области, о которых я рассказывал, все же не являются необитаемыми; это, с одной стороны, области, подверженные значительному испарению, которое уменьшает количество воды по отношению к данному количеству соли, а с другой стороны, напротив, области, где постоянный приток пресной воды разбавляет соль и, так сказать, опресняет море,- области, расположенные по соседству от устьев больших рек или от таких мощных морских течений, как, например, Гольфстрим. В этих областях животные, называемые стеногалинными, хиреют и обречены на гибель, так как они не способны тогда защищаться против животных, называемых звригалинными, и неизбежно становятся их добычей; эвригалинные живут предпочтительно на границах больших течений, где плотность воды неустойчива и куда приплывают в агонии стеногалинные. Вам теперь понятно, не правда ли, что стеногалинные - это те животные, которые переносят только постоянную степень солености. Между тем как эвригалинные...
   - Большие пройдохи {Непереводимая игра слов: dessale означает &

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 165 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа