Главная » Книги

Джером Джером Клапка - Трое в лодке, не считая собаки, Страница 7

Джером Джером Клапка - Трое в лодке, не считая собаки


1 2 3 4 5 6 7 8 9

устроилась на вечер.
   Джордж сказал, что не хочет чаю, и вылил свою чашку в реку. Гаррис также не испытывал жажды и последовал его примеру. Я выпил уже половину своей чашки, но пожалел о том.
   Я спросил Джорджа, не думает ли он, что у меня будет тиф?
   Он сказал: "О, нет!" Ему кажется, что я вполне могу избежать его. Впрочем, стоит подождать две недели, чтобы узнать наверняка.
   Мы поднялись вверх от шлюза до Уоргрейва сокращенным путем, ведущим с правого берега на полмили выше шлюза Марша, по тенистой приятной части реки, причем этим путем сберегается около полмили.
   Само собой разумеется, вход в него переполнен кольями и цепями, окружен объявлениями, сулящими разнообразные пытки, тюрьму и смерть всякому, дерзнувшему прикоснуться веслами к его водам,- удивляюсь, как это прибрежные разбойники не заявляют прав на речной воздух и не угрожают всякому, кто дышит им, штрафом в сорок шиллингов! Но с некоторым умением легко можно миновать колья и цепи; что же касается досок с объявлениями, если у вас имеется лишних пять минут и никого не видно поблизости, вы можете сорвать одну или две из них и бросить в реку.
   На полпути к Уоргрейву мы высадились на берег и позавтракали; и во время этого завтрака мы с Джорджем испытали довольно серьезное потрясение.
   Гаррис также был потрясен, но не думаю, чтобы потрясение Гарриса могло сколько-нибудь сравниться с тем, что испытали Джордж и я.
   Случилось это, видите ли, следующим образом: мы сидели на лужайке, ярдах в десяти от воды, и только что удобно расположились для еды. Гаррис держал между коленями пирог с мясом и разрезал его, а мы с Джорджем дожидались с тарелками в руках.
   - Есть у вас ложка? - спросил Гаррис.- Мне нужна ложка для соуса.
   Корзина стояла у нас за спиной, и Джордж и я оба повернулись достать ее. Не прошло и пяти секунд, как мы снова обернулись,- но Гарриса и пирога как не бывало!
   Поле было широкое, открытое. На сотни ярдов вокруг не виднелось ни дерева, ни кусочка изгороди. Упасть в воду он не мог, потому что мы отделяли его от реки, и для этого ему понадобилось бы перелезать через нас.
   Джордж и я посмотрели во все стороны. Затем уставились друг на друга.
   - Не похищен ли он на небо? - спросил я.
   - Едва ли могли бы забрать вместе с ним и пирог! - возразил Джордж.
   Его возражение показалось мне веским. И мы отклонили небесную теорию.
   - Полагаю,- продолжал Джордж, спускаясь к обыденному и доступному,- что произошло землетрясение.
   Затем добавил с оттенком печали в голосе: "Жалею, что он разрезал этот пирог!"
   Мы со вздохом еще раз обратили взор к той точке, где в последний раз видели Гарриса и пирог во плоти; и тут кровь застыла у нас в жилах, и волосы встали дыбом на голове: мы увидали голову Гарриса - одну только голову, торчащую прямо из высокой травы, с очень красным лицом, выражавшим глубочайшее негодование!
   Джордж опомнился первым.
   - Говори! - закричал он.- И скажи нам, жив ли ты или умер, и где остальная твоя часть?
   - Ох, не будь глупым ослом! - сказала голова Гарриса.- Право, думаю, что вы сделали это нарочно.
   - Сделали что? - воскликнули Джордж и я.
   - Да посадили меня сюда - дурацкая шутка! Эй вы, ловите пирог.
   И из самой земли, как нам казалось, возник пирог, сильно пострадавший; а вслед за ним выкарабкался и Гаррис - измятый, грязный и мокрый. Оказалось, что он уселся, сам того не зная, на самом краю канавы, прикрытой высокой травой, и, чуть отклонившись назад, слетел вниз вместе с пирогом.
   Он говорит, что никогда еще в жизни не был так удивлен, когда почувствовал, что проваливается сквозь землю, не имея ни малейшей возможности сообразить, что происходит. Сперва он подумал, что настал конец света.
   Гаррис до сего дня уверен, что мы с Джорджем подстроили все заранее. Так неправедное подозрение преследует даже невиннейшего, ибо, как говорит поэт: "Кто избегнет клеветы?"
   В самом деле - кто?
  

XIV

Уоргрейв.- Восковые фигуры.- Соннинг.- Наше рагу.- Монморанси саркастичен.- Бой между Монморанси и чайником.- Джордж учится играть на банджо.- Не встречает поощрения.- Препятствия на пути музыканта-любителя.- Как учатся играть на волынке.- Гаррису после ужина становится грустно.- Джордж и я идем прогуляться.- Возвращаемся вымокшие и голодные.- В Гаррисе замечается странность.- Гаррис и лебеди, замечательная история.- Гаррис проводит тревожную ночь

   После ленча нам подвернулся ветерок, тихо проведший нас мимо Уоргрейва и Шиплейка. Милую старую картину являет смягченный дремотным солнечным светом летнего дня Уоргрейв, когда плывешь мимо и видишь его приютившимся в изгибе реки, и воспоминание об этой картине долго не изглаживается из памяти.
   "Георгий, убивающий дракона" заслуживает отдельного комментария: он разрисован с одной стороны членом Королевской Академии Лесли, а с другой - Ходжсоном, принадлежащим к той же корпорации. Лесли изобразил поединок; Ходжсон измыслил сцену "После боя": Георгий, сделав свое дело, наслаждается пинтой пива.
   Автор "Сэндфорда и Мертона" Дэй, жил и - что делает городу еще более чести - был убит в Уоргрейве. В церкви имеется плита памяти миссис Сары Хилл, завещавшей один фунт стерлингов ежегодно, для распределения его в день Пасхи, между двумя мальчиками и двумя девочками, "никогда не бывшими непочтительными к родителям, никогда, насколько известно, не сквернословившими, не говорившими неправды, не воровавшими и не бившими окон". Подумать только, отказаться от всего этого ради пяти шиллингов в год! Стоит ли того?
   В городе ходит молва, что однажды, много лет назад, объявился мальчик, действительно никогда не делавший всего этого,- или, по крайней мере, не делавший этого, насколько известно, что только от него и требовалось,- и таким образом заслуживший венок славы. После этого его в течение трех недель показывали в городской ратуше под стеклянным колпаком.
   Что сделалось с тех пор с деньгами - никому неизвестно. Говорят, что их регулярно вручают ближайшему музею восковых фигур.
   Шиплейк - очаровательный городок, но его не видно с реки, так как он стоит на горе. В шиплейкской церкви венчался Теннисон.
   Вверх до Соннинга река извивается между множеством островков и все время спокойна, молчалива и пустынна. По берегам ее мало кто ходит, разве лишь, иногда в сумерки, одна-две парочки деревенских влюбленных.
   Арри и Лорд Фицнудл остались позади в Хенли, а унылый грязный Рединг еще впереди. Эта часть реки - одно из тех мест, где грезится о минувших днях, исчезнувших лицах и о том, что могло бы быть, да не было, черт его побери совсем!
   В Соннинге мы высадились и пошли пройтись по деревне. Это наиболее волшебный уголок по всей реке, более похожий на деревушку в театре, нежели на настоящую деревню из кирпича и глины. Каждый домик тонет в розах, и теперь в начале июня они распустились все до единой облаками нежного великолепия. Если побываете в Соннинге, остановитесь у "Быка", за церковью. Сущая картинка эта старая деревенская харчевня, с зеленым четырехугольным двором спереди, где по вечерам на скамьях под большими липами собираются старички попить пива и посудачить о деревенской политике, с низкими, своеобразными комнатами, решетчатыми окнами, неуклюжими лестницами и извилистыми коридорами.
   Мы бродили по славному Соннингу с часок или около того, а потом, так как было слишком поздно, чтобы успеть миновать Рединг, решили возвратиться на один из островков Шиплейка и там переночевать. Было еще рано, когда мы устроились, и Джордж сказал, что, раз у нас времени вдоволь, грешно не воспользоваться случаем, чтобы приготовить настоящий шикарный ужин. Он объявил, что покажет нам, что можно сделать на реке в области кулинарного искусства, и предложил из имевшихся овощей и холодного мяса, а также всякого рода остатков смастерить ирландское рагу.
   Мысль казалась заманчивой. Джордж набрал топлива и развел огонь, а Гаррис и я принялись чистить картофель. Никогда бы я не подумал, что чистка картофеля - такое крупное предприятие. Дело оказалось сложнейшим в своем роде из всех, в которых мне приходилось участвовать. Начали мы бодро, можно даже сказать, игриво, но наша веселость испарилась раньше, чем мы покончили с первой картофелиной. Чем больше мы чистили, тем больше, по-видимому, оставалось шелухи; к тому времени как мы удалили всю шелуху и все ростки, картофеля вовсе не осталось, или так мало, что не стоило о том говорить. Джордж пришел взглянуть на него - он был величиной с земляной орех. Тогда он сказал:
   - О, так не годится! Вы портите его. Надо его скоблить.
   Тогда мы стали скоблить, и это оказалось еще труднее. У него всегда такие необыкновенные формы, у картофеля,- все шишки, да бородавки, да впадины. Мы усидчиво работали в течение двадцати пяти минут и очистили четыре картофелины. На этом мы уперлись. Мы объявили, что остальная часть вечера нам потребуется, чтобы отскоблить самих себя.
   Я не знавал ничего равного картофельной шелухе в смысле пачкотни. Трудно было поверить, что картофельная шелуха, в которой стояли, наполовину задохнувшись, Гаррис и я, могла происходить от четырех картофелин. Это доказывает, чего можно достигнуть заботливостью и бережливостью.
   Джордж объявил, что бессмысленно класть всего четыре картофелины в ирландское рагу; поэтому мы вымыли их еще с полдюжины и положили туда же нечищеными. Еще мы прибавили кочан капусты и полкружки гороху. Джордж все перемешал и сказал, что остается много места, ввиду чего мы перетасовали обе корзины и выбрали все, что нашлось остатков, и положили их в кастрюлю. Оставалось полпирога со свининой и кусок холодного вареного бекона; они отправились туда же. Потом Джордж разыскал жестянку с остатками маринованной лососины и также вывернул ее в котелок.
   Он объявил, что в этом преимущество ирландского рагу: можно избавиться от кучи лишнего добра. Я выудил два лопнувших яйца, и мы спровадили их туда же. Джордж сказал, что соус будет гуще.
   Не помню, какая еще вошла туда приправа; но знаю, что ничто не пропало даром. Припоминаю даже, что под конец Монморанси, все время выказывавший большой интерес к происходившему, удалился с озабоченным и задумчивым видом и возвратился, несколько минут спустя, с мертвой водяной крысой во рту, которой, очевидно, желал пожертвовать ради общего дела,- в саркастическом ли духе или с искренним желанием угодить - решить не берусь.
   Произошел спор о том, должно ли нам воспользоваться крысой или нет. Гаррис сказал, что она прекрасно сойдет в общей мешанине и что тут годится всякий пустяк; но Джордж стоял на традиции. Он никогда не слыхал, чтобы клали крыс в ирландское рагу, и считает, что надежнее быть осторожным и избегать нововведений.
   Гаррис возразил:
   - Если никогда не пробовать ничего нового, как узнать, на что оно похоже? Такие-то люди, как ты, и тормозят мировой прогресс! Подумай о том человеке, который впервые отведал немецкую колбасу!
   Ирландское рагу удалось на славу. Не думаю, чтобы я когда-либо находил столько удовольствия в еде. В нем было что-то новое и своеобразное. Старые, известные яства так приедаются, а здесь было блюдо с новым ароматом, со вкусом, не похожим ни на какое иное блюдо на земле. Да вдобавок еще такое питательное! Как выразился Джордж, в нем было что поесть. Горох и картофель могли бы быть помягче, ну, да у нас у всех зубы хорошие, так что это не важно; что же касается подливки, это была сущая поэма,- немного жирна, пожалуй, для слабого желудка, но зато уж и питательна. Закончили мы пирогом с вишнями и чаем. Во время чая Монморанси сразился с чайником и потерпел поражение.
   Все время путешествия он обнаруживал большое любопытство к чайнику. Бывало, сидит и смотрит на него, пока он кипит, с недоумевающим выражением, пытаясь время от времени раззадорить его рычанием. Когда чайник начинает плеваться и пускать пар, он принимает это за вызов и жаждет сразиться с ним, но всегда в этот самый момент кто-нибудь уносит его добычу, не давши ему ухватить ее.
   В этот день он решил, что не даст себя опередить. При первом же звуке, изданном чайником, он встал, рыча, и приблизился к нему в угрожающей позе. Чайник был маленький, да удаленький,- возьми, да и плюнь в него.
   - А, так вот ты как! - зарычал Монморанси, оскалив зубы.- Я тебя научу дразнить трудящуюся, почтенную собаку, дрянной ты, длинноносый, грязный негодяй. А ну-ка, кто кого!
   И бросился на бедный чайничек и схватил его за нос.
   Тогда в вечернем воздухе прозвучал леденящий душу вопль, а Монморанси оставил лодку и трижды проделал гигиеническую прогулку вокруг острова, со скоростью тридцати пяти миль в час, время от времени останавливаясь, чтобы зарыть нос в холодный ил.
   С этого дня Монморанси стал относиться к чайнику со смесью почтения, подозрения и ненависти. Где бы он его ни увидел, он тотчас начинал ворчать и быстро пятиться назад, припрятав хвостик, а в ту минуту, как чайник ставили на спиртовку, проворно вылезал из лодки и просиживал на берегу до окончания чаепития.
   После ужина Джордж достал банджо и хотел играть на нем, но Гаррис запротестовал: сказал, что у него болит голова и что он не чувствует себя в силах так много стерпеть. Джордж, наоборот, полагал, что музыка поможет Гаррису; музыка нередко успокаивает нервы и унимает головную боль,- и он издал две или три ноты, только чтобы показать Гаррису, на что оно похоже.
   Гаррис сказал, что предпочитает головную боль.
   Джордж так и не выучился играть на банджо до сего дня. Слишком уж мало он встречал поощрения. В то время как мы были на реке, он попытался было раза два поупражняться вечерком, но не тут-то было. Одних только речей Гарриса было бы достаточно, чтобы хоть кого привести в уныние; а вдобавок еще Монморанси усаживался и выл непрерывно во все время упражнения.
   - На кой черт ему требуется выть, когда я играю? - с негодованием восклицал Джордж, целясь в него сапогом.
   - На кой черт тебе требуется играть, когда он воет? - возражал Гаррис, перехватывая на лету сапог.- Оставь ты его в покое. Он не может не выть. У него музыкальный слух, и твоя игра заставляет его выть.
   Поэтому Джордж решил отложить изучение банджо до возвращения домой. Но даже и тогда обстоятельства мало ему благоприятствовали. Миссис П. все приходила и заявляла, что очень сожалеет,- лично она с удовольствием слушает его игру,- но дама с верхнего этажа находится в очень чувствительном состоянии здоровья, и доктор боится, как бы это не отразилось на ребенке.
   Тогда Джордж придумал выходить с банджо по ночам и упражняться в сквере. Но обыватели пожаловались полиции, которая однажды ночью выставила караул и изловила его. Улики оказались налицо, и его обязали соблюдать молчание в течение шести месяцев.
   После этого он, видимо, утратил охоту к игре. Раза два, по истечении полугодия, он-таки произвел слабые попытки возобновить занятия, но встретил прежнюю холодность, то же безучастие со стороны света; а немного погодя и вовсе отчаялся, сделал объявление о продаже своего инструмента с большой уступкой,- "за ненадобностью для владельца",- и ударился в изучение карточных фокусов.
   Неутешительное, должно быть, дело - обучение игре на музыкальном инструменте. Можно бы подумать, что общество, ради самого себя, должно всеми силами помогать человеку приобрести умение играть на музыкальном инструменте. Но ничуть не бывало!
   Я знал однажды юношу, изучавшего игру на волынке, и вы не поверите, сколько ему пришлось встречать противодействия. Да даже от членов собственной семьи он не получал того, что можно бы назвать активным сочувствием. Отец его с самого начала был против и высказался вполне определенно по этому поводу.
   Пытался было мой приятель вставать рано поутру для упражнений, но ему пришлось отказаться от этого из-за сестры. Она была несколько религиозного склада и находила, что греховно начинать день с такого занятия.
   Тогда он принялся взамен просиживать по ночам и играть, после того как все семейство уже улеглось спать, но и тут дело не выгорело, потому что дом приобрел из-за него дурную славу. Возвращаясь поздно ночью по домам, люди останавливались на улице послушать, а на другой день разносили по всему городу, что ночью у мистера Джефферсона совершено страшное преступление; причем описывались крики жертвы, грубая ругань и богохульства убийцы, за которыми следовали мольба о пощаде и замирающее хрипение умирающего.
   Тогда ему разрешили упражняться в дневное время в черной кухне, при закрытых дверях; но, несмотря на эти предосторожности, наиболее удачные его пассажи все же проникали в гостиную и расстраивали его бедняжку мать почти до слез.
   Она утверждала, что они напоминают ей о покойном отце. Бедняга был проглочен акулой во время купанья у берегов Новой Гвинеи,- но в чем здесь заключалась связь, она не умела объяснить.
   Тогда ему выстроили шалаш в конце сада, за четверть мили от дома, и вынуждали его таскать туда волынку, когда ему хотелось поупражняться. Иногда в доме появлялся посетитель, ничего не знавший обо всем этом, его забывали предостеречь, он отправлялся пройтись по саду и неожиданно слышал эту волынку, не будучи к ней подготовленным и не зная, что это такое. Сильный духом человек обыкновенно отделывался нервным припадком, но человек средних способностей нередко впадал в острое помешательство.
   Надо признаться, что в первоначальных попытках любителя волынки, Действительно, есть что-то печальное. Я сам это чувствовал, внимая своему юному другу. Инструмент, как видно, тяжел для исполнителя. Необходимо, начиная, набрать достаточно дыхания для всего мотива - так я заключаю, по крайней мере, из исполнения Джефферсона.
   Начинал он великолепно, с дикого, полного, боевого звука, воодушевляюще действовавшего на слушателя. Но по мере продолжения звук становился все слабее и слабее, а последнее колено обыкновенно прерывалось на половине свистом и шипеньем.
   Требуется хорошее здоровье, чтобы играть на волынке. Юный Джефферсон научился играть только одну мелодию; но я ни разу не слыхал, чтобы кто-либо жаловался на скудость его репертуара. Мелодия эта была: "То Кэмбеллы идут - ура, ура!" - так он говорил, хотя отец его всегда уверял, что это "Колокольчики Шотландии". Никто не был в точности уверен, что оно такое, но все соглашались, что характер музыки шотландский.
   Посторонним предоставлялось угадывать три раза, и каждый угадывал другой мотив.
   Гаррис стал очень неприятен после ужина - полагаю, что в том виновато рагу: Гаррис не привык к изысканному столу; поэтому мы с Джорджем оставили его в лодке, а сами пошли пошататься по Хенли. Он сказал, что выпьет рюмочку виски, выкурит трубку, а потом все приготовит на ночь. Возвратившись, мы должны его окликнуть, и он приплывет за нами с острова с лодкой.
   - Не засни только, старина,- сказали мы, отправляясь.
   - Не очень-то заснешь с этим рагу в желудке,- буркнул он, отчаливая обратно к острову.
   Хенли готовился к регате и был полон суеты. В городе нам встретилось немало знакомых, и в их приятном обществе время прошло как-то незаметно; было уже около одиннадцати часов, когда мы отправились в обратный четырехмильный поход, отделявший нас от дома,- как мы уже привыкли называть свое суденышко.
   Ночь была унылая, холодноватая; сеял мелкий дождик. Шагая по темным, безмолвным полям и тихо переговариваясь о том, туда ли мы идем, куда следует, мы представляли себе уютную лодочку, с просвечивающим сквозь натянутую парусину ярким огоньком; воображали себе Гарриса, Монморанси и виски и мечтали быть с ними вместе. Перед нами вставала вся картина: внутри - мы сами, усталые и слегка проголодавшиеся; снаружи - мрачная река и бесформенные деревья; а под ними, как гигантский светящийся червяк, наша милая старая лодка, такая уютная, теплая и веселая. Мы видели себя за ужином, пощипывающими холодное мясо и передающими друг другу ломти хлеба; нам слышался бодрый стук ножей, веселый смех, наполняющий все пространство и вырывающийся из-под навеса в темную ночь. И мы прибавили шагу, дабы поскорее осуществить видение. Наконец мы напали на бечевник, что очень нас обрадовало, ибо до того времени мы не были уверены, направляемся ли мы к реке или от нее, а когда чувствуешь себя усталым и готовым на боковую, такого рода сомнения очень досадны. Мы миновали Шиплейк в ту минуту, когда часы звонили три четверти двенадцатого. Тут Джордж задумчиво спросил:
   - Не помнишь ли ты случайно, который это был из островов?
   - Нет,- ответил я, также призадумавшись,- не помню. Сколько их всего?
   - Всего четыре,- сказал Джордж.- Все будет в исправности, если только он не спит.
   - А если спит? - спросил я; но мы отказались останавливаться на этой мысли.
   Поравнявшись с первым островом, мы начали кричать, но ответа не было; пошли мы ко второму и там попытались, и получился тот же результат.
   - О! Теперь я вспомнил,- сказал Джордж,- это был третий остров.
   И мы с надеждой побежали к третьему и стали звать. Никакого ответа.
   Дело принимало серьезный оборот. Было уже больше полуночи. Гостиницы в Шиплейке и Хенли битком набиты в эту неделю; не могли же мы обходить жителей и поднимать их посреди ночи, спрашивая, не сдают ли они комнаты! Джордж предложил вернуться в Хенли и напасть на полисмена, чтобы заручиться таким образом ночлегом в полицейском доме. Но тут возникло сомнение: "Что, если он только воздаст нам тумаком за тумак и откажется нас арестовать?"
   Невозможно также провести всю ночь в сражениях с полисменами. Вдобавок нам вовсе не хотелось пересолить и засесть на шесть месяцев в тюрьму.
   Мы отчаянно окликали то, что казалось нам в темноте четвертым островом, но все с одинаковым успехом. Дождь теперь лил как из ведра, и, очевидно, зарядил надолго. Мы промокли до костей, иззябли и приуныли. У нас появилось сомнение, точно ли имеется всего четыре острова, а не больше, и точно ли мы находимся вблизи от них, и вообще не дальше ли мы от того места, где нам подобает быть, или же в другом конце реки? Все казалось таким незнакомым в темноте. Мы начинали понимать страдания малюток в лесу.
   Как раз, когда мы потеряли всякую надежду... да, я знаю, что это тот самый момент, в который случаются события в сказках и романах; но я в том не виноват. Начиная писать эту книгу, я решил быть строго правдивым во всех подробностях, и буду им, хотя бы даже приходилось для этого пользоваться избитыми фразами.
   Это на самом деле случилось тогда, когда мы потеряли всякую надежду. Итак, когда мы потеряли всякую надежду, я вдруг заметил в некотором отдалении от нас, вниз по реке, странный и таинственный свет, мерцавший среди деревьев на противоположном берегу. С минуту мне вспоминались привидения: такое это было туманное, загадочное мерцанье. Но тут же меня осенила мысль, что это наша лодка, и я огласил реку таким воплем, от которого сама ночь, вероятно, подпрыгнула в постели.
   Мы прислушались, затаив дыхание, и наконец - о божественная музыка темноты! - послышался ответный лай Монморанси. Снова мы закричали достаточно громко, чтобы разбудить семерых спящих - никогда не мог понять, почему требуется больше шума, чтобы разбудить семерых спящих, чем одного,- и после того, что нам показалось часом, но было, вероятно, пятью минутами, мы увидали освещенную лодку, медленно подползавшую к нам в потемках, и услыхали заспанный голос Гарриса, спрашивающего, где мы.
   В Гаррисе замечалась какая-то необъяснимая странность. Это была не только обыкновенная усталость. Он уткнул лодку в такое место берега, откуда нам было совершенно невозможно забраться в нее, и тотчас заснул. Потребовалось невероятное количество крика и брани, чтобы снова разбудить его и добиться от него толку; но, в конце концов, нам это удалось, и мы очутились в лодке. Входя в нее, мы заметили, что у Гарриса печальное выражение лица, дающее представление о человеке, который прошел через тяжкое испытание. Мы спросили, не случилось ли что-нибудь, и он отвечал:
   - Лебеди!
   Оказывается, что мы остановились поблизости от лебединого гнезда, и вскоре после того, как мы с Джорджем ушли, лебедиха вернулась домой и подняла целый скандал. Гаррис отогнал ее; она ушла и привела с собой своего старика. Гаррис говорит, что у него с ними произошло подлинное сражение, но храбрость и искусство наконец восторжествовали, и он победил их.
   Полчаса спустя они возвратились с восемнадцатью другими лебедями! Произошло, вероятно, ужасающее побоище, насколько мы могли заключить из рассказа Гарриса. Лебеди пытались вытащить его и Монморанси из лодки и утопить их; он же геройски защищался в течение четырех часов и убил великое множество лебедей, и все они уплыли прочь, чтобы умереть.
   - Сколько, ты сказал, было лебедей? - спросил Джордж.
   - Тридцать два,- сонно отозвался Гаррис.
   - Ты только что говорил восемнадцать,- заметил Джордж.
   - И не думал,- проворчал Гаррис,- я сказал двенадцать. Что я, считать не умею?
   Истинные обстоятельства, касающиеся этих лебедей, так и остались нам неизвестными. Мы стали расспрашивать о них Гарриса поутру, но он сказал: "Какие лебеди?" и, как видно, решил, что мне и Джорджу пригрезилось.
   О, какое блаженство вновь очутиться в лодке после всех наших испытаний и страхов! Мы с Джорджем плотно поужинали и охотно запили бы ужин грогом, когда бы только нашли виски, но нам это не удалось. Попробовали мы допросить Гарриса о том, что он сделал с ним; но Гаррис, очевидно, никак не мог понять, ни что мы подразумеваем под словом "виски", ни вообще, о чем мы говорим. Монморанси, по-видимому, смекал кое-что, но ничего не сказал.
   Я хорошо спал в эту ночь, и спал бы еще лучше, когда бы не Гаррис. Мне смутно припоминается, что я просыпался, по крайней мере, раз двенадцать и каждый раз видел Гарриса бродящим по лодке с фонарем и разыскивающим свои пожитки. Как видно, он мыкался с ними всю ночь.
   Два раза он поднимал Джорджа и меня, чтобы посмотреть, не лежим ли мы на его брюках. Джордж совсем взбесился во второй раз.
   - На кой черт тебе брюки посреди ночи? - спросил он с негодованием.- Почему ты не можешь лечь и уснуть?
   Когда я проснулся в следующий раз, он был очень озабочен тем, что не может найти носков; а в последнем моем туманном воспоминании я почувствовал, как меня перекатывают на бок, а голос Гарриса бормочет что-то, удивляясь, куда это мог провалиться его зонтик.
  

XV

Домашние обязанности.- Любовь к труду.- Бывалый любитель реки, как он работает руками и как работает языком.- Скептицизм молодого поколения.- Первые судоходные впечатления.- На плоту.- Парадный дебют Джорджа.- Опытный лодочник, его метода.- Так тихо, так покойно.- Новичок.- С шестом на плоскодонке.- Печальный случай.- Радости дружбы.- На парусах, первый мой опыт.- Возможная причина, почему мы не утонули

   На следующий день мы проснулись поздно и по усердному настоянию Гарриса вкусили простой пищи без изысков. Затем вымыли посуду и все привели в порядок (беспрестанный труд, начинавший внушать мне довольно ясное понятие о нередко интриговавшем меня вопросе,- именно, как ухитряется женщина скоротать время, имея на руках всего только хозяйство одного дома); а около десяти часов пустились в путь, решив сделать в этот день большой переход!
   Решено было, ради перемены, сменить буксирование на весла, и Гаррис находил наиболее удобным, чтобы Джордж и я гребли, а он взялся за руль. Предложение мне вовсе не улыбалось; я высказал мнение, что Гаррису было бы гораздо приличнее выразить желание поработать вместе с Джорджем, а мне дать отдохнуть немножко. Мне представлялось, что я выполняю больше, чем мне положено, в этой прогулке, и вопрос начинал становиться больным.
   Вообще мне всегда кажется, что я работаю больше, чем следует. Не то чтобы я был против работы, имейте в виду - я люблю работу: она зачаровывает меня. Я могу сидеть и смотреть на нее целыми часами. Я люблю держать ее при себе: при одной мысли расстаться с ней сердце мое разбивается.
   Сколько ни дай мне работы, мне всегда мало. Накапливать работу сделалось у меня почти страстью: мой рабочий кабинет так завален ею теперь, что не остается полдюйма для свободного места. Придется скоро сделать пристройку.
   Мало того, я бережливо обращаюсь с работой. Да, часть имеющейся у меня работы находится в моем владении уже много лет, и на ней нет даже отпечатка пальцев. Я очень горжусь своей работой; время от времени снимаю ее с полки и сметаю с нее пыль. Нет человека, который лучше бы сохранял свою работу, чем я. Но как бы я ни жаждал работы, я все же люблю справедливость. Я не требую больше причитающейся мне доли.
   Однако я получаю этот излишек без всяких требований с моей стороны - так, по крайней мере, мне кажется,- и это-то мне и досадно.
   Джордж придерживается того мнения, что мне не следует расстраиваться по этому поводу. Всему виной моя чрезмерная щепетильность, благодаря которой я воображаю, что получаю лишнее; на самом же деле работы явно не хватает. Но мне сдается, что он только говорит это мне в утешение.
   В лодке, как я всегда замечал, каждый из членов экипажа неизменно бывает убежден, что вся работа лежит на нем. Впечатление Гарриса таково, что он все время работал, а Джордж и я оба лодырничали на его счет. Джордж, со своей стороны, находит смешной саму мысль, что Гаррис делал что-либо, кроме еды и спанья, и питает выкованное из железа убеждение, что только он, Джордж, исполнял всю чего-нибудь да стоящую работу.
   Он объявил, что никогда не бывал в компании двух таких лоботрясов, как Гаррис и я.
   Гарриса это позабавило.
   - Подумать только, старина Джордж толкует о труде! - засмеялся он.- Да довольно одного получаса работы, чтобы его прикончить! Видал ты когда-нибудь Джорджа за работой? - спросил он, обращаясь ко мне.
   Я согласился с Гаррисом, что никогда не видел, а уж с начала нашего катанья и подавно.
   - Ну, так или иначе, не вижу, как ты можешь об этом судить,- огрызнулся Джордж на Гарриса.- Пусть меня повесят, если ты не спал половину времени. Видал ты хоть раз Гарриса бодрствующим, кроме как за столом? - спросил Джордж, обращаясь ко мне.
   Истина требовала, чтобы я поддержал Джорджа. Гаррис едва ли был на что-либо годен с самого начала, поскольку дело шло о помощи.
   - Ну, если уж на то пошло, я-то уж во всяком случае больше работал, чем старик Джордж! - возразил Гаррис.
   - Действительно, нелегко было бы работать меньше,- подтвердил Джордж.
   - Полагаю, что Джордж воображает себя нашим пассажиром,- продолжал Гаррис. Вот вся их благодарность за то, что я тащил их с их дрянной старой лодчонкой верх по реке от самого Кингстона, и все обдумывал, и устраивал для них, и заботился о них, и распинался за них! Так всегда бывает на свете.
   Мы сошлись на том, что Гаррис и Джордж проведут лодку на веслах мимо Рединга, а дальше я поведу ее на буксире. Меня не очень-то привлекает грести против сильного течения. Было-таки время, давным-давно, когда я взывал к тяжелой работе: теперь я не прочь дать попытать счастья новичкам.
   Вообще я замечаю, что большинство ветеранов весла выказывают одинаковую скромность, когда требуется приналечь на весла. Бывалого любителя реки всегда можно отличить по тому, как он вытягивается на подушках на дне лодки и поощряет гребцов повествованием о чудесных подвигах, совершенных им прошлым летом.
   - Вы находите, что вам тяжело? - гнусавит он между двумя блаженными затяжками, обращаясь к двум обливающимся потом новичкам, последовательно борющимся с течением часа полтора.- Да, Джим Бифлз, Джек и я в прошлом году прошли от Марло до Горинга в один день, ни разу не останавливаясь. Помнишь, Джек?
   Джек, устроивший себе на носу постель из всех наличных плащей и пролежавший на ней в безмятежном сне в течение последних двух часов, наполовину просыпается при этих словах и припоминает все обстоятельства дела, между прочим, то, что течение отличалось исключительной силой, а также что дул сильный ветер.
   - Около тридцати четырех миль, кажется, так ведь? - добавляет первый из говоривших, подсовывая себе еще одну подушку под голову.
   - Нет, нет, не преувеличивай, Том,- бормочет Джек укоризненно.- Самое большее - тридцать три.
   И Джек с Томом, совершенно изнуренные этим разговорным усилием, снова отходят ко сну. А два простодушных юнца на веслах исполняются гордостью при мысли, что им разрешено катать таких славных гребцов, как Джек и Том, и надрываются пуще прежнего.
   Когда я был юношей, я охотно выслушивал эти рассказы старших, и глотал их, и переваривал каждое их слово, и просил еще; но молодое поколение, очевидно, лишено бесхитростной веры минувших дней. Мы, то есть Джордж, Гаррис и я, взяли однажды "желторотого" с собой в прошлом году и все время пути угощали его обычными надувательствами о том, что проделали предыдущим летом.
   Начали мы с того, что преподнесли ему все классические освященные временем выдумки, бывшие в ходу на реке у всякого гребца в продолжение многих лет; а потом прибавили семь оригинальных рассказов, самостоятельно измышленных нами, в том числе вполне правдоподобный случай, основанный до известной степени на почти истинном происшествии, действительно приключившемся в измененном виде с нашими знакомыми несколько лет назад,- рассказ, которому ребенок мог бы поверить без особенного для себя вреда.
   А этот юноша осмеял их все без остатка, потребовал, чтобы мы тут же повторили свои подвиги, и предложил держать пари - десять против одного,- что мы ничего не сможем сделать.
   В это утро мы почему-то разговорились о своих лодочных опытах и стали вспоминать о первых попытках в области гребного искусства. Первое мое воспоминание о катанье на лодке сводится к тому, что нас было пятеро и мы дали каждый по три пенса за наем судна, своеобразной постройки на озере Риджентс-парка, после чего сушились в доме сторожа.
   Этот опыт внушил мне влечение к воде, и я много занимался плаваньем на плотах по соседству с разными пригородными кирпичными заводами,- занятие, сопряженное с большим интересом и волнением, чем можно бы предполагать, в особенности когда находишься на середине пруда, а владелец досок, использованных на постройку плота, внезапно показывается на берегу с большой палкой в руке.
   Первое ваше ощущение при виде этого господина - то, что вам почему-то не до общества и разговора и что, если возможно это проделать без невежливости, вы предпочли бы избежать с ним встречи. Поэтому вы задаетесь целью достигнуть дальнего конца пруда и возвратиться восвояси быстро и бесшумно, прикидываясь, что не заметили его. Он же, наоборот, жаждет взять вас за руку и побеседовать с вами.
   Оказывается, что он знает вашего отца и близко знаком с вами лично, но это вовсе не влечет вас к нему. Он говорит, что научит вас брать его доски и делать из них плоты; но ввиду того, что вы уже и без него умеете это делать, его предложение, хотя и явно благожелательное, представляется вам излишним, и вам не хочется затруднять его согласием. Однако его нетерпение встретиться с вами побеждает вашу неотзывчивость, а решимость, с которой он топчется взад и вперед по берегу, чтобы подоспеть к встрече, положительно лестна.
   Если он толст и склонен к одышке, вы легко можете избежать его авансов, но с человеком моложавым и длинноногим встреча является неизбежной. Свидание, однако, отличается чрезвычайной краткостью, причем разговаривает больше он, а ваши замечания ограничиваются преимущественно односложными междометиями, и как только вам удается вырваться, вы удаляетесь.
   Я посвятил три месяца плотам и, изучив за это время все, что заслуживает изучения в этой области искусства, решил приобщиться к истинному гребному спорту и вступил в один из лодочных клубов на реке Ли.
   Пребывание на реке Ли в лодке, в особенности по субботам, живо приучает вас управляться с судном и изворачиваться, чтобы не быть потопленным баржей, а также предоставляет широкое поле действий для изобретения наиболее быстрого и грациозного способа ложиться ничком на дно лодки, чтобы не быть вышвырнутым в воду проходящими мимо буксирными бечевами.
   Но стиля вы так не выработаете. Только тогда, когда я перешел на Темзу, я приобрел истинный стиль. Мои приемы в обращении с веслами внушают всем большое восхищение. Они считаются неповторимыми.
   Джордж не подходил к реке до шестнадцати лет. В этот год он и восемь других джентльменов приблизительно того же возраста отправились однажды в субботу в Кью, с намерением нанять там лодку и прокатиться до Ричмонда и обратно; один из них, некий лохматый юноша по имени Джоскинз, раза два катавшийся на лодке по Серпентайну, уверил их, что катанье на лодке - расчудесное дело!
   Прилив был довольно силен, когда они явились на пристань, и с реки дул свежий ветерок, но это нимало их не смутило, и они принялись выбирать лодку.
   У пристани стояла гоночная лодка в восемь весел, поразившая их воображение. Они сказали: "Мы возьмем эту, пожалуй". Лодочник отсутствовал, и налицо был только один мальчик. Последний попытался унять их пыл и показал им две-три лодки, пригодные для семейного пикника, но они и слышать о них не хотели; им казалось, что всего эффектнее они будут выглядеть на гоночной лодке.
   Мальчик спустил ее на воду, а они скинули куртки и приготовились занять места. Мальчик посоветовал Джорджу, уже и в то время бывшему всегда самым толстым в любой компании, взять четвертый номер. Джордж ответил, что с удовольствием будет четвертым номером, живо вскочил на место носового гребца и сел спиной к корме. В конце концов, удалось направить его к подобающему месту, а вслед за тем разместились и остальные. Рулевым избрали чрезвычайно робкого мальчика, которому Джоскинз объяснил принцип обращения с рулем. Сам Джоскинз также сел на весла. Остальным он объяснил - то, что им следует делать, более чем просто: стоит только подражать тому, что будет делать он.
   Они объявили, что готовы, мальчик на пристани взял багор и оттолкнул лодку. Что последовало потом, Джордж не в состоянии передать подробно. Он смутно помнит, что едва они сдвинулись с места, как толстый конец весла пятого номера с размаху ударил его по спине, в то время как его собственное сиденье исчезло как бы по волшебству и оставило его сидящим на дне. Он также отметил любопытное совпадение, что номер второй в тот же миг оказался лежащим навзничь на дне лодки, ногами кверху, по всем признакам, в припадке.
   Они прошли под мостом Къю со скоростью восьми миль в час. Греб один только Джоскинз. Когда Джорджу удалось снова занять свое место, он попытался помочь, но не успел опустить весло в воду, как оно, к величайшему его удивлению, исчезло под лодкой, едва не утащив туда и его.
   Тогда "рулевой" бросил веревки от руля за борт и разрыдался.
   Как они добрались обратно, Джордж так и не узнал никогда, но на это им потребовалось ровно сорок минут. С моста Къю за любопытным зрелищем наблюдала с большим интересом толпа, и каждый выкрикивал им различные указания. Три раза им удалось провести лодку под аркой, и три раза ее относило обратно, и каждый раз, когда "рулевой" поднимал глаза и видел над собой мост, он разражался новыми рыданиями.
   Джордж говорит, что ни за что бы не поверил в тот день, что когда-либо пристрастится к катанью на лодке.
   Гаррис более привык грести на море, чем на реке, и говорит, что для упражнения предпочитает море. Я - нет. Помню, как однажды вышел на утлом суденышке в море в Истборне прошлым летом; мне много приходилось грести на море несколько лет назад, и я воображал, что управлюсь великолепно; однако оказалось, что я совершенно утратил это искусство. Когда одно весло погружалось в воду, другое взлетало на воздух. Для того чтобы сунуть в воду оба сразу, мне пришлось встать на ноги. Набережная была покрыта избранным обществом, и мне пришлось проходить мимо в этом дурацком виде. Я причалил на полпути к берегу и нанял старого лодочника для обратного плавания.
   Люблю смотреть, как гребет старый лодочник, в особенности когда он нанят по часам. Есть что-то умилительно спокойное в его системе. Нет в нем той лихорадочной спешки, того горячего соревнования, которые изо дня в день все более становятся язвой девятнадцатого столетия. Он не станет надрываться все время, чтобы обогнать другие лодки. Когда его настигает и обгоняет другая лодка, он не раздражается; собственно говоря, все они обгоняют его,- то есть те, что идут в одном с ним направлении. Другие могли бы смущаться и досадовать; величественная уравновешенность наемного лодочника в подобных испытаниях является прекрасным уроком и предостережением против честолюбия и заносчивости.
   Научиться грести попросту, так чтобы только лодка двигалась с места, не особенно трудное искусство; но приходится упражняться долгое время, прежде чем человек привыкает грести с хладнокровием в присутствии девиц. Что смущает новичка - это необходимость грести "в такт".
   - Право, смешно,- приговаривает он, выпутывая свои весла из ваших в двадцатый раз за пять минут,- когда я один, у меня всегда дело спорится.
   Бывает очень забавно наблюдать двух новичков, силящихся идти в такт друг с другом. "Нос" находит невозможным поспевать за "кормой", потому что "корма" гребет непозволительным образом. "Корма" глубоко возмущена и объясняет, что вот уже десять минут изо всех сил старается приспособить свои приемы к ограниченным способностям "носа". "Нос", в свою очередь, оскорбляется и просит "корму" не ломать голову по его поводу, но посвятить силы своего разума приобретению более целесообразного взмаха.
   - Или мне пересесть на ваше место? - предлагает "нос" с очевидной уверенностью, что этим все устроится.
   Они продолжают плескаться на протяжении сотни ярдов с тем же умеренным успехом, и вдруг весь секрет их неудачи освещается осенившей

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 281 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа