Главная » Книги

Мельников-Печерский Павел Иванович - В лесах. Книга 2-я, Страница 20

Мельников-Печерский Павел Иванович - В лесах. Книга 2-я


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

sp; попечителей
  и старейших
  членов
  нашего
  общества весьма несправедливо... Позвольте разъяснить все дело, как оно было доселе и как теперь идет. 
  - Будем слушать,- холодно промолвила Манефа, сложив руки на коленях и склонив голову. Начал Василий Борисыч: 
  - Когда воспрещено было нашим христианам при молитвенных храмах дозволенных попов содержать, тогда по малом времени всюду настало "великое оскудение священства". Великая духовная нужда налегла повсеместно, и многие древлеблагочестивые христиане, не имея освящающих и будучи лишены церковных тайн, в беспоповское суемудрие впадали, иные ж "сумленных попов" принимали - беглых солдат, либо других шатунов каких. 
  Великое от того нестроение было, и не столько в Москве, сколько по местам отдаленным, хоть бы ваше место к примеру взять. В Москве на Рогожском кладбище доживали свой век последние дозволенные попы, и оттого нам нужды такой еще не настояло, какая вас постигла. Тогда, не о себе заботясь, а больше всего о вас, иногородных, болезнуя и сострадая словесным овцам, пастыря неимущим, первостатейные из нашего общества: Рахмановы, Соколовы, Свешниковы и многие иные, не чести ради или какого превозношения, но единственно христианского ради братолюбия и ради славы церкви Христовой, подъяли на себя великий и опасный труд - восстановить позябший от двухсотлетнего мрака корень освящения, сиречь архипастырство учредить и церковь Христову полным чином иерархии украсить...
  По благословению батюшки Ивана Матвеича и многих нарочито прибывших тогда в Москву отцов: Силуяна иргиэского, Симеона Лаврентьева монастыря с Ветки, Рафаила Покровского монастыря, Сергия и Ипполита Никольского монастыря из слобод Стародубских, отцов Илии и Пафнутия керженских и с общего совета присланных ото всех старообрядских обществ совещателей, единогласно приговорили и, конечно, уложили: искать епископа, да проистечет от него навеки неиссякаемый источник освящения. В Питер дали знать о том, и там первостатейные лица нашего согласия стали тому делу весьма усердны: Громовы, Дрябины, Боровков и другие. Когда же милостию божиею тому делу начало было положено и приисканы люди для искания архиерея во иных державах, то дело в великой тайне оставили, опасаясь могущих возникнуть препон, каковые впоследствии оказались.
  И дело то происходило немалое время, и лишь только через двенадцать лет после первого Рогожского собора в зарубежной Белой Кринице водворился митрополит всех древлеправославных христиан кир Амвросий, от него же корень епископства произыде... Не то чтобы призвать вас и других христиан, по отдаленным местам живущих, к исканию архиерейства было невозможно, но паче таить обо всем надлежало, да не разрушено было бы наше предприятие в самом начале.
  И теперь, по устроении священной иерархии, первостатейные наши лица всячески стараются и не щадят никаких иждивений на процветание за рубежом освященного чина, труды подъемлют, мирских властей прещения на себя навлекают, многим скорбям и нуждам себя подвергают ни чего ради иного, но единственно славы ради божией, ради утверждения святой церкви и ради успокоения всех древлеправославных христиан древлего благочестия, столь долгое время томимых гладом, не имея божественныя трапезы тела и крови Христовой. 
  - Кончил? - спросила Манефа, когда Василий Борисыч приостановился. 
  - Что ж, матушка, разве неправду говорю? - молвил он ей в ответ. 
  - Правда не речиста, Василий Борисыч, много слов на нее не надо, а ты сколь наговорил? - улыбнулась Манефа.- Что усердствовали московские, за то им честь и великая благодарность. А что властвовать задумали, паче меры захотели выситься над нами, то им в стыд, во срам, в позор и поношенье!..
  Гордыня обуяла их, божиим делом стали кичиться и тщеславно в заслугу себе поставлять, что господь их руками устроил... Нет, Василий Борисыч, приедешь в Москву, скажи всем: "Беден, мол, и немощен старый Керженец, и дни его сочтены, но и при тесном обстоянии своем мирским людям он по духовному делу не подчинится". Вспомнили бы словеса Григория Богослова: "Почто твориши себя пастырем, будучи овцою, почто делаешися главою, будучи ногою? Скажи им, что мы свято храним правила вселенских соборов и святых отец, а в шестьдесят четвертом правиле шестого собора что сказано? Не подобает мирянину брати на себя учительское достоинство, но повиноватися преданному от господа чину". А что есть преданный от господа чин? Первее - чин освященный: епископы, пресвитеры, диаконы, за сим чин иноческий, тоже освященный... Так аль нет?.. Освященный ведь?.. Стало быть, не нас учить, не нами властительски повелевать московским мирским людям довлеет, а от нас поучаться, нам повиноваться... Сам ты тверд в писании, лучше других знаешь. Правду аль нет говорю?.. И тебе бы, Василий Борисыч, не повеления мирян пребывающим в иноческом чину передавать, не грозить бы нам, убогим, их остудой, а их бы поучать от божественного писания, да покорятся освященным и да повинуются святей божией церкви... 
  - Матушка! Да какие ж от наших московских бывали к вам повеления?.. Какое властительство?.. Помилуйте! - оправдывался Василий Борисыч.- Вам только предлагают церковного ради мира и христианского общения принять архиепископа, а власти никакой над вами иметь не желают. То дело духовных чинов. Примете архиепископа - его дело будет... 
  - Сумнителен,- молвила Манефа.- И прежде я не раз говорила тебе, что насчет этого дела мы пока еще ни на что не решились, колеблемся... По времени увидим, что за человек ваш хваленый Антоний. А не увидим, так услышим об его действиях. Чего доброго, такой же еще будет, что Софрон. Таких нам не надо. 
  - Какой же ответ будет от вас? Что прикажете на Москве доложить? - после долгого молчания спросил Василий Борисыч. 
  - А то и ответ: желают-де повременить. Да я сама к Петру Спиридонычу письмецо с тобой пошлю, подробно опишу все наши обстоятельства и все наши сомнения. Когда думаешь отправляться? 
  - Да по мне чем скорее, тем лучше,- ответил Василий Борисыч. 
  - В Шарпан не поедешь? 
  - Что мне там делать? Дело мое на Керженце кончено,- сухо, недовольным голосом ответил московский посланник. 
  - Богородице помолился бы, чудной иконе ее поклонился бы, поглядел бы на дивную нашу святыню,- молвила Манефа.- Опять же и матушка Августа оченно звала тебя - старица почтенная, уважить бы ее надо. Собрание же будет большое - еще бы потолковал с матерями. А впрочем, как знаешь: свой ум в голове. 
  - Нечего мне больше толковать с матерями, все было протолковано,- сказал Василий Борисыч. 
  - Все бы лучше съездить, а то, пожалуй, зачнут говорить: со злом-де на сердце поехал от нас,- сказала Манефа.- Мой бы совет съездить, а там мы бы и держать тебя больше не стали. А впрочем, как знаешь: мне тебя не учить. 
  Не знаю, что сказать вам на это, матушка,- отвечал Василий Борисыч.- Вот теперь хоть насчет бы Москвы - как приеду туда, как покажусь? Поедом заедят. Жизни не рад станешь. А ведь я человек подначальный. Молчала Манефа. 
  - Разве уж к Патапу Максимычу в самом деле в приказчики идти? - молвил Василий Борисыч, думая кольнуть тем Манефу. 
  - Твое дело,- сухо промолвила она, глядя в окошко. Опять замолчали. 
  - Счастливо оставаться, матушка,- сказал, наконец, Василий Борисыч.- Прости, матушка, благослови. И по чину сотворил уставные метания. 
  - Бог простит, бог благословит,- проговорила прощу Манефа, и Василий Борисыч медленно вышел из кельи. 
  
  * * *
  
  Жалко стало Василью Борисычу, что на прощанье маленько поразладил он с матерью Манефой. Полюбил он умную, рассудливую старицу и во время житья в Комарове искренно к ней привязался... И вдруг на последних-то днях завелась ссора не ссора, а немалая остуда. 
  Обошел он знакомую обитель по всем закоулкам, на окна больше посматривал, не увидит ли где ненаглядную Дуню Смолокурову. Не удастся ль хоть глазком на нее взглянуть. Но никого, кроме Марьи головщицы, не встретил. Говорит ей Василий Борисыч: 
  - Домой сбираюсь, Марьюшка. Прощайте, не поминайте лихом. А не попеть ли нам на прощанье?.. Скликай девиц. 
  - Что мало погостил?.. Аль соскучился? - спросила Марьюшка. 
  - Пора и честь знать, не век же гостить,- ответил Василий Борисыч. 
  - А я думала, что вам от нас и повороту не будет,- вскинув на него лукавыми глазками, с легкой усмешкой промолвила Марьюшка. 
  - Почему ж так? - спросил Василий Борисыч. 
  - Так уж я догадалась,- молвила Марьюшка. 
  - Да с чего ж догадалась-то?.. С чего? - приставал Василий Борисыч. 
  - Да уж так! У меня свои приметы есть,- улыбаясь, молвила Марьюшка. 
  - Какие приметы? 
  Но сколько ни приставал Василий Борисыч, ничего больше ему не сказала: 
  "Ох, искушение!.. Не заметила ль и она чего в Улангере",- подумал про себя Василий Борисыч. 
  "Поскорей надо Фленушке про это сказать",- подумала Марья головщица. 
  - Ступайте в келарню, Василий Борисыч! Давайте в самом деле споем что-нибудь... Может статься, в остатный разок,- сказала Марьюшка.- Мигом скликну девиц. 
  Василий Борисыч в келарню пошел, Марьюшка к Фленушке в горницу. 
  
  * * *
  
  Пластом лежала на постеле Фленушка. В лице ни кровинки, губы посинели, глаза горят необычным блеском, высокий лоб, ровно бисером, усеян мелкими каплями холодного пота. Недвижный, утомленный взор устремлен на икону, что стояла в угольной божнице. 
  "Все ли слышал, все ли мои речи выслушал ты, друг мой сердечный, Иван-царевич ты мой?.. Наговорила я и невесть чего... Только б остуде быть в тебе!.. Только покинул бы ты меня, горькую, забыл бы про меня, бесталанную!.. А уж как бы я любила тебя, как бы жалела, берегла тебя!.. День бы деньской и ночью во сне об одном о тебе бы я думала, во всем бы угождала другу милому, другу моему советному... Нельзя!.. Матушка!.. Во гроб ее сложишь!.. Я же бедная, а он богач - из его рук пришлось бы смотреть, его милостями жить...
  Да и что ему за жена келейница? Стыдно б ему было и в люди меня показать!.. Живи, мой сердечный, живи, живи с другой в счастье, в радости... Не загублю я жизни твоей... Вот бы ему в самом деле Дуня Смолокурова!.. Ох, милый ты, милый, сердечный ты мой!.. Матушка опять говорила про иночество... Пропадай моя жизнь!.." - Так думала сама с собой Фленушка, недвижно, почти бездыханно лежа на постеле. Вдруг влетела в горницу Марья головщица. 
  - Что ты, Марьюшка? - слабым голосом спросила ее Фленушка. 
  - Я было к тебе... Да чтой-то с тобой?.. Аль неможется? - спрашивала головщица. 
  - И то неможется,- ответила Фленушка, тихо поднимаясь с постели.- Голова что-то болит. 
  - А я было с весточкой,- прищурив глаза и слегка мотнув головой, молвила Марьюшка. 
  - Что такое? - встав с постели и сев у окна, возле пялец, спросила Фленушка. 
  - Ехать сбирается,- сказала Марьюшка. 
  - Кто? 
  - Василий Борисыч. 
  Вскочила Фленушка с места. Мигом исчезла бледность в лице ее. 
  - Кто сказал? - быстро спросила она. 
  - Сам говорил,- молвила Марьюшка.- Певчую стаю в келарню сбирает, в останный раз хочет о нами пропеть... В келарню пошел, а я к тебе побежала - сказать... 
  - Врет! - топнув ногой, вскрикнула Фленушка и быстрыми шагами стала ходить взад и вперед по горнице.- Не уехать ему!.. Не пущу!.. Жива быть не хочу, а уж он не уедет!.. На Казанскую быть ему венчану... Смерти верней!.. 
  - Да как же ты остановишь его?.. Не подначальный он нам, захочет уехать - уедет,- говорила Марьюшка. 
  - Так ли, этак ли, а его не пущу... Придумаю!.. Ступай, Марьюшка, сбирай девиц, пойте, да пойте как можно подольше... Слышишь?.. До сумерек пойте... А я уж устрою... Во что бы ни стало устрою!.. 
  Вышла из горницы Марьюшка, а Фленушка по-прежнему взад да вперед по горнице быстро ходила... "Надо Параше здесь остаться". Так она придумала. 
  
  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  
  Вчерашний именинник, Петр Степаныч Самоквасов, после шумной пирушки спал долго и крепко. Проспал бы он до полден, да солнце мешало. Заглянуло в окошко большой светлицы Бояркиных, облило горячими лучами лицо черствого именинника (Черствыми именинами зовут день, следующий за днем ангела.) и так стало припекать его, что, вскочив как сумасшедший и смутным взором окидывая светлицу, не сразу понял, где он. Во рту пересохло, голова как чугунная, в глазах зелень какая-то. Вспомнил, что важно справил свои именины. Взглянул на часы - стали, плюнул, выбранился, стал одеваться. Едва успел кончить, в светлицу вошла мать Таисея с чайным прибором на тагильском подносе, за ней толстая дебелая Варварушка, с боку на бок переваливаясь, несла кипящий самовар. 
  - С добрым утром поздравляю, с черствыми именинами! - с лукавой усмешкой сказала игуменья, ставя на стол поднос с чашками. 
  Петр Степаныч чин чином: сотворив два метания, простился, благословился. 
  - Никак вечор до солнышка вплоть? - по-прежнему улыбаясь, спросила мать Таисея. 
  - Было дело, матушка,- отрезал Самоквасов.- Признаться сказать, не помню, как и до светлицы доволокся... Шибко зашибли! 
  - Ах вы, греховодники, греховодники!- шутливо говорила игуменья.- Выдумают же такие дела во святой обители чинить! Что ни стоят скиты, а такого дела ни у нас, ни по другим местам не бывало... Матушка-то Манефа, поди-ка, чать, как разгневалась... 
  - Что мы у нее посуды переколотили! - махнув рукой, усмехнулся Самоквасов. 
  - Посуда-то чем провинилась? Ах вы, озорники, озорники! Ну, да уж не диви бы на вас, молодых, старики-то, старики-то туда же! Чем бы унимать молодых, а они сами! - говорила мать Таисея. 
  - И зачинщиками-то они были... Мы бы разве посмели? - сказал Петр Степаныч. 
  - Так и я думала,- молвила Таисея.- А всем затеям корень, поди, чай, Патап Максимыч. Буен во хмелю-то. Бедовый! Чуть что не по нем, только держись. 
  - Он, матушка, все и затевал. И Марко Данилыч тоже, и голова Михайло Васильич,- отвечал Самоквасов.- А мы, что же? Молокососы перед ними... А другое слово сказать, не отставать же нам от старших. Нельзя! Непочтительно будет. Старших почитать велено, во всем слушаться... Ну, мы и слушались. 
  - Вестимо, их вина,- сказала Таисея.- Как молодым старших учить, как супротив их идти? Ни в больших, ни в малых, ни в путных, ни в беспутных делах так не ведется... Выкушай-ка, сударь Петр Степаныч,- прибавила она, подавая Самоквасову чашку чаю.- А не то опохмелиться не желаете ли? Я бы настоечки
  принесла сорокатравчатой,
  хорошая
  настоечка,
  да рыжечков солененьких либо кисленького чего, бруснички, что ли, аль моченых яблочков. Очень пользительно после перепоя-то. Одобряют... 
  - Нет уж, матушка, лучше не стану. А то чего доброго: похмеляться зачнешь, да опять запьешь,- молвил, усмехаясь, Самоквасов.- Мы уж лучше ужо, на простинах со стариками. 
  - Нешто седни отъезжают? - с любопытством спросила мать Таисея. 
  - Вечером сбираются,- ответил Петр Степаныч.- Опять у вас по скиту тишь да гладь пойдет, опять безмятежное житие зачнется. Спасайтесь тогда себе, матушки, на здоровье. От нашего брата, от буяна, помехи вам больше не будет,- шутливо прибавил он. 
  - Какое наше спасенье! - смиренно вздохнула мать Таисея.- Во грехах родились, во грехах и скончаемся... Еще чашечку!.. Грехи-то, грехи наши, сударь Петр Степаныч!.. Грехи-то наши великие!.. Как-то будет их нести перед страшного судию, неумытного?.. Как-то будет за них ответ-от держать!.. Ох ты, господи, господи!.. Царь ты наш небесный, боже милостивый!.. Так и Марко Данилыч седни же едет? 
  - Сегодня хотел,- отвечал Самоквасов. 
  - И с дочкой? 
  - Должно быть, и с дочкой. 
  - Гм! А мы чаяли, что Дунюшка-то маленько погостит у матушки Манефы, на старом-то на своем пепелище. Здесь ведь росла, здесь и обучалась,- говорила мать Таисея.- Впервые после того навестила наш Комаров... Видел, какая раскрасавица?.. Вот бы тебе невеста, Петр Степаныч,- прибавила, немного помолчав, мать Таисея.- Право!.. Гляди-ка, краля какая! Пышная, здоровая, кровь с молоком. А нрава тихого, кроткая, разумная такая да рассудливая... Опять же одна дочь у отца, а капиталы у него великие. К твоему-то богатству да ее-то бы... 
  - Никак, матушка, в свахи пошла? - засмеялся Самоквасов. - В каки идешь? В жениховы, в погуби-красу али в пуховые? (На больших, богатых свадьбах бывают три свахи: "женихова" - которая сватает; "погуби-красу", она же "расчеши-косу", иначе "невестина" - что находится при невесте во время свадебных обрядов и расчесывает косу после венчанья; "пуховая", или "постельная",- которая отводит молодых на брачную постель, а поутру убирает ее.). 
  - К слову пришлось, сударь ты мой, ПетрСтепаныч, к слову пришлось, потому и сказала,- умильно проговорила мать Таисея.- А в заправские свахи как чернице идти?.. Только вас почитаючи и вашего дядюшку Тимофея Гордеича, наших великих благодетелей, я по глупому своему разуму так полагаю, что, ищи ты, сударь мой, аль не ищи себе хорошей невесты по всему свету вольному, навряд такую найдешь, как Дуняша Смолокурова. Правду тебе сказываю. Девица по всему распрекрасная, кого хочешь спроси... Право, женись-ка на ней, Петр Степаныч! Не вспокаешься! 
  - Не в примету мне что-то она,- небрежно молвил Самоквасов и неправду сказал. 
  В часовне всю службу издали на нее зарился и после того не раз взглядывал на красавицу. Думал даже: "Не Фленушке чета, сортом повыше!" Но не заговори про Дуню мать Таисея, так бы это мимо мыслей его и пролетело, но теперь вздумалось ему хорошенько рассмотреть посуленную игуменьей невесту, а если выпадет случай, так попытать у ней ума-разума да приглядеться, какова повадка у красавицы. 
  - А как же насчет читалки-то? - спросил Петр Степаныч, желая свести Таисею на иной разговор. 
  - Дело слажено,- ответила мать Таисея.- Готова, сударь мой, готова, седни же отправляется. Так матушка Манефа решила... На отправку деньжонок бы надо, Петр Степаныч. Покучиться хоть у ней же, у матушки Манефы. Она завсегда при деньгах, а мы, убогие, на Тихвинскую-то больно поиздержались. 
  - Сколько надо? - спросил Самоквасов, раскрывая бумажник. 
  - Да рубликов бы десятка полтора али два, а если милость будет, так и побольше. Надо справить девицу по-хорошему. Каков дом, такова и обрядня (Обрядня - женское хозяйство, женский обиход - платье, белье и пр., также все до стряпни относящееся. ), а она вишь в какой дом-от поступает,- прищурясь и с сладкой улыбкой глядя на туго набитый бумажник Петра Степаныча, говорила мать Таисея. Так блудливый, балованный кот смотрит на лакомый, запретный кус, с мягким мурлыканьем ходя тихонько вокруг и щуря чуть видные глазки. 
  - Извольте получать,- сказал Самоквасов, положив на стол три красненьких и пододвинув их рукой к игуменье. 
  Быстро с места поднявшись и деньги приняв, отвесила низкий-пренизкий поклон мать Таисея. 
  - Благодарим покорно, родимый ты мой Петр Степаныч,- заговорила она сладеньким голосом.- Благодарим покорно за ваше неоставление. Дай вам, господи, доброго здравия и души спасения. Вовеки не забудем вашей любви, завсегда пребудем вашими перед господом молитвенницами. 
  - Сегодня пошлете девицу-то? - спросил Петр Степаныч. 
  - Сегодня ж отправим,- ответила мать Таисея.- Я уж обо всем переговорила с матушкой Манефой. Маленько жар свалит, мы ее и отправим. Завтра поутру сядет на пароход, а послезавтра и в Казани будет. Письмо еще надо вот приготовить и все, что нужно ей на дорогу. Больно спешно уж отправляем-то ее. Уж так спешно, так спешно, что не знаю, как и управимся... 
  - Кого отправляете? - спросил Самоквасов. 
  - А Устинью Московку, коли знаете у Манефиных,- отвечала мать Таисея.- Хорошая девица, искусная, завсегда в хороших домах живала, всякие порядки может наблюдать. Годов никак с пять в Москве у купцов выжила, оченно довольны ею оставались. Худую к таким благодетелям, как вы, не пошлем, знаем, какую девицу к каким людям послать. И держит вокруг себя чистенько, и в беседе когда случится речистая, а насчет рукоделья ее тоже взять. А уж насчет псалтыря нечего и говорить - мало бывает таких читалок. Останетесь довольны, заверяю вас, Петр Степаныч, что останетесь довольны... Так и дяденьке отпишите: хорошую, мол, девицу мать Таисея в читалки к нам посылает. 
  - Бойка никак она? - заметил Самоквасов. 
  - Бойка, сударь, точно что бойка, потому что молода, не упрыгалась. Оттого и бойконька,- сказала мать Таисея.
  -Это уж завсегда так, до чего ни доведись... Возьми хоть телушку молоденькую - и та не постоит на месте, все бы ей прыгать да скакать, хвост подымя. А оттого, что молода!.. Так и человека взять, сударь ты мой, Петр Степаныч, молодость-то ведь на крыльях, старость только на печи!.. О-хо-хо-хо-хо!.. А вам бы на счет Устиньи, батюшка, не сумлеваться - отведет свое дело, как следует... Потому девушка строгая, ни до какого баловства еще не доходила, никаким мотыжничеством не занималась, а насчет каких глупостей - ни-ни. А молода, так это не беда - молодая-то сносливей да работнее. Старую послать не хитрое б дело, нашлось бы таких и в нашей обители, не стала б я чужим кланяться, да вам-то несподручно было бы с ней. Старому человеку надобен покой, потому что стары-то кости болят, ноют, а в старой крови и сугреву нет. Где старухе годову свечу выстоять. На всяку работу, каку ни возьми, Петр Степаныч, кто помоложе, тот рублем подороже. Так-то, сударь мой, так-то, родной! 
  - Да я ничего, я только так... К слову пришлось,- молвил Самоквасов.- По мне ничего, что бойка - на молодую-то да на бойкую и поглядеть веселее, а старуха что? Только тоску на весь дом наведет. 
  - Ой ты, баловник, баловник! - усмехнулась мать Таисея.- Не любишь старух-то, все бы тебе молодых! Эй, вправду, пора бы тебе хорошую женушку взять, ты же, кажись, мотоват, а мотоват да не женат, себе же в наклад. Женишься, так на жену-то глядючи, улыбнешься, а холостым живучи, на себя только одного глядя, всплачешься. 
  - А воля-то молодецкая, матушка? Разве не жалко с ней расставаться?- бойко, удало сказал Петр Степаныч. 
  - Холостая воля - злая доля,- молвила Таисея.- Сам господь сказал: "Не добро жити человеку единому". Стало быть, всякому человеку и надобно святой божий закон исполнить... 
  - А тебя, матушка, взять и всех ваших матерей и белиц... Не исполнили же ведь вы закону, не пошли замуж,- весело усмехаясь, подхватил Самоквасов. 
  - Наше дело, Петр Степаныч, особое,- важно и степенно молвила мать Таисея.- Мы хоша духом и маломощны, хоша как свиньи и валяемся в тине греховной, обаче ангельский образ носим на себе - иночество... Ангелы-то господни, сам ты не хуже нашего знаешь, не женятся, не посягают... Иноческий чин к примеру не приводи - про мирское с тобой разговариваю, про житейское... 
  - А может, и я постриг приму, может, и я кафтырь с камилавкой надену?- шутливо промолвил Самоквасов. 
  - Ох ты, инок! - засмеялась мать Таисея.- Хорош будешь, неча сказать!.. Люди за службу, а ты за те стихеры, что вечор с Патапом Максимычем пел. 
  - Остепенюсь! Не нарадуешься тогда, на такого инока глядючи,- с громким смехом молвил Петр Степаныч. 
  - А ты лучше женись да остепенись, дело-то будет вернее,- сказала на то Таисея.- Всякому человеку свой предел. А на иноческое дело ты не сгодился. Глянь-ко в зеркальце-то, посмотри-ка на свое обличье. Щеки-то удалью пышут, глаза-то горят - не кафтырь с камилавкой, девичья краса у тебя на уме. 
  - Да ты, матушка, в разуме-то у меня глядела, что ли? - с веселой усмешкой промолвил Петр Степаныч. 
  - Глядеть, сударь, я в твоем разуме не глядела,- ответила мать Таисея,- а по глазам твои мысли узнала. До старости, сударик мой, дожила, много на своем веку людей перевидала. Поживи-ка с мое да пожуй с мое, так и сам научишься, как человечьи мысли на лице да в глазах ровно по книге читать... А вправду бы жениться тебе, Петр Степаныч... Что зря-то болтаться?.. Чем бы в самом деле не невеста тебе хоть та же Дуня Смолокурова? Сызмальства знаю ее, у нас выросла; тихая росла да уважливая; сыздетства по всему хороша была, а уж умная-то какая да покорная, добрая-то какая да милостивая!.. Право слово!..
  Бывало, родитель гостинцев к празднику ей пришлет, со всеми-то она, белая голубушка, поделится, никого-то не забудет, себе, почитай, ничего не покинет, все подружкам раздаст. А как стала она подрастать, упросила родителя привозить ей с ярмарки ситчику, холстиночки, платочков недорогих и всех-то, бывало, бедных сирот обделит. Да все ведь по тайности, чтоб люди не знали... Много за нее молельщиков перед господом было... Хорошая девица, хорошая!.. Таких только поискать! 
  Пришел Семен Петрович. Встал он задолго прежде названного хозяина и успел уж проведать Василья Борисыча. Нашел его в целости: спал таким крепким сном, что хоть в гроб клади. 
  Мать Таисея, еще раз поблагодаривши Самоквасова за три красненькие, пошла хлопотать по отправке Устиньи Московки. 
  - Что, Сеня?.. Трещит в голове? - спросил Самоквасов. 
  - Совсем разломило,- ответил Семен Петрович.- Похмелье хуже лихоманки. Беда!.. С ног даже бьет. 
  - Не полечиться ли? - молвил Петр Степаныч, доставая из чемодана баклажку. 
  - Можно,- весело улыбнувшись и потирая руками, сказал Семен Петрович. 
  - Таисея потчевала меня сорокатравчатой... Дурака нашла, стану я пить ихнюю дрянь, как в баклажке есть еще померанцевая,- смеялся Петр Степаныч, наливая стаканчики. 
  Опохмелились. Немного погодя, еще пропустили померанцевой. 
  - Чаю не хочешь ли? - спросил Самоквасов. 
  - Чай мне не по нутру, было бы винцо поутру,- отшутился Семен Петрович.- Разве с постными сливками? 
  Постных сливочек из дорожного погребца достали и выпили по хорошему пуншику. Оправясь тем от похмелья, пошли из светлицы вон: Семен Петрович караулить Василья Борисыча, Самоквасов от нечего делать по честным обителям шататься, да на красных девушек глазеть. 
  Побывал у Глафириных, побывал и у Жжениных, побеседовал с матерями, побалясничал с белицами. Надоело. Вспало на ум проведать товарищей вчерашней погулки. Проходя к домику Марьи Гавриловны мимо Манефиной "стаи", услышал он громкий смех и веселый говор девиц в горницах Фленушки, остановился и присел под растворенным окном на завалинке. 
  Слушает - Никитишна сказку про Ивана-царевича сказывает. Слышит, как затеяла она, чтоб каждая девица по очереди рассказывала, как бы стала с мужем жить. Слышит, какие речи говорят девицы улангерские, слышит и Фленушку. 
  В жар его бросило, крупными каплями пот на лбу выступил... И наедине резко говаривала с ним Фленушка насчет замужества, но таких речей не доводилось ему слыхать от нее. "Так вот какова ты! - думает он сам про себя.- Да от этакой жены прямо в петлю головой!.. А хороша, шут ее побери - и красива, и умна, и ловка!.. Эх, Фленушка, Фленушка!.. Корнями, что ли, обвела ты меня, заколдовала, что ли, злодейка, красотой своей! И рад бы не думать про нее, да думается!.. Да не врешь ли ты, Фленушка?.. Из удали, из озорства не хвастала ли ты перед подругами?.. Да нет. Ведь и мне, хоть не теми словами, а то же в последний раз говорила.- За шутку принимал, а выходит, то не шутка была... Ах, Фленушка, Фленушка!" 
  И в раздумье не слыхал он, что сказала Прасковья Патаповна. 
  Нежный, тихий говор, журчанью светлого ключа подобный, певучие звуки нежной девичьей речи вывели Самоквасова из забытья. С душевной усладой слушал о Дуню Смолокурову, и каждое слово ее крепко в душе у него залегло. 
  "Вот так девушка!" - подумал он. И вспомнились слова Таисеи. 
  Замеченный Аграфеной Петровной, быстро вскочил Самоквасов с завалины и еще быстрее пошел, но не в домик Марьи Гавриловны, где уж раздавались веселые голоса проснувшихся гостей, а за скитскую околицу. Сойдя в Каменный Вражек, ушел он в перелесок. Там в тени кустов раскинулся на сочной благовонной траве и долго, глаз не сводя, смотрел на глубокое синее небо, что в безмятежном покое лучезарным сводом высилось над землею. Его мысли вились вкруг Фленушки да Дуни Смолокуровой. 
  
  * * *
  
  - Скучно тебе, моя милая,- говорила Аграфена Петровна Дуне Смолокуровой.- Все девицы разошлись, кто по гостям, кто по делам. Не пойти ль и нам на травке полежать, цветочков порвать? 
  С охотой согласилась Дуня, и обе, знакомой тропинкой спустившись в Каменный Вражек, пошли в перелесок. Выбрали там уютное место, по сочной траве платки разостлали и сели. 
  - Посмотрю на тебя я, Дунюшка, какая ты, стала неразговорчивая,- так начала Аграфена Петровна.- А давно ль, кажется, как жили мы здесь у тетушки, с утра до ночи ты соловьем заливалась... Скажи по душе, по правде скажи мне по истинной, отчего такая перемена сталась с тобой? Отчего, моя милая, на слова ты скупа стала? 
  - В те поры, как жила я у матушки Манефы, была я дитя неразумное,- отвечала Груне Авдотья Марковна.- Одно ребячье было на уме, да и смысл-от ребячий был. А теперь,- со светлой улыбкой она промолвила,- теперь уж вышла я из подростков. Не чужими, своими глазами на свет божий гляжу... 
  - Что ж? - спросила Аграфена Петровна, когда Дуня вдруг оборвала речь.- Неужто белый свет успел надокучить тебе? 
  Помолчала Дуня и, припав лицом к плечу Аграфены Петровны, сказала: 
  - А вспомни-ка, что ты мне в ту пору часто говаривала. "В море туманы, в мире обманы" - таковы были речи твои. Не могла я тогда вместить твоих слов, а теперь каждый день тебя поминаю. Да, истину ты говорила мне: одни обманы на свете, правды в людях нет. Все на кривде: в торговом ли деле, в домашнем, или в другом каком. А на языке у каждого правда - всяк ее хвалит, да не всяк хранит, всяк ее ищет, а никто не творит... Претит душе моей неправда. Тяжело видеть, что вижу. А помочь ни силы нет, ни уменья. Зачнешь говорить, на смех подымут, ну и молчишь... Оттого малословна и стала я. Никому про то я не говаривала, тебе одной открылась. Пробовала тятеньке сказать - смеется. "Ты еще молода, говорит, поживешь подольше, уходишься". Призадумалась Аграфена Петровна. 
  - Мир во зле лежит, и всяк человек есть ложь,- она молвила.- Что делать, Дунюшка! Не нами началось, милая, не нами и кончится. Надо терпеть. Такова уж людская судьба! Дело говорил тебе Марко Данилыч, что ты молоденька еще, не уходилась. Молодой-от умок, Дунюшка, что молодая брага - бродит. Погоди, поживешь на свете, притерпишься. 
  - Что это за жизнь? И зачем родились мы на свет? - тихим голосом плакалась Дуня. 
  - Власть господня на то,- строго промолвила Аграфена Петровна.- Не нам судить о том, что небесный отец положил во власти своей и печатью тайны от нас запечатал! Грех великий испытывать создателя! 
  - Знаю это, знаю, сердечная моя, милая,- припадая к плечу Аграфены Петровны, говорила Дуня.- Да что ж делать-то мне? Нехотя согрешишь. Тошненько в такой жизни!.. Измаялась я! 
  - Вот что скажу я тебе, Дунюшка,- улыбаясь светлой улыбкой, молвила Аграфена Петровна.- Знаю, отчего такие мысли бродят у тебя, отчего тошно тебе на свет вольный глядеть... Знаю и лекарство, чем исцелить тебя. 
  - Чем? - быстро откинувшись от плеча Аграфены Петровны, спросила Дуня. 
  - То колечко, что Марко Данилыч тебе подарил, надо отдать поскорее,- с улыбкой, полной любви, сказала Аграфена Петровна. 
  Спрятала Дуня запылавшее личико на груди ее. Ни слова сама. 
  - Скажи по правде, не утай от меня,- продолжала Аграфена Петровна, нежно целуя девушку в наклоненную головку.- Есть на примете кто? 
  - Ведь я же сказала тебе... Стану разве скрываться? Перед тобой раскрыта душа моя,- чистым, ясным взором глядя в очи Аграфены Петровны, молвила Дуня.- Были на минуту пустые мысли, да их теперь нет, и не стоит про них поминать... 
  - Молись же богу, чтоб он скорей послал тебе человека,- сказала Аграфена Петровна.- С ним опять, как в детстве бывало, и светел и радошен вольный свет тебе покажется, а людская неправда не станет мутить твою душу. В том одном человеке вместится весь мир для тебя, и, если будет он жить по добру да по правде, успокоится сердце твое, и больше прежнего возлюбишь ты добро и правду. Молись и ищи человека. Пришла пора твоя. 
  - Мудрены твои речи, Грунюшка, не понять мне их. Но ты любишь меня, а ложь никогда с языка твоего не сходила. Верю тебе, верю, моя добрая, милая Грунюшка! - говорила Дуня, осыпая поцелуями Аграфену Петровну. 
  - Молись же! - молвила ей Аграфена Петровна. 
  -Буду молиться,- ответила Дуня.- И вот что... придется по мысли мне человек, без совета твоего за него не пойду... Ты больше меня знаешь людей, поглядишь на него и скажешь - таков ли он, какого мне надо... Скажешь?.. Скажешь, Грунюшка?.. Посоветуешь?..  
  - Ну, ладно, ладно,- с ясной улыбкой молвила Аграфена Петровна.- Пиши, нарочно приеду, а на свадьбе, пожалуй, и в свахи пойду. 
  - Не в свахи, а вместо матери,- перервала ее Дуня.- Не привел господь матушке меня вырастить. Не помню ее, по другому годочку осталась. А от тебя, Грунюшка, столь много добра я видела, столько много хороших советов давала ты мне, что я на тебя как на мать родную гляжу. Нет, уж если бог велит, ты вместо матери будь. 
  - Ладно, хорошо,- с горячим поцелуем ответила Аграфена Петровна.- А вот что, Дунюшка, как до свадьбы-то нас с тобой до костей перемочит?.. А?..- сказала она, взглянув на небо.- За разговорами нам не в примету, что тучка набежала... Чу, гремит!.. Побежим-ка скорей, чтоб гроза не застала... И спешным шагом пошли из лесочка. 
  
  
  * * *
  
  Выпала же Петру Степанычу на черствые именины такая доля: целый день с утра до вечера Иваном-царевичем быть. Невзначай подслушав сокровенные речи девиц белоликих, ненароком узнал и тайные думы той, о которой стал призадумываться. 
  Фленушкины речи всеми сидевшими с нею приняты были за сущую правду. На завалине сидя, от слова до слова слышал их Самоквасов. Но как было угадать ему, что Фленушка нарочно взводит на себя небывальщину, заметя его под окном, с хитрою мыслью в нем любовь остудить? Ровно осенняя ночь, стало темно у него на душе. Но как иногда яркий солнечный луч проницает меж туч черно-сизых, так и теперь перед очами его омраченной души девственной прелести полный величаво вставал светозарный образ Дуни, и разумные, скромные речи ее слово за слово вспадали на память ему и, ровно целебный бальзам, капля за каплей в разбитое сердце лились... 
  На завалинке сидя, в первый раз услыхал он голос ее, и этот нежный певучий голосок показался ему будто знакомым. Где-то, когда-то слыхал он его и теперь узнавал в нем что-то родное. Наяву ли где слышал, во сне ли - того он не помнит. Сходны ли звуки его с голосом матери, ласкавшей его в колыбели, иль с пением ангелов, виденных им во сне во дни невинного раннего детства, не может решить Петр Степаныч. 
  Буря в душе закипела, когда Фленушкины речи коснулись слуха его, и вдруг будто ангел мирный, небесный крылом благодатным ту бурю покрыл... Дуни слова тихий покой на его разъяренную душу навеяли. 
  Полон дум придя в перелесок, долго лежал на траве благовонной, долго смотрел он на вечно прекрасную, никогда ненаглядную лазурь небосклона. Мысли менялись, роились. То с болью в сердце вспоминал обманную Фленушку, то чистую сердцем, скромную нравом Дуняшу... 
  Вдруг шорох в траве и шелест кустов. Кто-то идет в перелесок. Радостью облило сердце его, когда опознал он голоса. Аграфена Петровна с Дуней сели от него недалеко, он притаился в кустах, лежал недвижим и безмолвен и от слова до слова выслушал весь разговор...
  И когда, грозы испугавшись, они удалились, Петр Степаныч долго еще лежал на траве... Ливмя лил дождь, шумно клонились вершины высокоствольных деревьев, оглушительный треск и раскаты громовых ударов не умолкали на небе, золотые, зубчатые молнии то и дело вспыхивали в низко нависших над землею тучах, а он недвижимо лежал на месте, с которого только что Дуня сошла, не слыша ни рева бури, ни грома, ни шума деревьев, не чувствуя ливня, не видя ярко блещущих молний... 
  Быстро промчалась гроза, солнце вновь засияло в безоблачной тверди небесной, деревья, кусты и трава оживились, замолкшие птички громко запели в листве древесной, а Петр Степаныч все лежал на мокрой траве в перелеске, вспоминая каждое слово пленительной Дуни. 
  
  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  
  Гости один за другим разъезжались... Прежде всех в дорогу пустился удельный голова с Ариной Васильевной. Спешил он пораньше добраться домой, чтоб на ночь залечь во ржах на любимую перепелиную охоту. Поспешно уехал и Марко Данилыч с дочерью. Поехал не прямо домой: ожидая с Низовья рыбного каравана, решил встретить его на пристани, кстати же в городе были у него и другие дела. 
  Пока на прощанье пили чай у Манефы, Самоквасов сидел у окна рядом с Марко Данилычем и угодничал перед ним, стараясь ему полюбиться. В том он успел. Еще поутру Марко Данилыч, говоря с Патапом Максимычем, много хвалил вчерашнего именинника. Теперь Самоквасов свел разговор с Смолокуровым на дела свои, рассказал, сколько у них всего капиталу, сколько по смерти затворника-прадеда надо ему получить, помянул про свое намеренье вести от себя торговлю по рыбной части и просил не оставить его добрым советом. Рад был Марко Данилыч и подробно стал объяснять ему рыбное дело. Внимательно слушал его Самоквасов, впиваясь глазами в красавицу дочку, что сидела напротив отца, рядом с Аграфеной Петровной. 
  Видя, как почтительно, с каким уваженьем ведет себя перед Марком Данилычем Самоквасов, замечая, что и родитель говорит с ним ласково и с такой любовью, что редко с кем он говаривал так, Дуня почаще стала заглядывать на Петра Степаныча, прислушиваясь к речам его. Слышит - он говорит про наследство. 
  - Я один, как перст, а у дяди куча детей, ему деньги нужнее. Одна голова не бедна, а бедна, так одна. С меня и четверти дедова именья достаточно, пусть другая четверть двоюродным сестрам пойдет. Девушки они хорошие, добрые. Мне одному всего не изжить. 
  "Он добрый",- подумала Дуня и с удвоенным вниманьем слушала его речи. 
  - Что не дело, то не дело,- молвил в ответ Петру Степанычу Смолокуров.- Деньгами зря не сорят... Самому пригодятся... Не век одиноким вы проживете, и вам пора-время придет... 
  Говоря о рыбном промысле, Марко Данилыч, как и поутру, заметил, что с астраханскими рабочими надобно ухо держать востро. 
  - Мошенник народ,- сказал он.- Много уменья, много терпенья надобно с ними иметь! С одной стороны - народ плут, только и норовит обмануть хозяина, с другой стороны - урезный пьяница. Страхом да строгостью только и можно его в руках держать. И не бей ты астраханского вора дубьем, бей его лучше рублем - вычеты постанови, да после того не спускай ему самой последней копейки, всяко лыко в строку пускай. И на того не гляди, что смиренником смотрит. Как только зазнался который, прижми его при расчете. 
  - Простите вы меня, Марко Данилыч,- вспыхнув немного, сказал Самоквасов.- Откуда же правде в народе быть, когда мы станем неправдой его обижать? 
  - Поживете, сударь мой Петр Степаныч, с мое, узнаете ихнюю правду! Вор народ, одно слово вор... Страху не стало, всякий сам себе в нос подувает,- сказал Смолокуров, отирая лоб от крупного пота после пятой или шестой чашки чая. 
  "И добрый и за правду стоит!" - блеснуло в голове Дуни, и склонилась она к плечу Аграфены Петровны и что-то тихонько сказала ей; ясной улыбкой улыбнулась Аграфена Петровна и пристально поглядела на Петра Степаныча. 
  Речь зашла о прадеде Самоквасова. По спросу Марка Данилыча, рассказал Петр Степаныч, что знал про него, как был он атаманом разбойников, а потом строгим постником и как двадцать годов не выходил на свет божий из затвора. 
  - Мутит мне душу это наследство,- промолвил он, кончая рассказ.- Как подумаешь, что взято оно с разбою, полито кровью, боязно станет его получать.

Другие авторы
  • Бобылев Н. К.
  • Тимковский Николай Иванович
  • Кронеберг Андрей Иванович
  • Щеголев Павел Елисеевич
  • Гофман Эрнст Теодор Амадей
  • Киплинг Джозеф Редьярд
  • Дитмар Карл Фон
  • Пальмин Лиодор Иванович
  • Макаров Петр Иванович
  • Ильин Сергей Андреевич
  • Другие произведения
  • Бердников Яков Павлович - Стихотворения
  • Михайловский Николай Константинович - Об отцах и детях и о г-не Чехове
  • Добролюбов Николай Александрович - Роберт Овэн и его попытки общественных реформ
  • Кривенко Сергей Николаевич - Газетное дело и газетные люди
  • Стасов Владимир Васильевич - В. В. Стасов: биографическая справка
  • Одоевский Владимир Федорович - Деревянный гость, или сказка об очнувшейся кукле и господине Кивакеле
  • Андреев Леонид Николаевич - Елеазар
  • Надеждин Николай Иванович - Летописи отечественной литературы
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - О смерти Поплавского
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Песни Т. м. ф. а... Елисавета Кульман. Фантазия. Т. м. ф. а...
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (27.11.2012)
    Просмотров: 511 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа