Главная » Книги

Достоевский Федор Михайлович - Бесы, Страница 8

Достоевский Федор Михайлович - Бесы



рнаторша поневоле должна была на минутку приостановиться в тесноте; многие остановились.
   - Вы дрожите, вам холодно? - заметила вдруг Варвара Петровна и, сбросив с себя свой бурнус, на лету подхваченный лакеем, сняла с плеч свою черную (очень не дешевую) шаль и собственными руками окутала обнаженную шею все еще стоявшей на коленях просительницы.
   - Да встаньте же, встаньте с колен, прошу вас! - Та встала.
   - Где вы живете? Неужели никто наконец не знает, где она живет? - снова нетерпеливо оглянулась кругом Варвара Петровна. Но прежней кучки уже не было; виднелись все знакомые, светские лица, разглядывавшие сцену, одни с строгим удивлением, другие с лукавым любопытством и в то же время с невинною жаждой скандальчика, а третьи начинали даже посмеиваться.
   - Кажется, это Лебядкиных-с, - выискался наконец один добрый человек с ответом на запрос Варвары Петровны, наш почтенный и многими уважаемый купец Андреев, в очках, с седою бородой, в русском платье и с круглою цилиндрическою шляпой, которую держал теперь в руках; - они у Филипповых в доме проживают, в Богоявленской улице.
   - Лебядкин? Дом Филиппова? Я что-то слышала... благодарю вас, Никон Семеныч, но кто этот Лебядкин?
   - Капитаном прозывается, человек, надо бы так сказать, неосторожный. А это уж заверное их сестрица. Она, полагать надо, из-под надзору теперь ушла, - сбавив голос, проговорил Никон Семеныч и значительно взглянул на Варвару Петровну.
   - Понимаю вас; благодарю, Никон Семеныч. Вы, милая моя, госпожа Лебядкина?
   - Нет; я не Лебядкина.
   - Так, может быть, ваш брат Лебядкин?
   - Брат мой Лебядкин.
   - Вот что я сделаю, я вас теперь, моя милая, с собой возьму, а от меня вас уже отвезут к вашему семейству; хотите ехать со мной?
   - Ах, хочу! - сплеснула ладошками г-жа Лебядкина.
   - Тетя, тетя? Возьмите и меня с собой к вам! - раздался голос Лизаветы Николаевны. Замечу, что Лизавета Николаевна прибыла к обедне вместе с губернаторшей, а Прасковья Ивановна, по предписанию доктора, поехала тем временем покататься в карете, а для развлечения увезла с собой и Маврикия Николаевича. Лиза вдруг оставила губернаторшу и подскочила к Варваре Петровне.
   - Милая моя, ты знаешь, я всегда тебе рада, но что скажет твоя мать? - начала было осанисто Варвара Петровна, но вдруг смутилась, заметив необычайное волнение Лизы.
   - Тетя, тетя, непременно теперь с вами, - умоляла Лиза, целуя Варвару Петровну.
   - Mais qu'avez vous donc, Lise! - с выразительным удивлением проговорила губернаторша.
   - Ах простите, голубчик, chere cousine, я к тете, - на лету повернулась Лиза к неприятно-удивленной своей chere cousine и поцеловала ее два раза. - И maman тоже скажите, чтобы сейчас же приезжала за мной к тете; maman непременно, непременно хотела заехать, она давеча сама говорила, я забыла вас предуведомить, - трещала Лиза, - виновата, не сердитесь, Julie... chere cousine... тетя, я готова!
   - Если вы, тетя, меня не возьмете, то я за вашею каретой побегу и закричу, - быстро и отчаянно прошептала она совсем на ухо Варваре Петровне; хорошо еще, что никто не слыхал. Варвара Петровна даже на шаг отшатнулась и пронзительным взглядом посмотрела на сумасшедшую девушку. Этот взгляд все решил: она непременно положила взять с собой Лизу!
   - Этому надо положить конец, - вырвалось у ней. - Хорошо, я с удовольствием беру тебя, Лиза, - тотчас же громко прибавила она, - разумеется, если Юлия Михайловна согласится тебя отпустить, - с открытым видом и с прямодушным достоинством повернулась она прямо к губернаторше.
   - О, без сомнения, я не захочу лишить ее этого удовольствия, тем более, что я сама... - с удивительною любезностью залепетала вдруг Юлия Михайловна, - я сама... хорошо знаю, какая на наших плечиках фантастическая всевластная головка (Юлия Михайловна очаровательно улыбнулась)...
   - Благодарю вас чрезвычайно, - отблагодарила вежливым и осанистым поклоном Варвара Петровна.
   - И мне тем более приятно, - почти уже с восторгом продолжала свой лепет Юлия Михайловна, даже вся покраснев от приятного волнения, - что кроме удовольствия быть у вас, Лизу, увлекает теперь такое прекрасное, такое, могу сказать, высокое чувство... сострадание... (она взглянула на "несчастную")... и... и на самой паперти храма...
   - Такой взгляд делает вам честь, - великолепно одобрила Варвара Петровна. Юлия Михайловна стремительно протянула свою руку, и Варвара Петровна с полною готовностью дотронулась до нее своими пальцами. Всеобщее впечатление было прекрасное, лица некоторых присутствовавших просияли удовольствием, показалось несколько сладких и заискивающих улыбок.
   Одним словом, всему городу вдруг ясно открылось, что это не Юлия Михайловна пренебрегала до сих пор Варварой Петровной и не сделала ей визита, а сама Варвара Петровна напротив "держала в границах Юлию Михайловну, тогда как та пешком бы, может, побежала к ней с визитом, если бы только была уверена, что Варвара Петровна ее не прогонит". Авторитет Варвары Петровны поднялся до чрезвычайности.
   - Садитесь же, милая, - указала Варвара Петровна m-lle Лебядкиной на подъехавшую карету; "несчастная" радостно побежала к дверцам, у которых подхватил ее лакей.
   - Как! Вы хромаете! - вскричала Варвара Петровна, совершенно как в испуге, и побледнела. (Все тогда это заметили, но не поняли...)
   Карета покатилась. Дом Варвары Петровны находился очень близко от собора. Лиза сказывала мне потом, что Лебядкина смеялась истерически все эти три минуты переезда, а Варвара Петровна сидела "как будто в каком-то магнетическом сне", собственное выражение Лизы.
  

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Премудрый змий

  

I.

  
   Варвара Петровна позвонила в колокольчик и бросилась в кресла у окна.
   - Сядьте здесь, моя милая, - указала она Марье Тимофеевне место, посреди комнаты, у большого круглого стола; - Степан Трофимович, что это такое? Вот, вот, смотрите на эту женщину, что это такое?
   - Я... я...- залепетал было Степан Трофимович... Но явился лакей.
   - Чашку кофею, сейчас, особенно и как можно скорее! Карету не откладывать.
   - Mais chere et excellente amie, dans quelle inquietude... - замирающим голосом воскликнул Степан Трофимович.
   - Ах! по-французски, по-французски! Сейчас видно, что высший свет! - хлопнула в ладоши Марья Тимофеевна, в упоении приготовляясь послушать разговор по-французски. Варвара Петровна уставилась на нее почти в испуге.
   Все мы молчали и ждали какой-нибудь развязки. Шатов не поднимал головы, а Степан Трофимович был в смятении, как будто во всем виноватый; пот выступил на его висках. Я взглянул на Лизу (она сидела в углу, почти рядом с Шатовым). Ее глаза зорко перебегали от Варвары Петровны к хромой женщине и обратно; на губах ее кривилась улыбка, но нехорошая. Варвара Петровна видела эту улыбку. А между тем Марья Тимофеевна увлеклась совершенно: она с наслаждением и ни мало не конфузясь рассматривала прекрасную гостиную Варвары Петровны, - меблировку, ковры, картины на стенах, старинный расписной потолок, большое бронзовое распятие в углу, фарфоровую лампу, альбомы, вещицы на столе.
   - Так и ты тут, Шатушка! - воскликнула она вдруг, - представь, я давно тебя вижу да думаю: не он! Как он сюда проедет! - и весело рассмеялась.
   - Вы знаете эту женщину? - тотчас обернулась к нему Варвара Петровна.
   - Знаю-с, - пробормотал Шатов, тронулся было на стуле, но остался сидеть.
   - Что же вы знаете? Пожалуста поскорей!
   - Да что...- ухмыльнулся он ненужной улыбкой и запнулся... - сами видите.
   - Что вижу? Да ну же, говорите что-нибудь!
   - Живет в том доме, где я... с братом... офицер один.
   - Ну?
   Шатов запнулся опять.
   - Говорить не стоит... - промычал он и решительно смолк, Даже покраснел от своей решимости.
   - Конечно от вас нечего больше ждать! - с негодованием оборвала Варвара Петровна. Ей ясно было теперь, что все что-то знают и между тем все чего-то трусят и уклоняются пред ее вопросами, хотят что-то скрыть от нее.
   Вошел лакей и поднес ей на маленьком серебряном подносе заказанную особо чашку кофе, но тотчас же, по ее мановению, направился к Марье Тимофеевне.
   - Вы, моя милая, очень озябли давеча, выпейте поскорей и согрейтесь.
   - Merci, - взяла чашку Марья Тимофеевна и вдруг прыснула со смеху над тем, что сказала лакею merci. Но, встретив грозный взгляд Варвары Петровны, оробела и поставила чашку на стол.
   - Тетя, да уж вы не сердитесь ли? - пролепетала она с какою-то легкомысленною игривостью.
   - Что-о-о? - вспрянула и выпрямилась в креслах Варвара Петровна, - какая я вам тетя? Что вы подразумевали?
   Марья Тимофеевна, не ожидавшая такого гнева, так и задрожала вся мелкою конвульсивною дрожью, точно в припадке, и отшатнулась на спинку кресел.
   - Я... я думала так надо, - пролепетала она, смотря во все глаза на Варвару Петровну, - так вас Лиза звала.
   - Какая еще Лиза?
   - А вот эта барышня, - указала пальчиком Марья Тимофеевна.
   - Так вам она уже Лизой стала?
   - Вы так сами ее давеча звали, - ободрилась несколько Марья Тимофеевна. - А во сне я точно такую же красавицу видела, - усмехнулась она как бы нечаянно.
   Варвара Петровна сообразила и несколько успокоилась; даже чуть-чуть улыбнулась последнему словцу Марьи Тимофеевны. Та, поймав улыбку, встала с кресел и хромая робко подошла к ней.
   - Возьмите, забыла отдать, не сердитесь за неучтивость, - сняла она вдруг с плеч своих черную шаль, надетую на нее давеча Варварой Петровной.
   - Наденьте ее сейчас же опять и оставьте навсегда при себе. Ступайте и сядьте, пейте ваш кофе и пожалуста не бойтесь меня, моя милая, успокойтесь. Я начинаю вас понимать.
   - Chere amie... - позволил было себе опять Степан Трофимович.
   - Ах, Степан Трофимович, тут и без вас всякий толк потеряешь, пощадите хоть вы... Пожалуста позвоните вот в этот звонок, подле вас, в девичью.
   Наступило молчание. Взгляд ее подозрительно и раздражительно скользил по всем нашим лицам. Явилась Агаша, любимая ее горничная.
   - Клетчатый мне платок, который я в Женеве купила. Что делает Дарья Павловна?
   - Оне-с не совсем здоровы-с.
   - Сходи и попроси сюда. Прибавь, что очень прошу, хотя бы и нездорова.
   В это мгновение из соседних комнат опять послышался какой-то необычный шум шагов и голосов, подобный давешнему, и вдруг на пороге показалась запыхавшаяся и "расстроенная" Прасковья Ивановна. Маврикий Николаевич поддерживал ее под руку.
   - Ох, батюшки, насилу доплелась; Лиза, что ты, сумасшедшая, с матерью делаешь! - взвизгнула она, кладя в этот взвизг, по обыкновению всех слабых, но очень раздражительных особ, все, что накопилось раздражения.
   - Матушка Варвара Петровна, я к вам за дочерью!
   Варвара Петровна взглянула на нее исподлобья, полупривстала навстречу и, едва скрывая досаду, проговорила:
   - Здравствуй, Прасковья Ивановна, сделай одолжение, садись. Я так и знала ведь, что приедешь.
  

II.

  
   Для Прасковьи Ивановны в таком приеме не могло заключаться ничего неожиданного. Варвара Петровна и всегда, с самого детства, третировала свою бывшую пансионскую подругу деспотически и, под видом дружбы, чуть не с презрением. Но в настоящем случае и положение дел было особенное. В последние дни между обоими домами пошло на совершенный разрыв, о чем уже и было мною вскользь упомянуто. Причины начинающегося разрыва покамест были еще для Варвары Петровны таинственны, а стало быть еще пуще обидны; но главное в том, что Прасковья Ивановна успела принять пред нею какое-тo необычайно высокомерное положение. Варвара Петровна, разумеется, была уязвлена, а между тем и до нее уже стали доходить некоторые странные слухи, тоже чрезмерно ее раздражавшие и именно своею неопределенностью. Характер Варвары Петровны был прямой и гордо-открытый, с наскоком, если так позволительно выразиться. Пуще всего она не могла выносить тайных, прячущихся обвинений и всегда предпочитала войну открытую. Как бы то ни было, но вот уже пять дней как обе дамы не виделись. Последний визит был со стороны Варвары Петровны, которая и уехала "от Дроздихи" обиженная и смущенная. Я без ошибки могу сказать, что Прасковья Ивановна вошла теперь в наивном убеждении, что Варвара Петровна почему-то должна пред нею струсить; это видно было уже по выражению лица ее. Но видно тогда-то и овладевал Варварой Петровной бес самой заносчивой гордости, когда она чуть-чуть лишь могла заподозрить, что ее почему-либо считают униженною. Прасковья же Ивановна, как и многие слабые особы, сами долго позволяющие себя обижать без протеста, отличалась необыкновенным азартом нападения при первом выгодном для себя обороте дела. Правда, теперь она была нездорова, а в болезни становилась всегда раздражительнее. Прибавлю, наконец, что все мы, находившиеся в гостиной, не могли особенно стеснить нашим присутствием обеих подруг детства, если бы между ними возгорелась ссора; мы считались людьми своими и чуть не подчиненными. Я не без страха сообразил это тогда же. Степан Трофимович, не садившийся с самого прибытия Варвары Петровны, в изнеможении опустился на стул, услыхав взвизг Прасковьи Ивановны, и с отчаянием стал ловить мой взгляд, Шатов круто повернулся на стуле и что-то даже промычал про себя. Мне кажется, он хотел встать и уйти. Лиза чуть-чуть было привстала, но тотчас же опять опустилась на место, даже не обратив должного внимания на взвизг своей матери, но не от "строптивости характера", а потому что, очевидно, вся была под властью какого-то другого могучего впечатления. Она смотрела теперь куда-то в воздух, почти рассеянно и даже на Марью Тимофеевну перестала обращать прежнее внимание.
  

III.

  
   - Ох, сюда! - указала Прасковья Ивановна на кресло у стола и тяжело в него опустилась с помощию Маврикия Николаевича; - не села б у вас, матушка, если бы не ноги! - прибавила она надрывным голосом.
   Варвара Петровна приподняла немного голову, с болезненным видом прижимая пальцы правой руки к правому виску и видимо ощущая в нем сильную боль (tic douloureux).
   - Что так, Прасковья Ивановна, почему бы тебе и не сесть у меня? Я от покойного мужа твоего всю жизнь искреннею приязнию пользовалась, а мы с тобой еще девчонками вместе в куклы в пансионе играли.
   Прасковья Ивановна замахала руками.
   - Уж так и знала! Вечно про пансион начнете, когда попрекать собираетесь, - уловка ваша. А по-моему, одно красноречие. Терпеть не могу этого вашего пансиона.
   - Ты, кажется, слишком уж в дурном расположении приехала; что твои ноги? Вот тебе кофе несут, милости просим, кушай и не сердись.
   - Матушка, Варвара Петровна, вы со мной точно с маленькою девочкой. Не хочу я кофею, вот!
   И она задирчиво махнула рукой подносившему ей кофей слуге. (От кофею впрочем и другие отказались, кроме меня и Маврикия Николаевича. Степан Трофимович взял было, но отставил чашку на стол. Марье Тимофеевне хоть и очень хотелось взять другую чашку, она уж и руку протянула, но одумалась и чинно отказалась, видимо довольная за это собой.)
   Варвара Петровна криво улыбнулась.
   - Знаешь что, друг мой Прасковья Ивановна, ты верно опять что-нибудь вообразила себе, с тем вошла сюда. Ты всю жизнь одним воображением жила. Ты вот про пансион разозлилась; а помнишь, как ты приехала и весь класс уверила, что за тебя гусар Шаблыкин посватался, и как m-me Lefebure тебя тут же изобличила во лжи. А ведь ты и не лгала, просто навоображала себе для утехи. Ну, говори: с чем ты теперь? Что еще вообразила, чем недовольна?
   - А вы в пансионе в попа влюбились, что закон божий преподавал, - вот вам, коли до сих пор в вас такая злопамятность, - ха, ха, ха!
   Она желчно расхохоталась и раскашлялась.
   - А-а, ты не забыла про попа... - ненавистно глянула на нее Варвара Петровна.
   Лицо ее позеленело. Прасковья Ивановна вдруг приосанилась.
   - Мне, матушка, теперь не до смеху; зачем вы мою дочь при всем городе в ваш скандал замешали, вот зачем я приехала?
   - В мой скандал? - грозно выпрямилась вдруг Варвара Петровна.
   - Мама, я вас тоже очень прошу быть умереннее, - проговорила вдруг Лизавета Николаевна.
   - Как ты сказала? - приготовилась было опять взвизгнуть мамаша, но вдруг осела пред засверкавшим взглядом дочки.
   - Как вы могли, мама, сказать про скандал? - вспыхнула Лиза, - я поехала сама, с позволения Юлии Михайловны, потому что хотела узнать историю этой несчастной, чтобы быть ей полезною.
   - "Историю этой несчастной"! - со злобным смехом протянула Прасковья Ивановна, - да стать ли тебе мешаться в такие "истории"? Ох, матушка! Дольно нам вашего деспотизма! - бешено повернулась она к Варваре Петровне. - Говорят, правда ли, нет ли, весь город здешний замуштровали, да видно пришла и на вас пора!
   Варвара Петровна сидела выпрямившись как стрела, готовая выскочить из лука. Секунд десять строго и неподвижна смотрела она на Прасковью Ивановну.
   - Ну, моли бога, Прасковья, что все здесь свои, - выговорила она наконец с зловещим спокойствием, - много ты сказала лишнего.
   - А я, мать моя, светского мнения не так боюсь как иные; это вы, под видом гордости, пред мнением света трепещете. А что тут свои люди, так для вас же лучше, чем если бы чужие слышали.
   - Поумнела ты, что ль, в эту неделю?
   - Не поумнела я в эту неделю, а видно правда наружу вышла в эту неделю.
   - Какая правда наружу вышла в эту неделю? Слушай, Прасковья Ивановна, не раздражай ты меня, объяснись сию минуту, прошу тебя честью: какая правда наружу вышла и что ты под этим подразумеваешь?
   - Да вот она вся-то правда сидит! - указала вдруг Прасковья Ивановна пальцем на Марью Тимофеевну, с тою отчаянною решимостию, которая уже не заботится о последствиях, только чтобы теперь поразить. Марья Тимофеевна, все время смотревшая на нее с веселым любопытством, радостно засмеялась при виде устремленного на нее пальца гневливой гостьи и весело зашевелилась в креслах.
   - Господи Иисусе Христе, рехнулись они все что ли! - воскликнула Варвара Петровна и побледнев откинулась на спинку кресла.
   Она так побледнела, что произошло даже смятение. Степан Трофимович бросился к ней первый; я тоже приблизился; даже Лиза встала с места, хотя и осталась у своего кресла; но всех более испугалась сама Прасковья Ивановна: она вскрикнула, как могла приподнялась и почти завопила плачевным голосом:
   - Матушка, Варвара Петровна, простите вы мою злобную дурость! Да воды-то хоть подайте ей кто-нибудь!
   - Не хнычь пожалуста, Прасковья Ивановна, прошу тебя, и отстранитесь, господа, сделайте одолжение, не надо воды! - твердо, хоть и не громко выговорила побледневшими губами Варвара Петровна.
   - Матушка! - продолжала Прасковья Ивановна, капельку успокоившись, - друг вы мой, Варвара Петровна, я хоть и виновата в неосторожных словах, да уж раздражили меня пуще всего безыменные письма эти, которыми меня какие-то людишки бомбардируют; ну и писали бы к вам, коли про вас же пишут, а у меня, матушка, дочь!
   Варвара Петровна безмолвно смотрела на нее широко-открытыми глазами и слушала с удивлением. В это мгновение неслышно отворилась в углу боковая дверь, и появилась Дарья Павловна. Она приостановилась и огляделась кругом; ее поразило наше смятение. Должно быть она не сейчас различила и Марью Тимофеевну, о которой никто ее не предуведомил. Степан Трофимович первый заметил ее, сделал быстрое движение, покраснел и громко для чего-то возгласил: "Дарья Павловна!" так что все глаза разом обратились на вошедшую.
   - Как, так это-то ваша Дарья Павловна! - воскликнула Марья Тимофеевна, - ну, Шатушка, не похожа на тебя твоя сестрица! Как же мой-то этакую прелесть крепостною девкой Дашкой зовет!
   Дарья Павловна меж тем приблизилась к Варваре Петровне; но пораженная восклицанием Марьи Тимофеевны, быстро обернулась и так и осталась пред своим стулом, смотря на юродивую длинным, приковавшимся взглядом.
   - Садись, Даша, - проговорила Варвара Петровна с ужасающим спокойствием, - ближе, вот так; ты можешь и сидя видеть эту женщину. Знаешь ты ее?
   - Я никогда ее не видала, - тихо ответила Даша и помолчав тотчас прибавила: - должно быть это больная сестра одного господина Лебядкина.
   - И я вас, душа моя, в первый только раз теперь увидала, хотя давно уже с любопытством желала познакомиться, потому что в каждом жесте вашем вижу воспитание, - с увлечением прокричала Марья Тимофеевна. - А что мой лакей бранится, так ведь возможно ли, чтобы вы у него деньги взяли, такая воспитанная и милая? Потому что вы милая, милая, милая, это я вам от себя говорю! - с восторгом заключила она, махая пред собою своею ручкой.
   - Понимаешь ты что-нибудь? - с гордым достоинством спросила Варвара Петровна.
   - Я все понимаю-с...
   - Про деньги слышала?
   - Это верно те самые деньги, которые я, по просьбе Николая Всеволодовича, еще в Швейцарии, взялась передать этому господину Лебядкину, ее брату.
   Последовало молчание.
   - Тебя Николай Всеволодович сам просил передать?
   - Ему очень хотелось переслать эти деньги, всего триста рублей, господину Лебядкину. А так как он не знал его адреса, а знал лишь, что он прибудет к нам в город, то и поручил мне передать, на случай, если господин Лебядкин приедет.
   - Какие же деньги... пропали? Про что эта женщина сейчас говорила?
   - Этого уж я не знаю-с; до меня тоже доходило, что господин Лебядкин говорил про меня вслух, будто я не все ему доставила; но я этих слов не понимаю. Было триста рублей, я и переслала триста рублей.
   Дарья Павловна почти совсем уже успокоилась. И вообще замечу, трудно было чем-нибудь надолго изумить эту девушку и сбить ее с толку, - что бы она там про себя ни чувствовала. Проговорила она теперь все свои ответы не торопясь, тотчас же отвечая на каждый вопрос с точностию, тихо, ровно, безо всякого следа первоначального внезапного своего волнения и без малейшего смущения, которое могло бы свидетельствовать о сознании хотя бы какой-нибудь за собою вины. Взгляд Варвары Петровны не отрывался от нее все время, пока она говорила. С минуту Варвара Петровна подумала:
   - Если, - произнесла она наконец с твердостию и видимо к зрителям, хотя и глядела на одну Дашу, - если Николай Всеволодович не обратился со своим поручением даже ко мне, а просил тебя, то конечно имел свои причины так поступить. Не считаю себя в праве о них любопытствовать, если из них делают для меня секрет. Но уже одно твое участие в этом деле совершенно меня за них успокоивает, знай это, Дарья, прежде всего. Но видишь ли, друг мой, ты и с чистою совестью могла, по незнанию света, сделать какую-нибудь неосторожность; и сделала ее, приняв на себя сношения с каким-то мерзавцем. Слухи, распущенные этим негодяем, подтверждают твою ошибку. Но я разузнаю о нем, и так как защитница твоя я, то сумею за тебя заступиться. А теперь это все надо кончить.
   - Лучше всего, когда он к вам придет, - подхватила вдруг Марья Тимофеевна, высовываясь из своего кресла, - то пошлите его в лакейскую. Пусть он там на залавке в свои козыри с ними поиграет, а мы будем здесь сидеть кофей пить. Чашку-то кофею еще можно ему послать, но я глубоко его презираю.
   И она выразительно мотнула головой.
   - Это надо кончить, - повторила Варвара Петровна, тщательно выслушав Марью Тимофеевну; - прошу вас, позвоните, Степан Трофимович.
   Степан Трофимович позвонил и вдруг выступил вперед, весь в волнении.
   - Если... если я... - залепетал он в жару, краснея, обрываясь и заикаясь, - если я тоже слышал самую отвратительную повесть или, лучше сказать, клевету, то... в совершенном негодовании... enfin c'est un homme perdu et quelque chose comme un forcat evade...
   Он оборвал и не докончил; Варвара Петровна, прищурившись, оглядела его с ног до головы. Вошел чинный Алексей Егорович.
   - Карету, - приказала Варвара Петровна, - а ты, Алексей Егорыч, приготовься отвезти госпожу Лебядкину домой, куда она тебе сама укажет.
   - Господин Лебядкин некоторое время сами их внизу ожидают-с и очень просили о себе доложить-с.
   - Это невозможно, Варвара Петровна, - с беспокойством выступил вдруг все время невозмутимо молчавший Маврикий Николаевич: - если позволите, это не такой человек, который может войти в общество, это... это... это невозможный человек, Варвара Петровна.
   - Повременить, - обратилась Варвара Петровна к Алексею Егорычу, и тот скрылся.
   - C'est un homme malhonnete et je crois meme que c'est un forcat evade ou quelque chose dans ce genre, - пробормотал опять Степан Трофимович, опять покраснел и опять оборвался.
   - Лиза, ехать пора, - брезгливо возгласила Прасковья Ивановна и приподнялась с места. - Ей, кажется, жаль уже стало, что она давеча, в испуге, сама себя обозвала дурой. Когда говорила Дарья Павловна, она уже слушала с высокомерное складкой на губах. Но всего более поразил меня вид Лизаветы Николаевны с тех пор, как вошла Дарья Павловна: в ее глазах засверкали ненависть и презрение, слишком уж нескрываемые.
   - Повремени одну минутку, Прасковья Ивановна, прошу тебя, - остановила Варвара Петровна, все с тем же чрезмерным спокойствием, - сделай одолжение, присядь, я намерена все высказать, а у тебя ноги болят. Вот так, благодарю тебя. Давеча я вышла из себя и сказала тебе несколько нетерпеливых слов. Сделай одолжение, прости меня; я сделала глупо и первая каюсь, потому что во всем люблю справедливость. Конечно, тоже из себя выйдя, ты упомянула о каком-то анониме. Всякий анонимный извет достоин презрения уже потому, что он не подписан. Если ты понимаешь иначе, я тебе не завидую. Во всяком случае, я бы не полезла на твоем месте за такою дрянью в карман, я не стала бы мараться. А ты вымаралась. Но так как ты уже начала сама, то скажу тебе, что и я получила дней шесть тому назад тоже анонимное, шутовское письмо. В нем какой-то негодяй уверяет меня, что Николай Всеволодович сошел с ума и что мне надо бояться какой-то хромой женщины, которая "будет играть в судьбе моей чрезвычайную роль", я запомнила выражение. Сообразив и зная, что у Николая Всеволодовича чрезвычайно много врагов, я тотчас же послала за одним здесь человеком, за одним тайным и самым мстительным и презренным из всех врагов его, и из разговоров с ним мигом убедилась в презренном происхождении анонима. Если и тебя, моя бедная Прасковья Ивановна, беспокоили из-за меня такими же презренными письмами и, как ты выразилась, "бомбардировали", то, конечно, первая жалею, что послужила невинною причиной. Вот и все, что я хотела тебе сказать в объяснение. С сожалением вижу, что ты так устала и теперь вне себя. К тому же, я непременно решилась впустить сейчас этого подозрительного человека, про которого Маврикий Николаевич выразился не совсем идущим словом: что его невозможно принять. Особенно Лизе тут нечего будет делать. Подойди ко мне, Лиза, друг мой, и дай мне еще раз поцеловать тебя.
   Лиза перешла комнату и молча остановилась пред Варварой Петровной. Та поцеловала ее, взяла за руки, отдалила немного от себя, с чувством на нее посмотрела, потом перекрестила и опять поцеловала ее.
   - Ну, прощай, Лиза (в голосе Варвары Петровны послышались почти слезы), - верь, что не перестану любить тебя, что бы ни сулила тебе судьба отныне... Бог с тобою. Я всегда благословляла святую десницу его...
   Она что-то хотела еще прибавить, но скрепила себя и смолкла. Лиза пошла было к своему месту, все в том же молчании и как бы в задумчивости, но вдруг остановилась пред мамашей.
   - Я, мама, еще не поеду, а останусь на время у тети, - проговорила она тихим голосом, но в этих тихих словах прозвучала железная решимость.
   - Бог ты мой, что такое! - возопила Прасковья Ивановна, бессильно сплеснув руками. Но Лиза не ответила и как бы даже не слышала; она села в прежний угол и опять стала смотреть куда-то в воздух.
   Что-то победоносное и гордое засветилось в лице Варвары Петровны.
   - Маврикий Николаевич, я к вам с чрезвычайною просьбой, сделайте мне одолжение, сходите взглянуть на этого человека внизу, и если есть хоть какая-нибудь возможность его впустить, то приведите его сюда.
   Маврикий Николаевич поклонился и вышел. Через минуту он привел господина Лебядкина.
  

IV.

  
   Я как-то говорил о наружности этого господина: высокий, курчавый, плотный парень, лет сорока, с багровым, несколько опухшим и обрюзглым лицом, со вздрагивающими при каждом движении головы щеками, с маленькими, кровяными, иногда довольно хитрыми глазками, в усах, в бакенбардах и с зарождающимся мясистым кадыком, довольно неприятного вида. Но всего более поражало в нем то, что он явился теперь во фраке и в чистом белье. "Есть люди, которым чистое белье даже неприлично-с", как возразил раз когда-то Липутин на шутливый упрек ему Степана Трофимовича в неряшестве. У капитана были и перчатки черные, из которых правую, еще не надеванную, он держал в руке, а левая, туго напяленная и не застегнувшаяся, до половины прикрывала его мясистую, левую лапу, в которой он держал совершенно новую, глянцовитую и наверно в первый еще раз служившую круглую шляпу. Выходило стало быть что вчерашний "фрак любви", о котором он кричал Шатову, существовал действительно. Все это, то-есть и фрак и белье, было припасено (как узнал я после) по совету Липутина, для каких-то таинственных целей. Сомнения не было, что и приехал он теперь (в извозчичьей карете) непременно тоже по постороннему наущению и с чьею-нибудь помощью; один он не успел бы догадаться, а равно одеться, собраться и решиться в какие-нибудь три четверти часа, предполагая даже, что сцена на соборной паперти стала ему тотчас известною. Он был не пьян, но в том тяжелом, грузном, дымном состоянии человека, вдруг проснувшегося после многочисленных дней запоя. Кажется, стоило бы только покачнуть его раза два рукой за плечо, и он тотчас бы опять охмелел.
   Он было разлетелся в гостиную, но вдруг споткнулся в дверях о ковер. Марья Тимофеевна так и померла со смеху. Он зверски поглядел на нее, и вдруг сделал несколько быстрых шагов к Варваре Петровне.
   - Я приехал, сударыня... - прогремел было он как в трубу.
   - Сделайте мне одолжение, милостивый государь, - выпрямилась Варвара Петровна, - возьмите место вот там, на том стуле. Я вас услышу и оттуда, а мне отсюда виднее будет на вас смотреть.
   Капитан остановился, тупо глядя пред собой, но однако повернулся и сел на указанное место, у самых дверей. Сильная в себе неуверенность, а вместе с тем наглость и какая-то беспрерывная раздражительность сказывались в выражении его физиономии. Он трусил ужасно, это было видно, но страдало и его самолюбие, и можно было угадать, что из раздраженного самолюбия он может решиться, несмотря на трусость, даже на всякую наглость, при случае. Он видимо боялся за каждое движение своего неуклюжего тела. Известно, что самое главное страдание всех подобных господ, когда они каким-нибудь чудным случаем появляются в обществе, составляют их собственные руки и ежеминутно сознаваемая невозможность куда-нибудь прилично деваться с ними. Капитан замер на стуле с своею шляпой и перчатками в руках и не сводя бессмысленного взгляда своего со строгого лица Варвары Петровны. Ему может быть и хотелось бы внимательнее осмотреться кругом, но он пока еще не решался. Марья Тимофеевна, вероятно найдя фигуру его опять ужасно смешною, захохотала снова, но он не шевельнулся. Варвара Петровна безжалостна долго, целую минуту выдержала его в таком положении, беспощадно его разглядывая.
   - Сначала позвольте узнать ваше имя от вас самих? - мерно и выразительно произнесла она.
   - Капитан Лебядкин, - прогремел капитан, - я приехал, сударыня... - шевельнулся было он опять.
   - Позвольте! - опять остановила Варвара Петровна, - эта жалкая особа, которая так заинтересовала меня, действительно ваша сестра?
   - Сестра, сударыня, ускользнувшая из-под надзора, ибо она в таком положении...
   Он вдруг запнулся и побагровел.
   - Не примите превратно, сударыня, - сбился он ужасно, - родной брат не станет марать... в таком положении, это значит не в таком положении... в смысле пятнающем репутацию... на последних порах...
   Он вдруг оборвал.
   - Милостивый государь! - подняла голову Варвара Петровна.
   - Вот в каком положении! - внезапно заключил он, ткнув себя пальцем в средину лба. Последовало некоторое молчание.
   - И давно она этим страдает? - протянула несколько Варвара Петровна.
   - Сударыня, я приехал отблагодарить за выказанное на паперти великодушие по-русски, по-братски...
   - По-братски?
   - То-есть не по-братски, а единственно в том смысле, что я брат моей сестре, сударыня, и поверьте, сударыня, - зачастил он, опять побагровев, - что я не так необразован, как могу показаться с первого взгляда в вашей гостиной. Мы с сестрой ничто, сударыня, сравнительно с пышностию, которую здесь замечаем. Имея к тому же клеветников. Но до репутации Лебядкин горд, сударыня, и... и... я приехал отблагодарить... Вот деньги, сударыня!
   Тут он выхватил из кармана бумажник, рванул из него пачку кредиток и стал перебирать их дрожащими пальцами в неистовом припадке нетерпения. Видно было, что ему хотелось поскорее что-то разъяснить, да и очень надо было; но вероятно чувствуя сам, что возня с деньгами придает ему еще более глупый вид, он потерял последнее самообладание: деньги никак не хотели сосчитаться, пальцы путались, и к довершению срама, одна зеленая депозитка, выскользнув из бумажника, полетела зигзагами на ковер.
   - Двадцать рублей, сударыня, - вскочил он вдруг с пачкой в руках и со вспотевшим от страдания лицом; заметив на полу вылетевшую бумажку, он нагнулся было поднять ее, но, почему-то устыдившись, махнул рукой.
   - Вашим людям, сударыня, лакею, который подберет; пусть помнит Лебядкину!
   - Я этого никак не могу позволить, - торопливо и с некоторым испугом проговорила Варвара Петровна.
   - В таком случае...
   Он нагнулся, поднял, побагровел и, вдруг приблизясь к Варваре Петровне, протянул ей отсчитанные деньги.
   - Что это? - совсем уже наконец испугалась она и даже попятилась в креслах. Маврикий Николаевич, я и Степан Трофимович шагнули каждый вперед.
   - Успокойтесь, успокойтесь, я не сумасшедший, ей богу не сумасшедший! - в волнении уверял капитан на все стороны.
   - Нет, милостивый государь, вы с ума сошли.
   - Сударыня, это вовсе не то, что вы думаете! Я, конечно, ничтожное звено... О, сударыня, богаты чертоги ваши, но бедны они у Марии Неизвестной, сестры моей, урожденной Лебядкиной, но которую назовем пока Марией Неизвестной, пока, сударыня, только пока, ибо навечно не допустит сам бог! Сударыня, вы дали ей десять рублей, и она приняла, но потому, что от вас, сударыня! Слышите, сударыня! ни от кого в мире не возьмет эта Неизвестная Мария, иначе содрогнется во гробе штаб-офицер ее дед, убитый на Кавказе, на глазах самого Ермолова, но от вас, сударыня, от вас все возьмет. Но одною рукою возьмет, а другою протянет вам уже двадцать рублей, в виде пожертвования в один из столичных комитетов благотворительности, где вы, сударыня, состоите членом... так как и сами, вы, сударыня, публиковались в Московских Ведомостях, что у вас состоит здешняя, по нашему городу, книга благотворительного общества, в которую всякий может подписываться...
   Капитан вдруг оборвал; он дышал тяжело, как после какого-то трудного подвига. Все это насчет комитета благотворительности, вероятно, было заранее подготовлено, может быть также под редакцией Липутина. Он еще пуще вспотел; буквально капли пота выступали у него на висках. Варвара Петровна пронзительно в него всматривалась.
   - Эта книга, - строго проговорила она, - находится всегда внизу у швейцара моего дома, там вы можете подписать ваше пожертвование, если захотите. А потому прошу вас спрятать теперь ваши деньги и не махать ими по воздуху. Вот так. Прошу вас тоже занять ваше прежнее место. Вот так. Очень жалею, милостивый государь, что я ошиблась насчет вашей сестры и подала ей на бедность, когда она так богата. Не понимаю одного только, почему от меня одной она может взять, а от других ни за что не захочет. Вы так на этом настаивали, что я желаю совершенно точного объяснения.
   - Сударыня, это тайна, которая может быть похоронена лишь во гробе! - отвечал капитан.
   - Почему же? - как-то не так уже твердо спросила Варвара Петровна.
   - Сударыня, сударыня!..
   Он мрачно примолк, смотря на землю и приложив правую руку к сердцу. Варвара Петровна ждала, не сводя с него глаз.
   - Сударыня, - взревел он вдруг, - позволите ли сделать вам один вопрос, только один, но открыто, прямо, по-русски, от души?
   - Сделайте одолжение.
   - Страдали вы, сударыня, в жизни?
   - Вы просто хотите сказать, что от кого-нибудь страдали или страдаете.
   - Сударыня, сударыня! - вскочил он вдруг опять, вероятно и не замечая того и ударяя себя в грудь, - здесь, в этом сердце накипело столько, столько, что удивится сам бог, когда обнаружится на страшном суде!
   - Гм, сильно сказано.
   - Сударыня, я может быть говорю языком раздражительным...
   - Не беспокойтесь, я сама знаю, когда вас надо будет. остановить.
   - Могу ли предложить вам еще вопрос, сударыня?
   - Предложите еще вопрос.
   - Можно ли умереть единственно от благородства своей души?
   - Не знаю, не задавала себе такого вопроса.
   - Не знаете! Не задавали себе такого вопроса!! - прокричал он с патетическою иронией, - а коли так, коли так -
  
   "Молчи безнадежное сердце!"
  
   и он неистово стукнул себя в грудь.
   Он уже опять заходил по комнате. Признак этих людей - совершенное бессилие сдержать в себе свои желания; напротив, неудержимое стремление тотчас же их обнаружить, со всею даже неопрятностью, чуть только они зародятся. Попав не в свое общество, такой господин обыкновенно начинает робко, но уступите ему на волосок, и он тотчас же перескочит на дерзости. Капитан уже горячился, ходил, махал руками, не слушал вопросов, говорил о себе шибко, шибко, так что язык его иногда подвертывался, и, не договорив, он перескакивал на другую фразу. Правда, едва ли он был совсем трезв; тут сидела" тоже Лизавета Николаевна, на которую он не взглянул ни разу, но присутствие которой, кажется, страшно кружило его. Впрочем это только уже предположение. Существовала же стало быть причина, по которой Варвара Петровна, преодолевая отвращение, решилась выслушивать такого человека. Прасковья Ивановна просто тряслась от страха, правда не совсем, кажется, понимая, в чем дело. Степан Трофимович дрожал тоже, но напротив, потому что наклонен был всегда понимать с излишком. Маврикий Николаевич стоял в позе всеобщего сберегателя. Лиза была бледненькая и не отрываясь смотрела широко раскрытыми глазами на дикого капитана. Шатов сидел в прежней позе; но что страннее всего, Марья Тимофеевна не только перестала смеяться, но сделалась ужасно грустна. Она облокотилась правою рукой на стол и длинным грустным взглядом следила за декламировавшим братцем своим. Одна лишь Дарья Павловна казалась мне спокойною.
   - Все это вздорные аллегории, - рассердилась наконец Варвара Петровна, - вы не ответили на мой вопрос: "почему?" Я настоятельно жду ответа.
   - Не ответил "почему?" Ждете ответа на "почему?" - переговорил капитан, подмигивая; - это маленькое словечко "почему" разлито во всей вселенной с самого первого дня миросоздания, сударыня, и вся природа ежеминутно кричит своему творцу: "почему?" и вот уже семь тысяч лет не получает ответа. Неужто отвечать одному капитану Лебядкину, и справедливо ли

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 228 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа