Главная » Книги

Скотт Вальтер - Квентин Дорвард, Страница 21

Скотт Вальтер - Квентин Дорвард


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

align="justify">   - Клянусь моей погремушкой, - воскликнул шут, - если кошка изображает Бургундию, ее надо пересадить по другую сторону решетки - это будет вернее!
   - Метко сказано, дружище! - проговорил Людовик со смехом, тогда как все присутствующие и даже сам Карл были, видимо, смущены этой далеко не двусмысленной остротой. - Считай за мной золотой за то, что сумел развеселить нас в самом разгаре драмы, которая, я надеюсь, впрочем, так и закончится шуткой.
   - Молчать, ле Глорье! - приказал герцог. - А вы, господин рыцарь Золотого Руна, до того учены, что вас невозможно понять. Отойдите... Эй, подвести сюда этого негодяя!.. Послушай, знаешь ты разницу между золотом и серебром в чем-нибудь другом, кроме монет?
   - Смилуйтесь надо мной, ваша светлость!.. Милостивый король Людовик, замолвите за меня хоть словечко!
   - Говори сам за себя, - сказал герцог. - Отвечай: герольд ты или нет?
   - Только на этот случай! - сознался уличенный посол.
   - Клянусь святым Георгием, - воскликнул герцог, бросив искоса взгляд на Людовика, - мы не знаем ни одного государя, ни одного дворянина, который решился бы так унизить благородную науку, главную опору королевского и дворянского достоинства! Никого, за исключением одного короля, который послал к Эдуарду Английскому своего слугу, переодетого герольдом.[199]
   - Такая военная хитрость, - сказал Людовик с натянутым смехом, - могла быть оправдана только при дворе, где не было герольдов, а дело было спешное и не терпело отлагательства. Но только тот, у кого ума не больше, чем у дикого вепря, способен вообразить, что уловка, которая могла обмануть тупоголовых островитян, не будет раскрыта при просвещенном бургундском дворе.
   - Ну, да кто бы его ни послал, он возвратится домой в плачевном виде, - сказал герцог. - Эй, стащить его на рыночную площадь да отстегать плетьми так, чтобы его мантия превратилась в лохмотья! Хватайте Красного Вепря! Ату его! Ату!
   Четыре или пять огромных собак, вроде тех, которые изображены на охотничьих картинах работы Рубенса и Снайдерса,[200] услышав знакомые слова, которыми герцог закончил свою речь, громко залаяли, как будто в самом деле подняли вепря из логовища.
   - Клянусь святым крестом, - воскликнул король Людовик, стараясь попасть в тон своему опасному родственнику, - уж если осел нарядился в кабанью шкуру, я спустил бы собак, чтобы они стянули ее с его плеч!
   - Правда, правда! - закричал герцог Карл, которому это предложение пришлось как нельзя больше по вкусу. - Так мы и сделаем!.. Спустим собак!.. Иси, Толбот! Иси, Бомон!.. Мы погоним его от дверей замка к восточным воротам.
   - Надеюсь по крайней мере, что ваша светлость поступите со мной как с красным зверем и дадите мне сколько-нибудь форы? - сказал несчастный герольд, стараясь сохранить присутствие духа.
   - Ты всего лишь гад и по охотничьим законам не имеешь права ни на какие льготы, - ответил герцог. - Но так и быть, я прикажу дать тебе шестьдесят ярдов вперед, хотя бы за твою беспримерную дерзость... Скорее, господа, идем смотреть травлю!
   Заседание совета было неожиданно прервано; все с шумом поднялись с мест и устремились вслед за двумя государями, спешившими насладиться "человеколюбивой" забавой, придуманной королем Людовиком. Охота удалась на славу. Подгоняемый страхом и десятком разъяренных собак, которые неслись за ним по пятам под звуки рогов и крики охотников, Красный Вепрь летел как ветер, и, если бы ему не мешала герольдская мантия, самая неудобная для бега одежда, очень возможно, что ему удалось бы спастись. Раза два он очень ловко увернулся от собак, чем заслужил громкое одобрение зрителей. Но никому, даже самому Карлу, эта травля не доставила такого удовольствия, как королю Людовику, который, отчасти из политических соображений, отчасти потому, что всегда любил смотреть на человеческие страдания, если они выражались в смешной форме, хохотал до слез и даже схватился за горностаевую мантию своего врага, словно совсем обессилел от смеха. А герцог, не менее его восхищенный интересным зрелищем, в забывчивости положил руку ему на плечо, выказывая этим доверие и расположение, которое резко противоречило отношениям, установившимся между ними в последние дни.
   Наконец настала минута, когда быстрые ноги герольда-самозванца уже не могли спасти его от зубов преследователей: псы нагнали его, повалили и непременно разорвали бы на куски, если бы герцог не крикнул, чтоб их отозвали.
   - Убрать собак, взять на свору! Он так славно бежал, что я дарую ему жизнь!
   Доезжачие бросились исполнять это приказание. Спустя минуту часть собак была сосворена, и люди погнались за остальными псами, разбежавшимися по улицам и с торжеством уносившими в зубах клочки герольдской мантии, которую не в добрый час нацепил на себя несчастный посланец.
   В то время как герцог был слишком поглощен тем, что происходило перед его глазами, чтобы замечать, что делалось у него за спиной, Оливье проскользнул к королю Людовику и шепнул ему на ухо:
   - Это цыган Хайраддин Мограбин... Его нельзя допускать говорить с герцогом.
   - Он должен умереть, - ответил Людовик также шепотом, - мертвецы не говорят.
   Минуту спустя Тристан Отшельник, которому Оливье что-то шепнул мимоходом, выступил вперед и, отвесив низкий поклон королю и герцогу, сказал своим обычным грубым тоном:
   - С позволения вашего величества и вашей светлости, эта дичь по праву принадлежит мне, и я ее требую... Негодяй отмечен моей печатью: на плече у него выжжена лилия, как вы сами можете убедиться. Это известный разбойник, убивавший подданных его величества, грабивший церкви, насиловавший девушек, стрелявший дичь в королевских парках...
   - Довольно, довольно! - перебил герцог Карл. - Он по праву принадлежит моему царственному кузену... Что прикажете с ним делать, ваше величество?
   - Если вы отдаете его в мое распоряжение, - ответил король, - я дам ему урок геральдики, в которой он оказался таким круглым невеждой. Я объясню ему на практике значение креста с привешенной к нему петлей.
   - Не того креста, который висит, но того, на котором висят?.. Хорошо, пусть пройдет этот урок под руководством вашего кума Тристана Отшельника, он ведь у вас на этот счет настоящий профессор! - подхватил герцог и разразился резким хохотом, довольный своей остротой.
   Людовик так искренне ему вторил, что его противник не мог удержаться, ласково взглянул на него и сказал:
   - Ах, Людовик, Людовик, какой ты веселый собеседник! Если бы бог сделал тебя таким же честным монархом! Я до сих пор не могу забыть того времени, когда мы, бывало, так веселились вдвоем.
   - От вас вполне зависит вернуть то время, - ответил Людовик. - Я готов согласиться на все условия, какие вы сочтете возможным поставить мне в моем теперешнем положении, не позоря себя перед всем христианским миром, и поклянусь соблюдать их над священной реликвией, которую я всегда ношу на себе: это кусочек животворящего креста господня.
   С этими словами он достал из-за пазухи маленький золотой ковчежец на цепочке того же металла, который он носил на груди, благоговейно приложился к нему и продолжал:
   - Никогда еще никто не произносил безнаказанно ложной клятвы над этой святыней. Справедливая рука провидения всегда карала такой грех до истечения одного года.
   - И, однако, над этой самой реликвией вы поклялись мне в дружбе, покидая Бургундию, и вскоре после того подослали ко мне этого бастарда Рюбампре, чтобы убить меня или похитить, - заметил герцог.
   - Охота вам, любезный кузен, вспоминать старые ссоры! - проговорил Людовик. - К тому же, даю вам слово, что вы ошибаетесь! Тогда я клялся вам совсем не на этом, а на другом куске животворящего креста, который был прислан мне турецким султаном и, вероятно, потерял часть своей силы вследствие долгого пребывания у неверных. Да, наконец, разве тогда, меньше чем через год, не разразилась междоусобная война? Разве бургундская армия в союзе со всеми великими вассалами Франции не стояла лагерем в Сен-Дени и разве я не был принужден уступить Нормандию моему брату? Нет, храни меня господь впредь от ложных клятв!
   - Хорошо, любезный кузен, - сказал герцог, - я и сам думаю, что вы получили хороший урок, и будете впредь лучше держать свое слово. А теперь ответьте мне прямо, без уверток: исполните вы ваше обещание и пойдете со мной, чтобы наказать этого убийцу, де ла Марка, и жителей Льежа?
   - Я пойду на них со всем рыцарством Франции и с развернутой орифламмой! - ответил Людовик.
   - Нет, нет, это уже лишнее и было бы даже неблагоразумно, - возразил герцог. - Достаточно будет присутствия в моем войске вашей шотландской гвардии и сотен двух отборных копий, чтобы доказать, что вы действуете вполне свободно. Слишком большая армия могла бы...
   - Сделать меня действительно свободным, хотите вы сказать? - заметил король. - Пусть так. Назначьте сами число моих солдат.
   - И, чтоб уж раз навсегда покончить с одним из поводов нашей распри, вы дадите ваше согласие на брак графини Изабеллы де Круа с герцогом Орлеанским?
   - Любезный кузен, - ответил король, - вы подвергаете мою уступчивость слишком сильному испытанию. Герцог - объявленный жених моей дочери Жанны. Будьте великодушны, не настаивайте на этом требовании! Поговорим лучше о городах на Сомме.
   - Этот вопрос ваше величество будете обсуждать с моим советом, - сказал Карл. - Я же, со своей стороны, не столько хлопочу об увеличении своих владений, сколько о возмещении нанесенных мне обид. Вы сами вмешивались в дела моих вассалов, вот теперь и улаживайте дело бургундской подданной. Ваше величество пожелали распорядиться ее судьбой - так выдайте ее замуж за члена вашей собственной королевской фамилии, иначе всякие переговоры между нами будут прерваны.
   - Скажи я, что делаю это охотно, никто мне не поверит, - сказал король. - Судите же сами, кузен, как велико мое желание угодить вам, когда я скажу, что не буду ничего иметь против этого брака, если на него будет дано разрешение папы и если обе стороны будут согласны.
   - А все остальное уладят между собой наши советники, - сказал герцог. - Итак, мы с вами опять друзья и кузены!
   - Да будет благословенно имя господне! - ответил Людовик. - Он держит в руках своих сердца государей и в своем милосердии склоняет их к миру и великодушию, предотвращая пролитие человеческой крови!.. Оливье, - добавил он вполголоса, обращаясь к своему фавориту, который ходил за ним по пятам как завороженный, - ступай шепни Тристану, чтоб он скорее покончил с этим предателем цыганом.
  
  

Глава XXXIV

КАЗНЬ

  

Сведу в зеленый лес тебя,

Сам дерево укажешь нам.

Старинная баллада

  
   "Хвала господу богу, давшему нам способность смеяться и смешить других, и срам глупцу, презирающему звание шута! Простая шутка, и притом далеко не из самых блестящих - хотя, видно, и не плохая, коли она позабавила двух монархов, - сделала больше целой тысячи политических доводов для предотвращения войны между Францией и Бургундией".
   Вот к какому выводу пришел ле Глорье, когда после примирения между двумя государями, подробно описанного в предыдущей главе, бургундская стража была выведена из Пероннского замка, король выпущен из зловещей башни Герберта и, к великой радости как французов, так и бургундцев, между герцогом Карлом и его сюзереном, казалось, восстановились дружба и доверие. Но несмотря на то что королю оказывались все внешние знаки почтения, он прекрасно понимал, что продолжает быть под подозрением, хотя благоразумно притворялся, будто ничего не замечает, и держал себя совершенно непринужденно.
   Между тем, как это часто бывает в подобных случаях, когда главные действующие лица уже почти закончили свои старые счеты, одна из мелких сошек, замешанных в их интригах, испытала на собственной шкуре горькую правду того политического закона, что, если великие мира сего часто пользуются низкими орудиями, они отплачивают им тем, что предоставляют их собственной участи, как только перестают в них нуждаться.
   Таким орудием был Хайраддин Мограбин, которого приближенные герцога передали королевскому великому прево и которого тот, в свою очередь, сдал с рук на руки своим верным помощникам Труазешелю и Птит-Андре, приказав покончить с ним, не откладывая дела в долгий ящик. Достойные исполнители повелений прево, один - как бы изображая Аллегро, другой - Пенсерозо,[201] в сопровождении небольшого конвоя и многолюдной толпы любопытных повели свою жертву (шествовавшую, подобно Гаррику,[202] в сопровождении Трагедии и Комедии) к соседнему лесу, где, во избежание лишних хлопот, решили повесить его на первом подходящем дереве.
   Искать пришлось недолго. Они скоро увидели дуб, который, как шутливо заметил Птит-Андре, был вполне достоин такого желудя. Оставив преступника под охраной конвоя, палачи приступили к приготовлениям для заключительного акта драмы.
   В эту минуту Хайраддин, смотревший на толпу, встретился взглядом с Квентином Дорвардом, который, как ему показалось, узнал в уличенном самозванце своего изменника-проводника и последовал за ним к месту казни, чтобы убедиться в верности своей догадки.
   Когда палачи объявили осужденному, что все готово, он совершенно спокойно попросил оказать ему последнюю милость.
   - Все, что угодно, сын мой, лишь бы это не противоречило нашим обязанностям, - сказал Труазешель.
   - То есть все, кроме жизни? - спросил Хайраддин.
   - Именно, - ответил Труазешель, - и даже больше, так как ты, по-видимому, решил сделать честь нашему ремеслу и умереть не ломаясь, как подобает мужчине... Я даже готов подарить тебе десять минут, хотя нам и приказано не мешкать.
   - Вы безмерно великодушны! - сказал Хайраддин.
   - Еще бы! - подхватил Птит-Андре. - Мы даже можем получить нагоняй за такое ослушание. Ну, да уж, видно, ничего не поделаешь! Я, кажется, был бы готов отдать жизнь за такого проворного, стойкого молодца, который притом же собирается спокойно выполнить последний прыжок, как и подобает честному парню.
   - Так что, если тебе нужен исповедник... - сказал Труазешель.
   - Или стаканчик винца... - подхватил его игривый товарищ.
   - Или псалом... - сказала Трагедия.
   - Или веселая песенка... - сказала Комедия.
   - Ни то, ни другое, ни третье, мои добрые, сострадательные и в высшей степени расторопные друзья, - ответил цыган. - Я попросил бы вас только подарить мне несколько минут, чтобы переговорить вон с тем молодым стрелком шотландской гвардии.
   Палачи были в нерешительности; но потом Труазешель вспомнил, что Квентин Дорвард, как говорили, пользовался в последнее время особой милостью короля Людовика, и разрешение было дано.
   Когда Квентин подошел поближе, он содрогнулся от ужаса и жалости к несчастному, хотя ему было известно, что тот вполне заслужил свою участь. Остатки блестящего наряда герольда, изорванного в клочья зубами четвероногих и цепкими лапами двуногих, избавивших беднягу от свирепых собак, чтобы вслед за тем отправить его на виселицу, придавали ему смешной и в то же время жалкий вид. На лице его еще виднелись следы румян и остатки накладной бороды, которую он прицепил, чтобы его не узнали; смертельная бледность покрывала его щеки и губы, но в быстром взгляде блестящих глаз сквозила свойственная его племени спокойная решимость, а страдальческая улыбка выражала презрение к ожидавшей его ужасной смерти. Охваченный ужасом и горячим состраданием, Квентин медленно приближался к преступнику, и, вероятно, его чувства выразились в движениях, потому что Птит-Андре крикнул ему:
   - Нельзя ли поживей, прекрасный стрелок! Этому сеньору некогда, а вы двигаетесь так, словно ступаете не по твердой земле, а по яйцам, которые боитесь раздавить!
   - Я должен говорить с ним наедине, - сказал преступник, и в его хриплом голосе прозвучало отчаяние.
   - Эта просьба едва ли совместима с нашим долгом, дружок мой, - ответил ему Птит-Андре. - Ведь мы с тобой старые знакомые и знаем по опыту, какой ты скользкий угорь.
   - Но вы ведь связали меня по рукам и ногам, - сказал преступник. - Расставьте вокруг стражу, но только на таком расстоянии, чтоб она не могла нас услышать... Этот стрелок - слуга вашего короля, и если бы я дал вам десять золотых...
   - Которые можно было бы употребить на обедни для спасения его бедной души, - вставил Труазешель.
   - Или на покупку вина для подкрепления моего бедного тела, - подхватил Птит-Андре. - Ну что ж, мы согласны... Давай сюда твои золотые, приятель!
   - Заткни глотки этим кровожадным псам! - сказал Хайраддин Дорварду. - Меня дочиста обобрали, когда схватили... Заплати им, ты не прогадаешь.
   Квентин отсчитал палачам обещанную взятку, и оба, словно люди, привыкшие держать свое слово, удалились на приличное расстояние, продолжая, однако, внимательно следить за каждым движением преступника. Выждав минуту, чтобы дать несчастному время собраться с мыслями, и видя, что он молчит, Квентин сказал:
   - Так вот к какому концу ты пришел!
   - Да, - ответил Хайраддин, - не надо быть ни астрологом, ни физиономистом, ни хиромантом, чтобы предсказать, что меня постигнет общая участь моей семьи.
   - Но не ты ли сам довел себя до этого целым рядом преступлений и обманов? - заметил шотландец.
   - Нет, клянусь светлым Альдебараном и всеми звездами! - воскликнул цыган. - Всему виною моя глупость: я вообразил, что кровожадная жестокость франков не распространяется на то, что, по их словам, они считают самым священным. Ряса священника спасла бы меня не больше мантии герольда. Вот оно, ваше хваленое благочестие и рыцарская честь!
   - Уличенный обманщик не имеет никаких прав на неприкосновенность, даваемую званием, которое он присвоил, - заметил Дорвард.
   - "Обманщик"! - повторил цыган. - Да чем же моя речь была хуже речей того старого дурака герольда? Но оставим это. Раньше ли, позже ли - не все ли равно?
   - Время идет, - сказал Квентин. - Если ты хочешь что-нибудь сказать, говори скорей, а затем подумай о своей душе.
   - О душе? - воскликнул цыган с резким смехом. - Неужели ты думаешь, что двадцатилетнюю проказу можно излечить в одну минуту? Если даже у меня и есть душа, она с десятилетнего возраста, а то и раньше, успела пройти такие мытарства, что мне понадобился бы целый месяц, чтобы припомнить все мои грехи, да еще один, чтобы рассказать их попу! А если бы мне дали такой длинный срок, то клянусь, что я употребил бы его на другое.
   - Несчастный нераскаянный грешник, перестань богохульствовать! - воскликнул Квентин с ужасом и жалостью. - Говори, что тебе от меня надо, и пусть участь твоя свершится!
   - Я хочу просить тебя об одной милости, - сказал Хайраддин. - Но сперва я заплачу тебе за нее, ибо ваше племя, несмотря на свое хваленое милосердие, ничего не делает даром.
   - Я бы ответил тебе - пропади ты со своими дарами, если бы ты не стоял на краю могилы, - сказал Квентин. - Говори же, что тебе надо, и оставь свои дары при себе. Я и так не забыл твоих прежних добрых услуг.
   - А между тем я искренне полюбил тебя за то дело на берегу Шера, - проговорил цыган, - и хотел помочь тебе жениться на богатой. Ты носил ее цвета - это-то и ввело меня в заблуждение... И, кроме того, мне казалось, что Амелина с ее денежками была бы тебе больше под стать, чем та молоденькая куропатка с ее старым Бракемонтским гнездом, которое Карл захватил в свои когти и вряд ли выпустит теперь.
   - Время уходит, несчастный! - сказал Квентин. - Торопись, они уже теряют терпение!
   - Дай им еще десять золотых за десять лишних минут, - сказал преступник, который, как большинство людей в его положении, несмотря на всю свою твердость, старался оттянуть роковую минуту. - Повторяю: сколько бы ты им ни заплатил, ты ничего не потеряешь.
   - Смотри же, постарайся лучше воспользоваться теми минутами, которые мне удастся купить для тебя, - сказал Квентин и отправился заключать новый торг с помощниками великого прево.
   Когда дело было улажено, Хайраддин продолжал:
   - Да, поверь, я желал тебе только добра, и, право, Амелина была бы тебе самой подходящей женой. Она поладила даже с таким мужем, как Арденнский Вепрь, - хотя его способ сватовства был не из деликатных, - а теперь хозяйничает в его хлеву, как будто всю жизнь питалась желудями.
   - Брось эти грубые, неуместные шутки, - воскликнул Квентин, - или, повторяю, я уйду от тебя, и пусть твоя участь свершится!
   - Ты прав, - ответил Хайраддин после минутного молчания, - надо уметь мужественно встречать неизбежное. Итак, знай: я явился сюда в этом проклятом наряде за большую награду от де ла Марка и надеялся получить еще большую от короля Людовика; явился не только затем, чтобы принести Карлу вызов, который ты слышал, но чтобы сообщить королю важную тайну.
   - Это был большой риск с твоей стороны, - заметил Дорвард.
   - Зато мне хорошо и заплатили... Что делать, не выгорело! - сказал цыган. - Де ла Марк еще раньше пытался войти в сношения с Людовиком через Марту; но, кажется, ей удалось добиться только свидания с астрологом, которому она и рассказала все, что произошло во время нашего пути в Шонвальде. Но я думаю, эти сведения вряд ли дойдут до ушей Людовика иначе, как в виде пророчеств... Теперь выслушай мою тайну: она важнее всего того, что могла сообщить Марта. Гийом де ла Марк собрал в стенах Льежа многочисленное и сильное войско и ежедневно увеличивает его с помощью сокровищ старого попа. Но он не намерен рисковать, ни сражаясь в открытом поле с бургундскими войсками, ни, тем более, выдерживая осаду в полуразрушенном городе. Вот его план: он выждет, пока этот горячка Карл Бургундский явится под стены Льежа, беспрепятственно даст ему расположиться лагерем, а ночью сделает вылазку и ударит на него со всеми своими силами. Часть его войска будет одета во французскую форму и бросится вперед с военным кличем: "Франция, святой Людовик, Дени Монжуа!", как будто в городе находится сильный французский отряд, присланный на помощь мятежникам. Все это неизбежно вызовет замешательство в рядах бургундцев, и, если только король Людовик со своей гвардией, свитой и теми войсками, какие будут при нем, захочет ему помочь, Арденнский Вепрь не сомневается, что ему удастся наголову разбить бургундскую армию. Вот моя тайна, я дарю ее тебе. Распоряжайся ею как хочешь. Помоги или помешай осуществлению этого плана, продай секрет королю Людовику или герцогу, спасай или губи кого хочешь - мне все равно. Я жалею только об одном: что не могу сам подложить им эту бочку с порохом и погубить их всех!
   - Это действительно очень важная тайна, - сказал Квентин, мгновенно понявший, как легко можно было возбудить национальную вражду в войске, состоявшем из бургундцев и французов.
   - Да, очень важная, - повторил Хайраддин. - И теперь, когда она тебе известна, ты хотел бы сбежать от меня, не выслушав той просьбы, за исполнение которой я тебе заплатил.
   - Говори, что тебе надо, - сказал Квентин, - и даю тебе слово сделать все, что только в моей власти.
   - О, это такая просьба, что не может тебя затруднить... дело идет только о моем коне, о моем бедном Клеппере, единственном живом существе, которое почувствует мою смерть. Он пасется в двух милях к югу отсюда, у заброшенной хижины угольщика; ты легко найдешь его. Свистни только вот так (и он свистнул особым образом), кликни его по имени: "Клеппер!" - и он к тебе сам прибежит. Вот и его уздечка, я спрятал ее под камзолом. Счастье еще, что собаки не тронули ее, потому что Клеппер не слушается другой узды. Возьми его себе и заботься о нем... я не говорю - в память о его хозяине, но хотя бы за то, что я отдал в твои руки судьбу великой войны. Он никогда не покинет тебя в нужде: ночь или день, вёдро или ненастье, овес или солома, теплое стойло или зимнее небо - Клепперу все равно... Если б только мне удалось выбраться за ворота Перонны, я бы не оказался в этом положении!.. Обещай мне, что не будешь обижать Клеппера!
   - Обещаю и клянусь! - торжественно ответил Квентин, тронутый этим проблеском нежности в зачерствевшей душе.
   - Так прощай! - сказал преступник. - Или нет, погоди... Я не хочу умереть невежей, не исполнив поручения дамы. Вот тебе записка от этой высокорожденной дуры, супруги Дикого Арденнского Вепря, к ее черноглазой племяннице. Вижу по глазам, что это поручение пришлось тебе по душе. Еще одно слово... чуть было не забыл тебе сказать: в моем седле ты найдешь кошелек, набитый золотом, ради которого я поставил на карту мою жизнь. Возьми его; оно сторицей вознаградит тебя за те монеты, которые ты отдал этим кровожадным псам... Я делаю тебя своим наследником!
   - Я истрачу твое золото на добрые дела и на панихиды за упокой твоей души, - сказал Квентин.
   - Не повторяй этого слова! - воскликнул Хайраддин, и лицо его сделалось страшным. - Души нет! Не может, не должно быть! Все это выдумки попов!
   - Несчастный... несчастный грешник! - воскликнул Квентин. - Подумай, есть еще время покаяться! Позволь мне сходить за священником... Я подкуплю... я заставлю этих людей дать тебе новую отсрочку. На что ты можешь надеяться, умирая с такими мыслями... без покаяния?..
   - Я хочу слиться с природой, - ответил закоренелый безбожник, прижимая к груди свои связанные руки. - Я верю, надеюсь и жду, что моя таинственная человеческая оболочка растворится в общей массе элементов, из которой природа ежечасно черпает то, что ей нужно, и возродится в новых разнообразных формах, чтобы и они, в свою очередь, исчезли и возродились. Водяные частицы моей плоти вольются в ручьи и источники; частицы земли обогатят мать свою, землю, воздушные - рассеются ветром, а огненные - поддержат блеск светлого Альдебарана и его собратий... В этой вере я жил, в ней и умру!.. Прочь! Уходи! Оставь меня в покое. Это мои последние слова. Ни один смертный не услышит больше ни звука!
   Охваченный горячей жалостью к этому человеку, Квентин, однако, понимал, что не было ни малейшей надежды заставить его понять всю глубину его заблуждения. Он простился с ним, и преступник ответил ему молчаливым и угрюмым поклоном с рассеянным видом человека, углубленного в свои мысли.
   Тогда Квентин направился к лесу и вскоре наткнулся на Клеппера, который действительно пасся у какой-то заброшенной хижины. Животное сейчас же подбежало на его зов, но долго не давалось в руки, фыркая и отскакивая при каждой попытке незнакомого человека приблизиться к нему. Наконец, благодаря ли умению Квентина обращаться с лошадьми или потому, что он был уже знаком с повадками Клеппера, которым часто любовался во время поездки с Хайраддином, ему все же удалось завладеть завещанной ему собственностью. Задолго до того, как он вернулся в Перонну, цыган отправился туда, где суетность его ужасной веры должна была подвергнуться последнему испытанию, страшному для человека, в душе которого нет ни раскаяния за прошлое, ни страха перед будущим!
  
  

Глава XXXV

НАГРАДА ЗА ДОБЛЕСТЬ

Во власти храбрых быть красе почетно.

"Граф Палатин"

  
   Когда Квентин возвратился в Перонну, там заседал совет, результат совещаний которого касался его ближе, чем он мог предполагать; хотя совет состоял из лиц такого высокого звания, что трудно было допустить, чтобы какой-то шотландский дворянин мог привлечь его внимание, тем не менее исход этого совещания имел самое неожиданное влияние на его судьбу.
   После случая с послом де ла Марка король Людовик, воспользовавшись счастливой случайностью, так неожиданно возвратившей ему доброе расположение герцога, не упускал ни одной возможности закрепить восстановившиеся между ними дружбу и согласие. Теперь он совещался с Карлом, или, вернее, выслушивал его приказания, относительно количества и состава французского войска, которое должно было участвовать в их общем походе против Льежа. По упорству, с каким Карл настаивал на незначительном количестве и избранном составе его дружины Людовик прекрасно видел, что этот могущественный вассал поставил себе целью заручиться со стороны Франции не столько союзниками, сколько заложниками; но, помня советы Кревкера, он соглашался на все требования герцога с такой готовностью, как будто они вполне совпадали с его собственным желанием.
   Король не преминул, однако, вознаградить себя за такую уступчивость, выместив злобу на виновнике всех своих бед - кардинале де Балю, чьи советы убедили его так слепо довериться герцогу Бургундскому. Тристан, который должен был отвезти французским войскам приказ о выступлении, получил еще и другую инструкцию - препроводить кардинала в замок Лош и посадить его в одну из тех железных клеток, которые, как говорили, он сам изобрел.
   - Пусть-ка испробует собственную выдумку, - сказал король. Он принадлежит к святой церкви, и мы не имеем права пролить его кровь. Но, клянусь богом, мы дадим ему лет на десять епархию с такими неприступными границами, что это вполне окупит ему недостаток простора! Смотри же, распорядись, чтобы войска выступали немедленно.
   Очень возможно, что своей уступчивостью в этом деле Людовик надеялся увильнуть от исполнения более неприятного для него требования, которым герцог желал скрепить состоявшееся примирение. Но если он питал такую надежду, то плохо знал характер своего родственника: не было на свете человека более упрямого, чем Карл Бургундский, особенно в тех случаях, когда он считал себя оскорбленным и действовал, побуждаемый желанием отомстить.
   Едва был отправлен гонец во Францию с приказом войскам выступать, как Карл потребовал от своего гостя официального согласия на брак герцога Орлеанского с Изабеллой де Круа. С тяжелым вздохом король согласился на это требование, удовольствовавшись скромным заявлением, что, прежде чем решать дело, не мешало бы справиться, каковы на этот счет желания самого герцога Орлеанского.
   - Об этом уже позаботились, - ответил Карл. - Кревкер говорил с герцогом Орлеанским. И, как это ни странно, герцог совершенно равнодушен к чести получить руку дочери короля, а на брак с графиней де Круа смотрит как на величайшее счастье и считает, что родной отец не мог бы сделать ему лучшего предложения.
   - Это только доказывает его черствость и неблагодарность, - ответил Людовик. - Впрочем, делайте как хотите, любезный кузен, лишь бы вам удалось получить согласие сторон.
   - О, об этом не беспокойтесь! - сказал Карл.
   И минуту спустя после этого разговора герцог Орлеанский и графиня де Круа (как и в первый раз, в сопровождении аббатисы монастыря урсулинок и графини де Кревкер) были призваны перед лицо двух монархов и выслушали из уст герцога Карла (которому Людовик, сидевший в глубокой задумчивости, не возразил ни слова), что союз их решен с общего согласия обоих государей, чтобы скрепить вечную дружбу, которая должна соединять Францию и Бургундию.
   Выслушав эту речь, герцог Орлеанский едва мог сдержать охвативший его восторг, открытое проявление которого было бы неприлично в присутствии Людовика. И только страх, который он с детства питал к королю, заставил его ограничиться простым ответом, что он "считает своим долгом исполнить волю его величества".
   - Любезный кузен мой, герцог Орлеанский, - сказал Людовик с мрачной торжественностью, - раз уж я принужден говорить о столь неприятном для меня деле, я могу сказать только следующее: мне нет надобности напоминать вам, что, высоко ценя ваши достоинства, я намеревался дать вам супругу из моей собственной семьи. Но мой родич, герцог Бургундский, полагает, что, устраивая иначе вашу судьбу, мы тем самым положим начало вечной дружбе и благоденствию наших держав. А я слишком дорожу тем и другим, чтобы не пожертвовать ради них личными надеждами и желаниями.
   Герцог Орлеанский опустился на колени и поцеловал - на этот раз с искренней признательностью - руку, которую король протянул ему, отвернувшись. Он, как и все присутствующие, видел, что согласие дано Людовиком против воли. Впрочем, этот хитрый лицемер на сей раз и не старался скрыть свое неудовольствие; напротив, он хотел показать, что, как король, он готов пожертвовать излюбленными планами и отеческими чувствами ради нужд и интересов своего государства. Сам Карл был искренне тронут, а в душе герцога Орлеанского шевельнулось угрызение совести за ту радость, которую он невольно испытывал при мысли, что свободен от обязательства, связывавшего его с принцессой Жанной. Если б он знал, как проклинал его мысленно король в эту минуту и какие планы мщения роились в его голове, он, вероятно, не стал бы упрекать себя за свой эгоизм.
   Затем Карл обратился к молодой графине и объявил ей напрямик, что этот брак - дело решенное, не допускающее ни отсрочек, ни колебаний, хотя она и не заслужила такой милости своим прежним упорством.
   - Мой герцог и сюзерен, - сказала Изабелла, призывая на помощь все свое мужество, - вы мой законный государь, и я обязана вам повиноваться...
   - Довольно, довольно! - перебил ее герцог. - Все остальное мы сами беремся уладить... Ваше величество, - продолжал он, обращаясь к Людовику, - изволили сегодня принимать участие в охоте на вепря. А что вы скажете, если я предложу вам после обеда поднять волка?
   Молодая графиня увидела, что ей надо на что-то решиться.
   - Ваша светлость не так меня поняли, - начала она робко, но достаточно громко и твердо, чтобы заставить герцога обратить на себя внимание, в котором он охотно бы ей отказал, предвидя, что она скажет. - Долг повиновения, о котором я говорила, относится только к моим землям и замкам, пожалованным предками вашей светлости моим предкам; и я возвращаю их бургундскому дому, если мой сюзерен полагает, что отказ повиноваться ему делает меня недостойной владеть ими.
   - Святой Георгий! Да знает ли эта дура, с кем она говорит?! - воскликнул герцог, с бешенством топнув ногой. - Понимаете ли вы, кто перед вами?
   - Ваша светлость, - ответила Изабелла с прежней твердостью, - я знаю, что нахожусь в присутствии моего законного и, надеюсь, справедливого государя. Если вы лишите меня владений, которыми мой род обязан великодушию ваших предков, вы разорвете единственные узы, связывающие нас. Не вы дали мне это бедное тело, не вы вдохнули в него живую душу... То и другое я намерена посвятить богу в монастыре урсулинок, под руководством святой матери аббатисы.
   Ярость и бешенство герцога не имели границ, а его изумление можно было бы сравнить лишь с удивлением сокола при виде голубки, машущей на него своими крылышками, чтобы защитить себя.
   - Еще неизвестно, примет ли вас святая мать без всякого вклада! - проговорил он презрительным тоном.
   - Если бы, приняв меня, она нанесла ущерб своей обители, - ответила Изабелла, - я надеюсь, что в числе друзей моей семьи найдутся сострадательные люди, которые вознаградят ее за доброе дело и не оставят без поддержки сироту из дома де Круа.
   - Все это ложь, низкий предлог, чтобы прикрыть какую-то тайную и недостойную страсть! - сказал Карл. - Герцог Орлеанский, она будет ваша, хотя бы мне пришлось собственноручно тащить ее к алтарю!
   Но тут графиня де Кревкер, женщина смелая и решительная и притом твердо уверенная в заслугах своего мужа и в благосклонности к нему герцога, не могла больше сдерживаться.
   - Государь, - сказала она, - гнев заставляет вас произносить недостойные речи. Рукою дворянки нельзя распоряжаться против ее воли.
   - И кроме того, вам, как христианскому государю, не подобает противиться стремлению благочестивой души, желающей покинуть грешный мир и стать невестой Христа, - добавила, со своей стороны, аббатиса.
   - Да и мой кузен, герцог Орлеанский, не может с честью настаивать на своем предложении, после того как он получил формальный отказ, - заметил Дюнуа.
   - Если бы мне дали время... - начал герцог Орлеанский, ветреное сердце которого было сильно задето красотой Изабеллы, - если бы мне дали время убедить графиню и показать себя в более благоприятном свете...
   - Ваше высочество, - перебила его Изабелла, решимость которой поддерживало общее сочувствие, - это совершенно бесполезно. Я твердо решила отказаться от этого брака, хотя и сознаю, какая это была бы для меня великая честь.
   - Да и мне, сударыня, некогда ждать, пока переменится ваш каприз вместе со следующей фазой луны, - сказал герцог Карл. - Людовик Орлеанский, ручаюсь вам, что не дальше как через час Изабелла даст свое согласие.
   - Только не в мою пользу, государь, - ответил французский принц, понимавший, что он уже не может воспользоваться настойчивостью Карла, не унижая своего достоинства. - Для сына Франции достаточно один раз получить формальный отказ; он не может больше настаивать.
   Карл свирепо взглянул сперва на герцога Орлеанского, потом на Людовика и, прочитав на лице последнего выражение скрытого торжества, пришел в неистовую ярость.
   - Пиши! - крикнул он своему секретарю. - Пиши наш приговор о конфискации владений и заключении в тюрьму этой дерзкой ослушницы! В Цухтхауз ее, в исправительный дом, в общество разгульных женщин, которые не уступят ей в наглости!
   Поднялся общий ропот.
   - Ваша светлость, - сказал наконец граф де Кревкер, решившись выразить общее мнение, - такой приговор требует более зрелого размышления. Мы ваши верные слуги, но мы не можем допустить, чтобы вы запятнали подобным бесчестьем бургундское дворянство и рыцарство. Если графиня провинилась - накажите ее, но пусть это наказание не позорит ее и наше звание и не заставляет нас краснеть за кровное родство и дружеские связи с ее домом.
   Герцог с минуту молчал и глядел прямо в лицо говорившему, как бык, которого пастух заставляет свернуть с избранной им дороги и который стоит, размышляя, покориться ли ему или поднять дерзкого на рога. Однако благоразумие на этот раз пересилило гнев. Карл видел, что де Кревкер выразил общее мнение, и боялся дать в руки Людовику те выгоды, которые он, несомненно, мог бы извлечь из недовольства бургундских вассалов; к тому же очень возможно, что он и сам устыдился своего неблагородного поступка, так как, несмотря на всю свою грубость и вспыльчивость, был вовсе не зол.
   - Ты прав, Кревкер, - сказал он, - я поступил необдуманно. Мы назначим ей наказание согласно рыцарским законам. Ее побег в Льеж был сигналом к убийству епископа - так пусть же тот, кто отомстит за его смерть, кто принесет нам голову Дикого Арденнского Вепря, получит право просить у нас ее руки! Если же она и на этот раз откажется нам повиноваться, мы отдадим победителю ее земли и все ее имущество, и уж тогда будет зависеть от его великодушия уделить ей сколько он захочет для поступления в монастырь.
   - Ваша светлость, - сказала графиня, - вспомните, что я дочь графа Рейнольда, старого, верного друга вашего покойного отца. Неужели же вы сделаете из меня приз для того, кто лучше владеет мечом?
   - Ваша прабабка была завоевана на турнире, - ответил герцог, - а из-за вас будут драться в настоящем бою. Из уважения к памяти покойного графа Рейнольда я объявляю: чтобы получить приз, победитель должен быть непременно дворянином хорошего рода и незапятнанной репутации, но, будь он хоть беднейшим воином, когда-либо носившим меч, он получит по крайней мере право просить вашей руки. Клянусь в этом святым Георгием, моей герцогской короной и орденом, который я ношу!.. Ну что, господа, - добавил он, - надеюсь, что теперь мое решение соответствует законам рыцарства?
   Возражения Изабеллы потонули в громких возгласах одобрения, между которыми особенно выделялся голос старого лорда Кроуфорда, сожалевшего, что годы его не позволяют ему преломить копье за такой прекрасный приз. Герцог был очень польщен всеобщим одобрением, и гнев его постепенно улегся, как река, которая после разлива снова вступает в свое русло.
   - Но неужели мы, которым судьба уже дала жен, должны оставаться праздными зрителями этой славной борьбы? - сказал де Кревкер. - Это было бы противно моей чести: я дал обет снести голову этому зубастому зверю де ла Марку!
   - Не унывай, Кревкер, - сказал ему герцог. - Коли и руби, выигрывай награду и, если сам не можешь ею владеть, уступи ее кому хочешь... ну, хоть своему племяннику.
   - Благодарю, государь, - ответил де Кревкер. - Я постараюсь сделать все, что в моих силах, и, если мне посчастливится, тогда уж пусть Стефан побеждает своим красноречием мать аббатису.
   - Надеюсь, что французские рыцари не будут устранены от участия в этом состязании? - спросил Дюнуа.
   - Сохрани бог, храбрый Дюнуа, - ответил герцог, - хотя бы уже ради удовольствия видеть, как они умеют драться. Я ничего не имею против того, чтобы графиня Изабелла вышла за француза, но, разумеется, с условием, чтобы будущий граф де Круа сделался подданным Бургундии.
   - В таком случае, я отступаю, - сказал Дюнуа. - Мой герб никогда не украсится короной графов де Круа: я француз, французом и умру. Но, если я отказываюсь от награды за славное дело, я не откажусь от самого дела.
   Разумеется, Меченый не посмел подать свой голос в таком блестящем собрании, но и он пробормотал себе под нос:
   - Ну, Сондерс Суплджо, вывози, брат, своих! Ты всегда говорил, что женитьба доставит благоденствие нашей семье; пользуйся же случаем сдержать свое слово - лучшего тебе никогда не дождаться.
   - А обо мне никто и не вспомнит, - ввернул свое слово ле Глорье, - а между тем я убежден, что отобью приз.
   - Верно, мой мудрый друг, - сказал ему Людовик. - Там, где замешана женщина, величайший дурак имеет больше всего шансов на победу.
   Пока государи и их приближенные забавлялись шутками по поводу судьбы Изабеллы, аббатиса и графиня де Кревкер, с которыми она вышла из зала, тщетно пытались утешить ее. Аббатиса старалась ее убедить, что пречистая дева никогда не допустит помехи в исполнении искреннего обета, данного святой Урсуле; а графиня де Кревкер нашептывала ей более земные

Другие авторы
  • Красницкий Александр Иванович
  • Беляев Александр Петрович
  • Клейст Эвальд Христиан
  • Жданов В.
  • Анордист Н.
  • Якобовский Людвиг
  • Кошко Аркадий Францевич
  • Крестовская Мария Всеволодовна
  • Панаев Иван Иванович
  • Богданович Ангел Иванович
  • Другие произведения
  • Ясинский Иероним Иеронимович - Тенденциозная прогулка
  • Пушкин Василий Львович - Пушкин В. Л.: биобиблиографическая справка
  • Киреевский Иван Васильевич - Письмо к П. Я. Чаадаеву
  • Успенский Глеб Иванович - Очерки и рассказы
  • Карамзин Николай Михайлович - Пантеон российских авторов
  • Барыкова Анна Павловна - Стихотворения А. П. Барыковой
  • Достоевский Федор Михайлович - Чужая жена и муж под кроватью
  • Брусянин Василий Васильевич - Вешний снег
  • Маяковский Владимир Владимирович - Что такое?
  • Оленин Алексей Николаевич - Краткое разсуждение о издании полного собрания Русских дееписателей
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 147 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа