Главная » Книги

Достоевский Федор Михайлович - Бесы, Страница 6

Достоевский Федор Михайлович - Бесы



аленькая тоже очень большая.
   - Какая же маленькая-то?
   - Боль.
   - Боль? Неужто это так важно... в этом случае?
   - Самое первое. Есть два рода: те которые убивают себя или с большой грусти, или со злости, или сумасшедшие, или там все равно... те вдруг. Те мало о боли думают, а вдруг. А которые с рассудка - те много думают.
   - Да разве есть такие, что с рассудка?
   - Очень много. Если б предрассудка не было, было бы больше; очень много; все.
   - Ну уж и все?
   Он промолчал.
   - Да разве нет способов умирать без боли?
   - Представьте, - остановился он предо мною, - представьте камень такой величины, как с большой дом; он висит, а вы под ним; если он упадет на вас, на голову - будет вам больно?
   - Камень с дом? Конечно, страшно.
   - Я не про страх; будет больно?
   - Камень с гору, миллион пудов? Разумеется, ничего не больно.
   - А станьте вправду, и пока висит, вы будете очень бояться, что больно. Всякий первый ученый, первый доктор, все, все будут очень бояться. Всякий будет знать, что не больно, и всякий будет очень бояться, что больно.
   - Ну, а вторая причина, большая-то?
   - Тот свет.
   - То-есть наказание?
   - Это все равно. Тот свет; один тот свет.
   - Разве нет таких атеистов, что совсем не верят в тот свет?
   Опять он промолчал.
   - Вы, может быть, по себе судите?
   - Всякий не может судить как по себе, - проговорил он покраснев. - Вся свобода будет тогда, когда будет все равно жить или не жить. Вот всему цель.
   - Цель? Да тогда никто, может, и не захочет жить?
   - Никто, - произнес он решительно.
   - Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, - заметил я, - и так природа велела.
   - Это подло и тут весь обман! - глаза его засверкали. - Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет все равно жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет. А тот бог не будет.
   - Стало быть, тот бог есть же, по-вашему?
   - Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, все новое... Тогда историю будут делить на две части: от Гориллы до уничтожения бога, и от уничтожения бога до...
   - До Гориллы?
   - ...До перемены земли и человека физически. Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства. Как вы думаете, переменится тогда человек физически?
   - Если будет все равно жить или не жить, то все убьют себя, и вот в чем, может быть, перемена будет.
   - Это все равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут все, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога не будет и ничего не будет. Но никто еще ни разу не сделал.
   - Самоубийц миллионы были.
   - Но все не затем, все со страхом и не для того. Не для того, чтобы страх убить. Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас бог станет.
   - Не успеет, может быть, - заметил я.
   - Это все равно, - ответил он тихо, с покойною гордостью, чуть не с презрением. - Мне жаль, что вы как будто смеетесь, - прибавил он через полминуты.
   - А мне странно, что вы давеча были так раздражительны, а теперь так спокойны, хотя и горячо говорите.
   - Давеча? Давеча было смешно, - ответил он с улыбкой; - я не люблю бранить и никогда не смеюсь, - прибавил он грустно.
   - Да, не весело вы проводите ваши ночи за чаем. - Я встал и взял фуражку.
   - Вы думаете? - улыбнулся он с некоторым удивлением, - почему же? Нет, я... я не знаю, - смешался он вдруг, - не знаю, как у других, и я так чувствую, что не могу как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом думает. Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня бог всю жизнь мучил, - заключил он вдруг с удивительною экспансивностью.
   - А скажите, если позволите, почему вы не так правильно по-русски говорите? Неужели за границей в пять лет разучились?
   - Разве я неправильно? Не знаю. Нет не потому, что за границей. Я так всю жизнь говорил... мне все равно.
   - Еще вопрос более деликатный: я совершенно вам верю, что вы не склонны встречаться с людьми и мало с людьми говорите. Почему вы со мной теперь разговорились?
   - С вами? Вы давеча хорошо сидели и вы... впрочем все равно... вы на моего брата очень похожи, много, чрезвычайно, - проговорил он покраснев; - он семь лет умер; старший, очень, очень много.
   - Должно быть, имел большое влияние на ваш образ мыслей.
   - Н-нет, он мало говорил; он ничего не говорил. Я вашу записку отдам.
   Он проводил меня с фонарем до ворот, чтобы запереть за мной. "Разумеется, помешанный", решил я про себя. В воротах произошла новая встреча.
  

IX.

  
   Только что я занес ногу за высокий порог калитки, вдруг чья-то сильная рука схватила меня за грудь.
   - Кто сей? - заревел чей-то голос, - друг или недруг? Кайся!
   - Это наш, наш! - завизжал подле голосок Липутина - это господин Г-в, классического воспитания и в связях с самым высшим обществом молодой человек.
   - Люблю коли с обществом, кла-сси-чес... значит, о-бра-зо-о- ваннейший... отставной капитан Игнат Лебядкин, к услугам мира и друзей... если верны, если верны, подлецы!
   Капитан Лебядкин, вершков десяти росту, толстый, мясистый, курчавый, красный и чрезвычайно пьяный, едва стоял предо мной и с трудом выговаривал слова. Я впрочем его и прежде видал издали.
   - А, и этот! - взревел он опять, заметив Кириллова, который все еще не уходил с своим фонарем; он поднял было кулак, но тотчас опустил его.
   - Прощаю за ученость! Игнат Лебядкин - обра-зо-о-ван-нейший...
  
   Любви пылающей граната
   Лопнула в груди Игната.
   И вновь заплакал горькой мукой
   По Севастополю безрукий.
  
   - Хоть в Севастополе не был и даже не безрукий, но каковы же рифмы! - лез он ко мне с своею пьяною рожей.
   - Им некогда, некогда, они домой пойдут, - уговаривал Липутин, - они завтра Лизавете Николаевне перескажут.
   - Лизавете!.. - завопил он опять; - стой-нейди! Варьянт:
  
   И порхает звезда на коне
   В хороводе других амазонок;
   Улыбается с лошади мне
   Ари-сто-кратический ребенок.
  
   "Звезде-амазонке".
   - Да ведь это же гимн! Это гимн, если ты не осел! Бездельники не понимают! Стой! - уцепился он за мое пальто, хотя я рвался изо всех сил в калитку, - передай, что я рыцарь чести, а Дашка... Дашку я двумя пальцами... крепостная раба и не смеет...
   Тут он упал, потому что я с силой вырвался у него из рук и побежал по улице. Липутин увязался за мной.
   - Его Алексей Нилыч подымут. Знаете ли, что я сейчас от него узнал? - болтал он впопыхах; - стишки-то слышали? Ну, вот он эти самые стихи к "Звезде-амазонке" запечатал и завтра посылает к Лизавете Николаевне за своею полною подписью. Каков!
   - Бьюсь об заклад, что вы его сами подговорили.
   - Проиграете! - захохотал Липутин, - влюблен, влюблен как кошка, а знаете ли, что началось ведь с ненависти. Он до того сперва возненавидел Лизавету Николаевну за то, что она ездит верхом, что чуть не ругал ее вслух на улице; да и ругал же! Еще третьего дня выругал, когда она проезжала; - к счастью не расслышала, и вдруг сегодня стихи! Знаете ли, что он хочет рискнуть предложение? Серьезно, серьезно!
   - Я вам удивляюсь, Липутин, везде-то вы вот, где только этакая дрянь заведется, везде-то вы тут руководите! - проговорил я в ярости.
   - Однако же, вы далеко заходите, господин Г-в; не сердчишко ли у нас екнуло, испугавшись соперника, - а?
   - Что-о-о? - закричал я останавливаясь.
   - А вот же вам в наказание и ничего не скажу дальше! А ведь как бы вам хотелось услышать? Уж одно то, что этот дуралей теперь не простой капитан, а помещик нашей губернии, да еще довольно значительный, потому что Николай Всеволодович ему все свое поместье, бывшие свои двести душ на днях продали, и вот же вам бог не лгу! сейчас узнал, но зато из наивернейшего источника. Ну, а теперь дощупывайтесь-ка сами; больше ничего не скажу; до свиданья-с!
  

X.

  
   Степан Трофимович ждал меня в истерическом нетерпении. Уже с час как он воротился. Я застал его как бы пьяного; первые пять минут, по крайней мере, я думал, что он пьян. Увы, визит к Дроздовым сбил его с последнего толку.
   - Mon ami, я совсем потерял мою нитку... Lise... я люблю и уважаю этого ангела попрежнему; именно попрежнему; но, мне кажется, они ждали меня обе единственно, чтобы кое-что выведать, то-есть по-просту вытянуть из меня, а там и ступай себе с богом... Это так.
   - Как вам не стыдно!- вскричал я не вытерпев.
   - Друг мой, я теперь совершенно один. Enfin c'est ridicule. Представьте, что и там все это напичкано тайнами. Так на меня и накинулись об этих носах и ушах и еще о каких-то петербургских тайнах. Они ведь обе только здесь в первый раз проведали об этих здешних историях с Nicolas четыре года назад: "Вы тут были, вы видели, правда ли, что он сумасшедший?" И откуда эта идея вышла, не понимаю. Почему Прасковье непременно так хочется, чтобы Nicolas оказался сумасшедшим? Хочется этой женщине, хочется! Се Maurice, или, как его, Маврикий Николаевич, brave homme tout de meme, но неужели в его пользу, и после того как сама же первая писала из Парижа к cette pauvre amie... Enfin, эта Прасковья, как называет ее cette chere amie, это тип, это бессмертной памяти Гоголева Коробочка, но только злая Коробочка, задорная Коробочка и в бесконечно увеличенном виде.
   - Да ведь это сундук выйдет; уж и в увеличенном?
   - Ну, в уменьшенном, все равно, только не перебивайте, потому что у меня все это вертится, там они совсем расплевались; кроме Lise; та все еще: "Тетя, тетя"; но Lise хитра, и тут еще что-то есть. Тайны. Но со старухой рассорились. Cette pauvre тетя, правда, всех деспотирует... а тут и губернаторша, и непочтительность общества, и "непочтительность" Кармазинова; а тут вдруг эта мысль о помешательстве, се Lipoutine, се que je ne comprends pas... и-и, говорят, голову уксусом обмочила, а тут и мы с вами, с нашими жалобами и с нашими письмами... О, как я мучил ее и в такое время! Je suis un ingrat! Вообразите, возвращаюсь и нахожу от нее письмо; читайте, читайте! О, как неблагородно было с моей стороны.
   Он подал мне только что полученное письмо от Варвары Петровны. Она, кажется, раскаялась в утрешнем своем: "сидите дома". Письмецо было вежливое, но все-таки решительное и немногословное. Послезавтра, в воскресенье, она просила к себе Степана Трофимовича ровно в двенадцать часов и советовала привести с собой кого-нибудь из друзей своих (в скобках стояло мое имя). С своей стороны, обещалась позвать Шатова, как брата Дарьи Павловны. "Вы можете получить от нее окончательный ответ, довольно ли с вас будет? Этой ли формальности вы так добивались?"
   - Заметьте эту раздражительную фразу в конце о формальности. Бедная, бедная, друг всей моей жизни! Признаюсь, это внезапное решение судьбы меня точно придавило... Я, признаюсь, все еще надеялся, а теперь tout est dit, я уж знаю, что кончено; c'est terrible. О, кабы не было совсем этого воскресенья, а все по-старому: вы бы ходили, а я бы тут...
   - Вас сбили с толку все эти давешние Липутинские мерзости, сплетни.
   - Друг мой, вы сейчас попали в другое больное место, вашим дружеским пальцем. Эти дружеские пальцы вообще безжалостны, а иногда бестолковы, pardon, но, вот верите ли, а я почти забыл обо всем этом, о мерзостях-то, то-есть я вовсе не забыл, но я, по глупости моей, все время, пока был у Lise, старался быть счастливым и уверял себя, что я счастлив. Но теперь... о, теперь я про эту великодушную, гуманную, терпеливую к моим подлым недостаткам женщину, - то-есть хоть и несовсем терпеливую, но ведь и сам-то я каков, с моим пустым, скверным характером! Ведь я блажной ребенок, со всем эгоизмом ребенка, но без его невинности. Она двадцать лет ходила за мной, как нянька, cette pauvre тетя, как грациозно называет ее Lise... И вдруг, после двадцати лет, ребенок захотел жениться, жени да жени, письмо за письмом, а у ней голова в уксусе и... и, вот и достиг, в воскресенье женатый человек, шутка сказать... И чего сам настаивал, ну зачем я письма писал? Да, забыл: Lise боготворит Дарью Павловну, говорит по крайней мере; говорит про нее: "c'est un ange, но только несколько скрытный". Обе советовали, даже Прасковья... впрочем, Прасковья не советовала. О, сколько яду заперто в этой Коробочке! Да и Lise собственно не советовала: "к чему вам жениться; довольно с вас и ученых наслаждений". Хохочет. Я ей простил ее хохот, потому что у ней у самой скребет на сердце. Вам, однако, говорят они, без женщины невозможно. Приближаются ваши немощи, а она вас укроет, или как там... Ма foi, я и сам, все это время с вами сидя, думал про себя, что провидение посылает ее на склоне бурных дней моих, и что она меня укроет или как там... enfin понадобится в хозяйстве. Вон у меня такой сор, вон смотрите, все это валяется, давеча велел прибрать, и книга на полу. La pauvre amie все сердилась, что у меня сор... О, теперь уж не будет раздаваться голос ее! Vingt ans! И-и у них, кажется, анонимные письма, вообразите, Nicolas продал, будто бы, Лебядкину имение. C'est un monstre; et enfin, кто такой Лебядкин? Lise слушает, слушает, ух, как она слушает! Я простил ей ее хохот, я видел, с каким лицом она слушала, и се Maurice... я бы не желал быть в его теперешней роли, brave homme tout de meme, но несколько застенчив; впрочем бог с ним..."
   Он замолчал; он устал и сбился и сидел, понурив голову, смотря неподвижно в пол усталыми глазами. Я воспользовался промежутком и рассказал о моем посещении дома Филиппова, при чем резко и сухо выразил мое мнение, что, действительно, сестра Лебядкина (которую я не видал) могла быть когда-то какой-нибудь жертвой Nicolas, в загадочную пору его жизни, как выражался Липутин, и что очень может быть, что Лебядкин почему-нибудь получает с Nicolas деньги, но вот и все. Насчет же сплетен о Дарье Павловне, то все это вздор, все это натяжки мерзавца Липутина, и что так по крайней мере с жаром утверждает Алексей Нилыч, которому нет оснований не верить. Степан Трофимович прослушал мои уверения с рассеянным видом, как будто до него не касалось. Я кстати упомянул и о разговоре моем с Кирилловым и прибавил, что Кириллов, может быть, сумасшедший.
   - Он не сумасшедший, но это люди с коротенькими мыслями, - вяло и как бы нехотя промямлил он. - Ces gens-lа supposent la nature et la societe humaine autres que Dieu ne les a faites et qu'elles ne sont reelement. С ними заигрывают, но по крайней мере не Степан Верховенский. Я видел их тогда в Петербурге, avec cette chere amie (о, как я тогда оскорблял ee!) и не только их ругательств, - я даже их похвал не испугался. Не испугаюсь и теперь, mais parlons d'autre chose.. я, кажется, ужасных вещей наделал; вообразите, я отослал Дарье Павловне вчера письмо и... как я кляну себя за это!
   - О чем же вы писали?
   - О, друг мой, поверьте, что все это с таким благородством. Я уведомил ее, что я написал к Nicolas, еще дней пять назад и тоже с благородством.
   - Понимаю теперь! - вскричал я с жаром, - и какое право имели вы их так сопоставить?
   - Но, mon cher, не давите же меня окончательно, не кричите на меня; я и то весь раздавлен, как... как таракан, и наконец я думаю, что все это так благородно. Предположите, что там что-нибудь действительно было... en Suisse... или начиналось. Должен же я спросить сердца их предварительно, чтобы... enfin, чтобы не помешать сердцам и не стать столбом на их дороге... Я единственно из благородства.
   - О боже, как вы глупо сделали! - невольно сорвалось у меня.
   - Глупо, глупо! - подхватил он даже с жадностию; - никогда ничего не сказали вы умнее, c'etait bete, mais que faire, tout est dit. Все равно женюсь, хоть и на "чужих грехах". так к чему же было и писать? Не правда ли?
   - Вы опять за то же!
   - О, теперь меня не испугаете вашим криком, теперь пред вами уже не тот Степан Верховенский; тот похоронен; enfin tout est dit. Да и чего кричите вы? Единственно потому, что не сами женитесь и не вам придется носить известное головное украшение. Опять вас коробит? Бедный друг мой, вы не знаете женщину, а я только и делал, что изучал ее. "Если хочешь победить весь мир, победи себя", единственно, что удалось хорошо сказать другому такому же, как и вы, романтику, Шатову, братцу супруги моей. Охотно у него заимствую его изречение. Ну, вот и я готов победить себя, и женюсь, а между тем что завоюю, вместо целого-то мира? О друг мой, брак - это нравственная смерть всякой гордой души, всякой независимости. Брачная жизнь развратит меня, отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, еще пожалуй не мои, - то-есть, разумеется не мои; мудрый не боится заглянуть в лицо истине... Липутин предлагал давеча спастись от Nicolas баррикадами; он глуп, Липутин. Женщина обманет само всевидящее око. Le bon Dieu, создавая женщину, уж конечно знал чему подвергался, но я уверен, что она сама помешала ему; сама захотела участвовать в своем создании и сама заставила себя создать в таком виде и с такими аттрибутами; иначе кто же захотел наживать себе такие хлопоты даром? Настасья, я знаю, может и рассердится на меня за вольнодумство, но... Enfin tout est dit.
   Он не был бы сам собою, если бы обошелся без дешевенького, каламбурного вольнодумства, так процветавшего в его время, по крайней мере теперь утешил себя каламбурчиком, но ненадолго.
   - О, почему бы совсем не быть этому послезавтра, этому воскресенью! - воскликнул он вдруг, но уже в совершенном отчаянии, - почему бы не быть хоть одной этой неделе без воскресенья - si le miracle existe? Ну, что бы стоило провидению вычеркнуть из календаря хоть одно воскресенье, ну хоть для того, чтобы доказать атеисту свое могущество et que tout soit dit! О, как я любил ее! двадцать лет, все двадцать лет, и никогда-то она не понимала меня!
   - Но про кого вы говорите; и я вас не понимаю! - спросил я с удивлением.
   - Vingt ans! И ни разу не поняла меня, о это жестоко! И неужели она думает, что я женюсь из страха, из нужды? О позор! тетя, тетя, я для тебя!.. О, пусть узнает она, эта тетя, что она единственная женщина, которую я обожал двадцать лет! Она должна узнать это, иначе не будет, иначе только силой потащат меня под этот се qu'on appelle le венец!
   Я в первый раз слышал это признание и так энергически высказанное. Не скрою, что мне ужасно хотелось засмеяться, Я был неправ.
   - Один, один он мне остался теперь, одна надежда моя! - всплеснул он вдруг руками, как бы внезапно пораженный новою мыслию, - теперь один только он, мой бедный мальчик, спасет меня и, - о, что же он не едет! О сын мой, о мой, Петруша... и хоть я недостоин названия отца, а скорее тигра, но... laissez-moi, mon ami, я немножко полежу, чтобы собраться с мыслями. Я так устал, так устал, да и вам, я думаю, пора спать, voyez vous, двенадцать часов...
  

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Хромоножка.

  

I.

  
   Шатов не заупрямился и, по записке моей, явился в полдень к Лизавете Николаевне. Мы вошли почти вместе; я тоже явился сделать мой первый визит. Они все, то-есть Лиза, мама и Маврикий Николаевич, сидели в большой зале и спорили. Мама требовала, чтобы Лиза сыграла ей какой-то вальс на фортепиано, и когда та начала требуемый вальс, то стала уверять, что вальс не тот. Маврикий Николаевич, по простоте своей, заступился за Лизу и стал уверять, что вальс тот самый; старуха со злости расплакалась. Она была больна и с трудом даже ходила. У ней распухли ноги, и вот уже несколько дней только и делала, что капризничала и ко всем придиралась, несмотря на то, что Лизу всегда побаивалась. Приходу нашему обрадовались. Лиза покраснела от удовольствия и, проговорив мне merci, конечно за Шатова, пошла к нему, любопытно его рассматривая.
   Шатов неуклюже остановился в дверях. Поблагодарив его за приход, она подвела его к мама.
   - Это господин Шатов, про которого я вам говорила, а это вот господин Г-в, большой друг мне и Степану Трофимовичу. Маврикий Николаевич вчера тоже познакомился.
   - А который профессор?
   - А профессора вовсе и нет, мама.
   - Нет есть, ты сама говорила, что будет профессор; верно вот этот, - она брезгливо указала на Шатова.
   - Вовсе никогда я вам не говорила, что будет профессор. Господин Г-в служит, а господин Шатов - бывший студент.
   - Студент, профессор, все одно из университета. Тебе только бы спорить. А швейцарский был в усах и с бородкой.
   - Это мама сына Степана Трофимовича все профессором называет, - сказала Лиза и увела Шатова на другой конец залы на диван.
   - Когда у ней ноги распухнут, она всегда такая, вы понимаете, больная, - шепнула она Шатову, продолжая рассматривать его все с тем же чрезвычайным любопытством и особенно его вихор на голове.
   - Вы военный? - обратилась ко мне старуха, с которою меня так безжалостно бросила Лиза.
   - Нет-с, я служу...
   - Господин Г-в большой друг Степана Трофимовича, - отозвалась тотчас же Лиза.
   - Служите у Степана Трофимовича? Да ведь и он профессор?
   - Ах, мама, вам верно и ночью снятся профессора, - с досадой крикнула Лиза.
   - Слишком довольно и наяву. А ты вечно чтобы матери противоречить. Вы здесь, когда Николай Всеволодович приезжал, были, четыре года назад?
   Я отвечал, что был.
   - А англичанин тут был какой-нибудь вместе с вами?
   - Нет, не был.
   Лиза засмеялась.
   - А видишь, что и не было совсем англичанина, стало быть, враки. И Варвара Петровна и Степан Трофимович оба врут. Да и все врут.
   - Это тетя и вчера Степан Трофимович нашли будто бы сходство у Николая Всеволодовича с принцем Гарри, у Шекспира в Генрихе IV, и мама на это говорит, что не было англичанина, - объяснила нам Лиза.
   - Коли Гарри не было, так и англичанина не было. Один Николай Всеволодович куралесил.
   - Уверяю вас, что это мама нарочно, - нашла нужным объяснить Шатову Лиза, - она очень хорошо про Шекспира знает. Я ей сама первый акт Отелло читала; но она теперь очень страдает. Мама, слышите, двенадцать часов бьет, вам лекарство принимать пора.
   - Доктор приехал, - появилась в дверях горничная.
   Старуха привстала и начала звать собачку: "Земирка, Земирка, пойдем хоть ты со мной".
   Скверная, старая, маленькая собачонка Земирка не слушалась и залезла под диван, где сидела Лиза.
   - Не хочешь? Так и я тебя не хочу. Прощайте, батюшка, не знаю вашего имени, отчества, - обратилась она ко мне.
   - Антон Лаврентьевич...
   - Ну все равно, у меня в одно ухо вошло, в другое вышло. Не провожайте меня, Маврикий Николаевич, я только Земирку звала. Слава богу еще и сама хожу, а завтра гулять поеду.
   Она сердито вышла из залы.
   - Антон Лаврентьевич, вы тем временем поговорите с Маврикием Николаевичем, уверяю вас, что вы оба выиграете, если поближе познакомитесь, - сказала Лиза и дружески усмехнулась Маврикию Николаевичу, который так весь и просиял от ее взгляда. Я, нечего делать, остался говорить с Маврикием Николаевичем.
  

II.

  
   Дело у Лизаветы Николаевны до Шатова, к удивлению моему, оказалось в самом деле только литературным. Не знаю почему, но мне все думалось, что она звала его за чем-то другим. Мы, то-есть я с Маврикием Николаевичем, видя, что от нас не таятся и говорят очень громко, стали прислушиваться; потом и нас пригласили в совет. Все состояло в том, что Лизавета Николаевна давно уже задумала издание одной полезной, по ее мнению, книги, но по совершенной неопытности нуждалась в сотруднике. Серьезность, с которою она принялась объяснять Шатову свой план, даже меня изумила. "Должно быть из новых, подумал я, не даром в Швейцарии побывала". Шатов слушал со вниманием, уткнув глаза в землю, и без малейшего удивления тому, что светская, рассеянная барышня берется за такие, казалось бы, неподходящие ей дела.
   Литературное предприятие было такого рода. Издается в России множество столичных и провинциальных газет и других журналов, и в них ежедневно сообщается о множестве происшествий. Год отходит, газеты повсеместно складываются в шкапы, или сорятся, рвутся, идут на обертки и колпаки. Многие опубликованные факты производят впечатление и остаются в памяти публики, но потом с годами забываются. Многие желали бы потом справиться, но какой же труд разыскивать в этом море листов, часто не зная ни дня, ни места, ни даже года случившегося происшествия? А между тем если бы совокупить все эти факты за целый год в одну книгу, по известному плану и по известной мысли, с оглавлениями, указаниями, с разрядом по месяцам и числам, то такая совокупность в одно целое могла бы обрисовать всю характеристику русской жизни за весь год, несмотря даже на то, что фактов публикуется чрезвычайно малая доля в сравнении со всем случившимся.
   - Вместо множества листов выйдет несколько толстых книг, вот и все, - заметил Шатов.
   Но Лизавета Николаевна горячо отстаивала свой замысел, несмотря на трудность и неумелость высказаться. Книга должна быть одна, даже не очень толстая, - уверяла она. Но положим хоть и толстая, но ясная, потому что главное в плане и в характере представления фактов. Конечно не все собирать и перепечатывать. Указы, действия правительства, местные распоряжения, законы, все это хоть и слишком важные факты, но в предполагаемом издании этого рода факты можно совсем выпустить. Можно многое выпустить и ограничиться лишь выбором происшествий более или менее выражающих нравственную личную жизнь народа, личность русского народа в данный момент. Конечно, все может войти: куриозы, пожары, пожертвования, всякие добрые и дурные дела, всякие слова и речи, пожалуй даже известия о разливах рек, пожалуй даже и некоторые указы правительства, но изо всего выбирать только то, что рисует эпоху; все войдет с известным взглядом, с указанием, с намерением, с мыслию, освещающею все целое, всю совокупность. И наконец, книга должна быть любопытна даже для легкого чтения, не говоря уже о том, что необходима для справок. Это была бы так сказать картина духовной, нравственной, внутренней русской жизни за целый год. "Нужно, чтобы все покупали, нужно, чтобы книга обратилась в настольную", - утверждала Лиза, - "я понимаю, что все дело в плане, а потому к вам и обращаюсь", - заключила она. Она очень разгорячилась и, несмотря на то, что объяснялась темно и неполно, Шатов стал понимать.
   - Значит, выйдет нечто с направлением, подбор фактов под известное направление, - пробормотал он, все еще не поднимая головы.
   - Отнюдь нет, не надо подбирать под направление, и никакого направления не надо. Одно беспристрастие, вот направление.
   - Да направление и не беда, - зашевелился Шатов, - да и нельзя его избежать, чуть лишь обнаружится хоть какой-нибудь подбор. В подборе фактов и будет указание, как их понимать. Ваша идея недурна.
   - Так возможна, стало быть, такая книга? - обрадовалась Лиза.
   - Надо посмотреть и сообразить. Дело это - огромное. Сразу ничего не выдумаешь. Опыт нужен. Да и когда издадим книгу, вряд ли еще научимся, как ее издавать. Разве после многих опытов; но мысль наклевывается. Мысль полезная.
   Он поднял наконец глаза, и они даже засияли от удовольствия, так он был заинтересован.
   - Это вы сами выдумали? - ласково и как бы стыдливо спросил он у Лизы.
   - Да ведь выдумать не беда, план беда, - улыбалась Лиза, - я мало понимаю и не очень умна и преследую только то, что мне самой ясно...
   - Преследуете?
   - Вероятно не то слово? - быстро осведомилась Лиза.
   - Можно и это слово; я ничего.
   - Мне показалось еще за границей, что можно и мне быть чем-нибудь полезною. Деньги у меня свои и даром лежат, почему же и мне не поработать для общего дела? К тому же мысль как-то сама собой вдруг пришла; я нисколько ее не выдумывала и очень ей обрадовалась; но сейчас увидала, что нельзя без сотрудника, потому что ничего сама не умею. Сотрудник, разумеется, станет и соиздателем книги. Мы пополам: ваш план и работа, моя первоначальная мысль и средства к изданию. Ведь окупится книга?
   - Если откопаем верный план, то книга пойдет.
   - Предупреждаю вас, что я не для барышей, но очень желаю расходу книги и буду горда барышами.
   - Ну, а я тут при чем?
   - Да ведь я же вас и зову в сотрудники... пополам. Вы план выдумаете.
   - Почем же вы знаете, что я в состоянии план выдумать?
   - Мне о вас говорили, и здесь я слышала... я знаю, что вы очень умны и... занимаетесь делом и... думаете много; мне о вас Петр Степанович Верховенский в Швейцарии говорил, - торопливо прибавила она. - Он очень умный человек, не правда ли?
   Шатов мгновенным, едва скользнувшим взглядом посмотрел на нее, но тотчас же опустил глаза.
   - Мне и Николай Всеволодович о вас тоже много говорил... Шатов вдруг покраснел.
   - Впрочем, вот газеты, - торопливо схватила Лиза со стула приготовленную и перевязанную пачку газет, - я здесь попробовала на выбор отметить факты, подбор сделать и нумера поставила... вы увидите.
   Шатов взял сверток.
   - Возьмите домой, посмотрите, вы ведь где живете?
   - В Богоявленской улице, в доме Филиппова.
   - Я знаю. Там тоже, говорят, кажется, какой-то капитан живет подле вас, господин Лебядкин? - все попрежнему торопилась Лиза.
   Шатов с пачкой в руке, на отлете, как взял, так и просидел целую минуту без ответа, смотря в землю.
   - На эти дела вы бы выбрали другого, а я вам вовсе не годен буду, - проговорил он наконец, как-то ужасно странно понизив голос, почти шепотом.
   Лиза вспыхнула.
   - Про какие дела вы говорите? Маврикий Николаевич! - крикнула она, - пожалуйте сюда давешнее письмо.
   Я тоже за Маврикием Николаевичем подошел к столу.
   - Посмотрите это, - обратилась она вдруг ко мне, в большом волнении развертывая письмо. - Видали ли вы когда что-нибудь похожее? Пожалуста прочтите вслух; мне надо, чтоб и господин Шатов слышал.
   С немалым изумлением прочел я вслух следующее послание:
  

Совершенству девицы Тушиной.

  

Милостивая государыня Елизавета Николаевна!

  
   О как мила она,
   Елизавета Тушина,
   Когда с родственником на дамском седле летает,
   А локон ее с ветрами играет,
   Или когда с матерью в церкви падает ниц,
   И зрится румянец благоговейных лиц!
   Тогда брачных и законных наслаждений желаю
   И вслед ей, вместе с матерью, слезу посылаю.

Составил неученый за спором.

  

"Милостивая государыня!

   "Всех более жалею себя, что в Севастополе не лишился руки для славы, не быв там вовсе, а служил всю компанию по сдаче подлого провианта, считая низостью. Вы богиня в древности, а я ничто и догадался о беспредельности. Смотрите как на стихи, но не более, ибо стихи все-таки вздор и оправдывают то, что в прозе считается дерзостью. Может ли солнце рассердиться на инфузорию, если та сочинит ему из капли воды, где их множество, если в микроскоп? Даже самый клуб человеколюбия к крупным скотам в Петербурге при высшем обществе, сострадая по праву собаке и лошади, презирает кроткую инфузорию, не упоминая о ней вовсе, потому что не доросла. Не дорос и я. Мысль о браке показалась бы уморительною; но скоро буду иметь бывшие двести душ чрез человеконенавистника, которого презирайте. Могу многое сообщить и вызываюсь по документам даже в Сибирь. Не презирайте предложения. Письмо от инфузории разуметь в стихах.

"Капитан Лебядкин, покорнейший друг и имеет досуг".

  
   - Это писал человек в пьяном виде и негодяй! - вскричал я в негодовании, - я его знаю!
   - Это письмо я получила вчера, - покраснев и торопясь стала объяснять нам Лиза, - я тотчас же и сама поняла, что от какого-нибудь глупца, и до сих пор еще не показала maman, чтобы не расстроить ее еще более. Но если он будет опять продолжать, то я не знаю, как сделать. Маврикий Николаевич хочет сходить запретить ему. Так как я на вас смотрела, как на сотрудника, - обратилась она к Шатову, - и так как вы там живете, то я и хотела вас расспросить, чтобы судить, чего еще от него ожидать можно.
   - Пьяный человек и негодяй, - пробормотал как бы нехотя Шатов.
   - Что ж, он все такой глупый?
   - И, нет, о, не глупый совсем, когда не пьяный.
   - Я знал одного генерала, который писал точь-в-точь такие стихи, - заметил я смеясь.
   - Даже и по этому письму видно, что себе на уме, - неожиданно ввернул молчаливый Маврикий Николаевич.
   - Он, говорят, с какой-то сестрой?-спросила Лиза.
   - Да, с сестрой.
   - Он, говорят, ее тиранит, правда это?
   Шатов опять поглядел на Лизу, насупился, и проворчав: "какое мне дело!" подвинулся к дверям.
   - Ах, постойте, - тревожно вскричала Лиза, - куда же вы? Нам так много еще остается переговорить...
   - О чем же говорить? Я завтра дам знать...
   - Да о самом главном, о типографии! Поверьте же, что я не в шутку, а серьезно хочу дело делать, - уверяла Лиза все в возрастающей тревоге. - Если решим издавать, то где же печатать? Ведь это самый важный вопрос, потому что в Москву мы для этого не поедем, а в здешней типографии невозможно для такого издания. Я давно решилась завести свою типографию, на ваше хоть имя, и мама, я знаю, позволит, если только на ваше имя...
   - Почему же вы знаете, что я могу быть типографщиком? - угрюмо спросил Шатов.
   - Да мне еще Петр Степанович в Швейцарии именно на вас указал, что вы можете вести типографию и знакомы с делом. Даже записку хотел от себя к вам дать, да я забыла.
   Шатов, как припоминаю теперь, изменился в лице. Он постоял еще несколько секунд и вдруг вышел из комнаты.
   Лиза рассердилась.
   - Он всегда так выходит? - повернулась она ко мне. Я пожал было плечами, но Шатов вдруг воротился, прямо подошел к столу и положил взятый им сверток газет:
   - Я не буду сотрудником, не имею времени...
   - Почему же, почему же? Вы, кажется, рассердились? - огорченным и умоляющим голосом спрашивала Лиза.
   Звук ее голоса как будто поразил его; несколько мгновений он пристально в нее всматривался, точно желая проникнуть в самую ее душу.
   - Все равно, - пробормотал он тихо, - я не хочу...
   И ушел совсем. Лиза была совершенно поражена, даже как-то совсем и не в меру; так показалось мне.
   - Удивительно странный человек! - громко заметил Маврикий Николаевич.
  

III.

  
   Конечно "странный", но во всем этом было чрезвычайно много неясного. Тут что-то подразумевалось. Я решительно не верил этому изданию; потом это глупое письмо, но в котором слишком ясно предлагался какой-то донос "по документам" и о чем все они промолчали, а говорили совсем о другом, наконец эта типография и внезапный уход Шатова именно потому, что заговорили о типографии. Все это навело меня на мысль, что тут еще прежде меня что-то произошло и о чем я не знаю; что стало быть я лишний и что все это не мое дело. Да и пора было уходить, довольно было для первого визита. Я подошел откланяться Лизавете Николаевне.
   Она, кажется, и забыла, что я в комнате, и стояла все на том же месте у стола, очень задумавшись, склонив голову и неподвижно смотря в одну выбранную на ковре точку.
   - Ах и вы, до свидания, - пролепетала она привычно-ласковым тоном. - Передайте мой поклон Степану Трофимовичу и уговорите его придти ко мне поскорей. Маврикий Николаевич, Антон Лаврентьевич уходит. Извините, мама не может выйти с вами проститься...
   Я вышел и даже сошел уже с лестницы, как вдруг лакей догнал меня на крыльце:
   - Барыня очень просили воротиться...
   - Барыня или Лизавета Николаевна?
   - Оне-с.
   Я нашел Лизу уже не в той большой зале, где мы сидели, а в ближайшей приемной комнате. В ту залу, в которой остался теперь Маврикий Николаевич один, дверь была притворена наглухо.
   Лиза улыбнулась мне, но была бледна. Она стояла посреди комнаты в видимой нерешимости, в видимой борьбе; но вдруг взяла меня за руку и молча, быстро подвела к окну.
   - Я немедленно хочу ее видеть, - прошептала она, устремив на меня горячий, сильный, нетерпеливый взгляд, не допускающий и тени противоречия; - я должна ее видеть собственными глазами и прошу вашей помощи.
   Она была в совершенном исступлении и - в отчаянии.
   - Кого вы желаете видеть, Лизавета Николаевна?-осведомился я в испуге.
   - Эту Лебядкину, эту хромую... Правда, что она хромая?
   Я был поражен.
   - Я никогда не видал ее, но я слышал, что она хромая, вчера еще слышал, - лепетал я с торопливою готовностию и тоже шепотом.
   - Я должна ее видеть непременно. Могли бы вы это устроить сегодня же?
   Мне стало ужасно ее жалко.
   - Это невозможно и к тому же я совершенно не понимал бы, как это сделать, - начал было я уговаривать, - я пойду к Шатову...
   - Если вы не устроите к завтраму, то я сама к ней пойду, одна, потому что Маврикий Николаевич отказался. Я надеюсь только на вас, и больше у меня нет никого; я глупо говорила с Шатовым... Я уверена, что вы совершенно честный и, может быть, преданный мне человек, только устройте. У меня яви

Категория: Книги | Добавил: Armush (27.11.2012)
Просмотров: 239 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа